Игры мажоров. Развратить заучку

И ректор… сдался.

И вот я здесь.

В административном здании я практически мгновенно нахожу кабинет главного врача. Но там оказывается пусто. Я сажусь на диванчик напротив таблички с именем маминого брата и просто жду.

Проходит несколько минут, и я вижу высокую фигуру дяди и тут же подскакиваю на ноги.

— Васена, привет! — расплывается он в улыбке, завидев меня.

— Здравствуйте, дядь Юр!

Я, как в детстве, подпрыгиваю на ноги и, приближаясь к нему, сначала поворачиваюсь спиной, чтобы он дернул меня за хвостик, а затем ныряю к нему в объятия в широко расставленные руки, мгновенно чувствуя себя здесь как дома.

Мамин старший брат всегда был для меня примером не только специалиста, который действительно помогает другим, но и того, каким мужчиной нужно быть. Он всегда и во всем меня поддерживал и порой верил в меня даже больше, чем я сама. А его рассказы о работе приводили меня в какой-то практически священный трепет. Поэтому я всегда знала, чем хочу заниматься.

— Мне кажется или ты еще подросла с нашей последней встречи? — рассматривает он меня, держа за плечи на вытянутых руках.

— Я больше не расту, — смеюсь.

— Да? А ведь я тебя помню вот такой… — как обычно, шутит, приближая друг к другу большой и указательный пальцы, сокращая между ними расстояние.

— Это было тыщу лет назад!

— А кажется, что вчера. Ну, как настрой?

— Боевой!

— Ну, мы здесь не для войны, — продолжает улыбаться. — Но нервы нужны железные. Пойдем, я покажу тебе, где тебе предстоит работать.

Он ведет меня по коридорам, рассказывая о центре.

— Здесь у нас реабилитация строится на трех основных направлениях, — говорит дядя Юра, показывая на схему на стене. — Первое — медицинское: детоксикация, купирование абстинентного синдрома, восстановление физического здоровья. Второе — психотерапевтическое: индивидуальная и групповая терапия, работа с причинами зависимости. Третье — социальное: ресоциализация пациентов, помощь в возвращении к нормальной жизни.

— Без последнего пункта все остальное теряет смысл, — произношу.

— Именно, — кивает он. — Можно вычистить организм, можно проработать психологические триггеры, но, если человек не умеет жить без веществ, без старых привычек, без токсичного окружения... — он разводит руками, — все возвращается на круги своя. Поэтому мы учим их буквально всему: выстраивать режим, находить новые увлечения, говорить “нет”. Полное выздоровление возможно только тогда, когда мы убираем первопричины зависимости, а не просто чистим организм. Поэтому подход у нас комплексный. И строгий, — добавляет он, показывая на камеры по углам коридора. — Первые две недели — полная изоляция. Телефоны, планшеты, ноутбуки — все изымается. Связь с внешним миром только через стационарный телефон под присмотром персонала.

— Как в тюрьме, — говорю невольно.

— Нет, — качает он головой. — В тюрьму отправляют наказывать. Сюда же люди приходят за помощью. Или, как часто бывает, их привозят родственники, — в его голосе появляется грусть. — Но без желания самого пациента выздоровление невозможно.

Мы идем дальше. Он показывает мне столовую, кабинеты для индивидуальной терапии, небольшой спортзал, комнату для групповых занятий. Я стараюсь запомнить каждую деталь, каждый уголок этого места, которое для многих становится последним шансом.

— А это наш пост медсестер, — он указывает на стойку с мониторами. — Круглосуточное наблюдение.

— Всегда кто-то дежурит?

— Всегда, — кивает. — Особенно важно — ночью. Бывают срывы, попытки побега, а иногда и... — он не договаривает, но я понимаю.

И нельзя допускать того, чтобы пациенты совершили непоправимое.

Я проглатываю ком в горле.

— Это у нас изолятор для буйных и комната временного пребывания для новых пациентов, — он ведет меня по коридору в левое крыло. — Сюда мы приводим людей, когда их только доставили. Пока врачи оформляют документы, они ждут здесь.

Я заглядываю в маленькое окошко. Внутри пусто.

— А сегодня у вас есть новенькие?

— Один, — дядя Юра поправляет очки. — Он уже прошел первичный осмотр.

Мы проходим дальше.

— А это что за дверь? — спрашиваю, заметив массивную металлическую дверь в конце коридора.

— Главный пост охраны. Оттуда управляют замками и камерами. Без карточки из здания не выйти.

— И чтобы попасть в палаты?

— Тоже только по карточкам, — кивает он. — У каждого сотрудника свой уровень доступа. У тебя — пока только в административную зону и учебные классы, где ты будешь помогать с документами и наблюдать за работой специалистов.

Я киваю, стараясь запомнить все.

Мы выходим в другое крыло, и дядя Юра показывает кабинет, где мне предстоит работать. Стол, компьютер, стопки папок.

— Здесь ты будешь помогать с документацией, — он открывает папку. — Истории болезней, первичные заключения, планы терапии. Все под моим контролем, конечно. Тебе нужно научиться оформлять это правильно, такова часть работы.

— А что-то еще? — спрашиваю, стараясь, чтобы голос не звучал слишком нетерпеливо.

— Конечно, — он улыбается. — Я прикреплю тебя к старшему специалисту. Будешь присутствовать на групповых занятиях, наблюдать за индивидуальной терапией, помогать с простыми тестами. Со временем — если покажешь себя — можешь попробовать проводить диагностические беседы под присмотром.

— Серьезно? — не верю своим ушам.

— Серьезно. Ты пришла сюда учиться, а не чаи гонять. Но, — он поднимает палец, — без самодеятельности. Только то, что разрешит куратор. И никаких личных контактов с пациентами вне терапии.

— Конечно, — киваю. — Об этом не может быть и речи!

Это именно то, ради чего я сюда шла.

Внутри все трепещет от предвкушения. Мне не терпится познакомиться с историями болезней пациентов и посмотреть на работу сотрудников центра.

Мы возвращаемся в коридор, и я уже собираюсь задать вопрос о распорядке дня, как вдруг...

Пронзительный звук разрывает тишину.

Резкий. Громкий. До визга в ушах.

Красные лампы на стенах начинают мигать в такт, и у меня сердце ухает вниз.

— Что это? — вскакиваю.

— Пожарная тревога, — дядя Юра меняется в лице. — Сиди здесь. И не выходи.

Он быстро уходит по коридору, а я замираю на месте.

Сердце колотится где-то в горле.

Сигнал не стихает. Мигание красных ламп действует на нервы.

Мне страшно.

Но любопытство сильнее.

Я осторожно выглядываю за угол, но никого не вижу.

В коридоре пусто.

Но где-то вдалеке слышны голоса.

Делаю несколько шагов в их сторону и замираю.

Из дальнего конца коридора выходят двое санитаров. Между ними парень с заведенными за спину руками. Широкие плечи расправлены, голова поднята. Если бы не санитары по бокам, можно было бы подумать, что он здесь главный.

В том, как он идет и держит себя, чувствуется порода и злость.

Скулы напряжены, взгляд тяжелый.

Санитары проходят мимо меня, почти вплотную.

Парень поворачивает голову. И я вижу знакомое до боли лицо, цепенея.

Не может быть!

Это же… Гарик Власов.

Он смотрит на меня в упор.

Наши взгляды перекрещиваются, и мне кажется, что я вижу вспышку в его глазах.

И я не могу прекратить пялиться на него.

— Отойдите, — командует один из санитаров, и я послушно отступаю к стене.

Они проходят мимо.

Но в моей голове не укладывается, что он не в тюрьме, а здесь. И это, наверное, хорошо для него, но для меня это — очень плохие новости…

Глава 12

Стоит Власову скрыться из вида, как сирена внезапно замолкает.

Но я по-прежнему стою не двигаясь, провожая взором след человека, которого никак не ожидала здесь увидеть.

— Василиса, — слышу чей-то голос сквозь шум крови в ушах, сменивший вой сирены.

Медленно оборачиваюсь на голос и вижу перед собой девушку в медицинском костюме.

— Здравствуйте! — говорит она слегка растерянно. — Я — София из процедурного. Меня Юрий Олегович попросил вас провести в приемную и дождаться его.

— А, да, — наконец-то гул в ушах затихает, и я следую за девушкой. — Из-за чего включилась сирена?

— Это, — она бросает на меня взгляд через плечо, удерживая руки в карманах рубашки, — один наш буйный пациент. Поджег урну с мусором.

— Боже! Надеюсь, пламя не успело охватить помещение?

— Нет, — снова ловлю ее профиль и вижу, как она улыбается. — Урна была металлическая. Все обошлось. Да и пациента успели поймать практически сразу.

— И часто у вас такое? — представляю, что каждый день приходится сталкиваться с подобным, и у меня мурашки по коже.

— Этот конкретный пациент бунтует на постоянной основе, — вздыхает София. — Уже две недели здесь, а каждый день выкидывает что-то новенькое. То драку устроит, то медсестре нахамит или закроется в сестринской и спустит в унитаз запасы лекарств. Пытался сбежать, а теперь до поджогов докатился. Думает, если будет буянить, его выгонят.

— А его выгонят? — хочу определить, где находится та самая грань, после которой нет пути назад.

— Его-то? — усмехается она. — Сложные пациенты никому не нужны. Только его отец хорошо платит, и договор у нас такой, что просто так не откажешься. Вот и мается наш персонал. Хотя Юрий Олегович старается каждому помочь, — она понижает голос, — но сегодня, кажется, пациент перешел черту. И теперь его в изолятор отправили.

— И сколько ему там предстоит сидеть?

— Пару дней посидит, подумает. Может, поумнеет.

— Простите, София, можно узнать имя этого пациента… — судя по тому, что я услышала о богатом отце и его щедрых пожертвованиях, на ум приходит только одно имя, — чтобы я знала, с кем имею дело…

— Ах да! Игорь Власов, — тяжело вздыхает она, и меня будто простреливает разрядом тока, потому что это несправедливо! И его вообще тут быть не должно!

— Удобно его отец устроил, — испытываю к этому мерзавцу отвращение, а еще злость, оттого, что он так легко отделался.

— В каком плане? — София останавливается у дверей приемной.

— Ну как же! По его вине погибли люди, а его спрятали в одну из самых лучших клиник страны.

— Подождите… — хмурится она. — Что значит “погибли люди”?

— Ну как же… Две недели назад он, пьяный, попал в аварию. С ним в машине были две девушки, и они погибли, — передаю чужие слова.

Но теперь, глядя на лицо Софии, начинаю жалеть о сказанном, потому что она смотрит на меня с недоумением, и мне хочется провалиться под землю.

— Разве это не так?

— Он действительно попал в аварию под действием веществ. И одна из девушек была в тяжелом состоянии, но сейчас они идут на поправку.

— То есть?..

Не знаю, испытываю я по этому поводу радость или все же горечь оттого, что этого нахала нельзя спихнуть с реабилитации в полицию, лишив персонал клиники очередной головной боли.

— Он никого не убивал? А почему он тогда здесь прячется?

— В том-то и дело, что он не прячется, — вздыхает она. — У этого парня зависимости. И независимо от того, что он издевается над нами, ему прежде всего нужно пройти лечение. Поэтому нужно, чтобы он сам этого захотел. Иначе следующий раз будет не таким везучим и вместо комфортабельного центра он может оказаться в темной и холодной могиле.

Когда дядя Юра все же возвращается и, выпив вместе со мной кофе, отводит меня в кабинет, где хранятся личные дела пациентов, я с замиранием сердца нахожу папку с именем Игоря Власова.

— Сегодня начни знакомиться с личными делами пациентов, — говорит дядя, — Это поможет тебе понять, с кем предстоит работать. И на практике увидишь их состояние и проанализируешь, какие методы могут оказаться более эффективными в их терапии.

— Уже не терпится, — улыбаюсь, сжимая корешок папки и шумно вдыхая и выдыхая.

Главный врач выходит, оставляя меня наедине с десятками историй.

Провожу пальцами по черной безликой обложке с именем человека, которого я презираю каждой клеточкой своей души, и только после этого открываю папку, сразу же встречаясь с дерзким взглядом Власова.

Он не улыбается. Смотрит на меня исподлобья, а в глазах привычный вызов. Будто все вокруг букашки и он один повелевает этим миром.

Во рту пересыхает, потому что я сразу же представляю, как сильно он возненавидит меня, когда поймет, что я в курсе не только его демонов, но и слабостей. На лбу выступает испарина. Я прекрасно понимаю, что как только он выйдет отсюда, то попытается отыграться на мне. И мне становится страшно.

Но я все равно начинаю вчитываться в строчки, изучая особенно тщательно диагноз, результаты его анализов и характеристику.

Получается, что он был под действием не только алкоголя… И здесь он вряд ли очутился по своей воле. Поэтому три месяца принудительного лечения для него покажутся настоящей каторгой.

Закрываю папку и убираю ее на место.

На автомате беру другую папку, читая имя, но даже не запоминая его. Потому что все мои мысли заполнены одним мерзавцем, работа с которым мне покажется адом. Ведь он сделает все, лишь бы саботировать мою стажировку здесь. И я не удивлюсь, если дяде придется отказать мне в практике…

Глава 13

— Здравствуйте! — прохожу в зал для групповой терапии и направляюсь в угол помещения.

За четыре дня, что я прохожу стажировку, сегодня всего лишь второй раз, когда мне удается попасть на групповую терапию, потому что пары, которые я посещаю очно, никто для меня не отменял.

Замечаю, как выпрямляется парнишка, который бросил школу после девятого и два года “искал себя”. Доискался до реабилитационной клиники.

— Здравствуй, Василиса, — приветствует меня Марина Вячеславовна, когда заходит в зал. — Как настроение?

— Спасибо, прекрасное! Мне очень интересно, как будет проходить занятие сегодня и есть ли у пациентов какие-то сдвиги после прошлой терапии.

— Не жди быстрых результатов. Это не про наше дело.

— Я это осознаю, — психологию я выбирала в первую очередь для того, чтобы решить свои проблемы, которые годами копились, и никто, кроме дяди, не пытался мне помочь справиться с ними.

И я, как никто другой, знаю, сколько сил и времени требуется для их решения.

Сейчас передо мной стоит задача научиться помогать другим. Именно для этого я здесь. И надеюсь, что мне удастся хоть немного помочь изменить жизнь кого-то из пациентов.

— Это замечательно, — улыбается женщина. — Обсудим после, хорошо?

— Да, конечно, — улыбаюсь, занимая свое место, и ловлю на себе любопытные взгляды Ивана, старательно делая вид, что не вижу этого.

Делаю пометки в блокноте, а по залу проходятся раздраженные шепотки.

— Явился, пиромант херов, — грубо бросает Сергей, мужчина тридцати пяти лет с нервным срывом после банкротства.

Мне хватает этой фразы, чтобы сердце пустилось галопом.

А когда начинает жечь лоб так, будто кто-то уничтожает меня взглядом, я поднимаю глаза и замираю.

В дверях стоит Власов.

На нем черные спортивные штаны и черное худи с натянутым на голову капюшоном. Правда, вид у него не сказать чтобы свежий. Под глазами темные круги, и кажется, что щеки впали. Изолятор не пошел ему на пользу.

Но эти глаза... Взгляд еще более тяжелый и колючий, чем раньше. Он впивается в меня, как нож.

Я не могу отвести глаз, чувствуя, как учащается пульс и шумит в ушах кровь.

— Игорь, проходи, садись, — голос Марины Вячеславовны звучит спокойно, будто ничего не происходит и здесь не объявился демон в человеческом обличье.

Он проходит в зал не спеша. Медленно, словно делает одолжение. И садится напротив меня. Нас разделяет круг пациентов, но я вижу его, расположившегося так, что его не загораживает ни Марина Вячеславовна, ни пациентка, сидящая с ней рядом.

Я опускаю глаза в блокнот, но пальцы не слушаются. Мои щеки горят, и мне вообще не по себе от простого присутствия этого мажора, не говоря уже о его взорах.

— Сегодня у нас открытое занятие, — терапевт обводит взглядом группу. — У нас снова гость Василиса. Она стажер. Ее присутствие не должно вас смущать.

Никто не отвечает и не произносит шутки про подопытных кроликов на этот раз. И я за это благодарна им.

— Игорь, — она поворачивается к нему. — Ты первый раз на групповой после изолятора. Хочешь поделиться своими впечатлениями о времени, проведенном взаперти?

— Не особо, — отвечает хрипло Власов.

— Ты должен говорить, чтобы мы могли тебе помочь.

— Спасибо, но нет, — он откидывается на спинку стула, засовывая руки в карманы худи. — Я ничего не хочу.

— А я хочу, — подает голос Сергей. — Хочу услышать, что он забыл в нашей клинике? Вон, отец ему любой центр за границей оплатит. Зачем он нам? Чтобы посмеяться над нами?

— Сергей, — мягко останавливает его психологиня.

— А что? Я не прав? — не унимается тот. — Такие, как он, не лечатся. Им лишь бы понтоваться и развлекаться. Мусор поджигать, драки устраивать.

Гарик молчит и сверлит взглядом Сергея.

— Закончил? — спрашивает тихо.

— Нет, — заводится тот. — Ты здесь никого за людей не считаешь. Я видел, как ты на медсестер смотришь. Как на мусор.

— Отвали от меня, — Гарик подается вперед, и его глаза становятся будто черными. — Ты меня не знаешь. И ни хера не знаешь о моей жизни.

— А что там знать? Папенькин сынок...

— Заткнись, — рявкает Гарик так, что я вздрагиваю.

Сергей замолкает. Но вряд ли потому, что испугался.

Марина Вячеславовна поднимает руку.

— Хватит, — говорит она спокойно. — Игорь, ты хотел бы ответить что-то о причине, по которой тебя заперли в изоляторе?

— Нет, — он отворачивается к окну.

Занятие продолжается. Высказываются другие пациенты. Иван рассказывает, что не спит третьи сутки. Серафима плачет, что не может заставить себя есть больше. Но есть и позитивные истории. Андреа, красивая смуглая девушка, идет на поправку и рассказывает нам о своем увлечении живописью.

Я все записываю, стараясь пока не анализировать и оставить это на потом.

Мне приходится прикладывать усилия, чтобы не смотреть на Гарика. Потому что он, кажется, не сводит с меня глаз.

Когда занятие заканчивается, я быстро поднимаюсь на ноги и направляюсь к выходу.

— Вяземская, — останавливает меня низкий голос.

Я оборачиваюсь. И вижу Власова, что приближается ко мне.

— Что ты здесь делаешь? — подходит он, едва ли не шипя мне в лицо.

— Стажируюсь, — отвечаю сухо.

— Стажируешься, — усмехается. — А папа знает, что его дочка общается с наркоманами и психопатами?

— Это моя будущая профессия — помогать людям в беде.

— Не припомню в нашем универе такой специализации.

— Это, — прокашливаюсь, чувствуя себя неуютно в его компании, — второе образование.

Власов молчит, сжимая челюсти так, будто сдерживается от чего-то.

— За мной шпионишь?

— Я не шпионю, я наблюдаю.

— Один хер, — бросает он резко. — Свалила бы ты отсюда.

— С чего это? Я хотела попасть именно сюда на стажировку, и я здесь останусь. Нравится тебе это или нет.

Игорь играет желваками.

— Узнаю, что сливаешь про меня инфу, — и тебе даже папочка не поможет, — наклоняется ко мне так, чтобы слышала его угрозу только я.

— Не весь мир крутится вокруг тебя, — вспыхиваю как спичка. — Здесь есть куда более интересные случаи.

— Вот и изучай эти свои случаи. А от меня держись подальше, — он окидывает меня ледяным презрением.

— Власов! — окликает его медсестра. — Медикаменты!

Игорь еще пару мгновений пытается уничтожить меня глазами, а затем, усмехнувшись, бросает:

— Ты здесь не выживешь, Ржавая. Обещаю, — и направляется в процедурный кабинет.

Глава 14

Гарик

— Я не хочу здесь находиться, — говорю, глядя прямо в глаза отцу.

— Почему? Ты же даже здесь умудряешься создавать мне проблемы. Разве это не твое любимое занятие? — не отводит взгляда, в ответку припечатывая своим.

— Пап, уже почти три недели прошло. Я все понял. Забери меня отсюда.

— Исключено. Ты не прошел полный курс терапии.

— Бля! — нутро опаляет злостью. — Я что, по-твоему, конченый? Ты бы видел, какие тут…

— У тебя есть проблемы, Игорь. И до тех пор, пока ты не пройдешь полный курс, я тебя никуда не заберу.

— Зачем? — вспыхиваю, не в силах бороться с чувством вселенской несправедливости и с трудом контролируемой злостью. — Ты хотел мне преподать урок. Я все понял. Бросаю пить, курить. Сяду за диплом…

— Кстати, о дипломе, — прерывает меня отец, снова демонстрируя, что мое мнение его ни хера не волнует. — Его писать ты можешь и здесь.

— Чего? — кажется, что мне послышалось. — Ты гонишь, что ли?

— Ты бы выбирал выражения, сынок. А то, глядишь, и срок реабилитации может затянуться.

Сейчас в глазах отца появляется что-то такое, от чего у меня во рту пересыхает. Судя по тому, что он и правда не торопится меня отсюда достать, похоже, он настроен решительно. И меня это, сука, бесит до дрожи.

Он давит меня взглядом, а я внезапно понимаю, что, независимо от того, что я ему скажу, он не изменит свое мнение.

Я молчу и, впервые с того момента, как оказался тут, понимаю, что никак не могу повлиять на эту ситуацию. Совершенно. Что бы я ни делал, какую бы дичь ни творил, чтобы меня выпнули под задницу отсюда, отец не позволит этому случиться.

На этот раз он настроен решительно.

Набираю в легкие побольше воздуха и задаю вопрос:

— И что должно произойти, чтобы ты смягчился?

— Все просто, — улыбается отец, опускаясь на лавочку, и смотрит на меня. — Не саботируй лечение, напиши диплом, подумай о том, куда катится твоя жизнь и чем ты планируешь заниматься дальше. И тогда все у нас будет хорошо.

— И все? — усмехаюсь, потому что не помню, когда чувствовал себя настолько же беспомощным, как сейчас. — Сдам диплом, перестану бунтовать — и ты меня простишь?

— Я не держу на тебя зла, Игорь. Я хочу, чтобы ты стал человеком.

— А кто я сейчас, по-твоему? — чувствую, как внутри клокочет ярость.

— Ты — мальчик, который не знает, чего хочет, и прожигает жизнь, потому что боится взрослеть. И думает, что жить будет вечность, наверное.

— Много ты знаешь обо мне, — огрызаюсь. — Я уже не сопливый школьник!

— Ты мой сын, — он встает на ноги, отряхиваясь. — И я хочу, чтобы ты жил, а не существовал. Разве ты не насмотрелся на других? — вглядывается в глаза. — И как, понравилось то, что ты увидел? А я не хочу, чтобы ты стал таким же, как они, понимаешь?

Меня злит, что он будто читает мои мысли и в то же время допускает, будто я могу скатиться до такого.

— А если я не изменюсь?

Отец смотрит на меня долго.

— Тогда ты потеряешь все. Не только деньги. Ты потеряешь себя. А я не хочу хоронить сына, который сам себя убивает. Пришло время брать ответственность за свою жизнь, сын. Лучше это делать сейчас, пока ты еще в начале пути и можешь построить свою жизнь правильно.

— Пап… — во рту пересыхает, когда я вижу, как он смотрит на циферблат ролексов, потому что понимаю: это значит, что ему пора. — А мама, она не придет?

— Мама? — вздыхает отец. — Я запретил ей появляться здесь.

— Почему? — мне неприятно, что он обрубил мне связь с единственным человеком, которому не наплевать на меня.

— Потому что ты манипулируешь ею и ее добротой. И мы с ней решили, что на этот раз тебе требуется пройти этот урок до конца и в одиночестве. Да и пожалей ты уже мать. Столько слез из-за тебя выплакала.

— Но… я же скучаю!

Отец усмехается, а затем хлопает меня по плечу.

— Займись дипломом, сын! До встречи! — он поворачивается и уходит.

А я остаюсь один посреди этого гребаного зимнего сада, клокоча от ярости и обиды, чувствуя себя бесконечно одиноким и никому не нужным… Наверное, всем было бы насрать, если бы я не выжил в той аварии. Так для чего мне стараться?

— Ой, — слышу испуганный возглас.

Оборачиваюсь на него и вижу две рыжие косички, взметнувшиеся в воздухе, прячущиеся за углом.

— Ржавая, а ну, стой!

Ну все! Эта заучка совсем охренела! Мало ей шпионить, так она еще и подслушивает!

Двигаюсь в ее сторону, собираясь преподать урок…

Глава 15

— Стой, кому говорят! — выныриваю за ней, когда ее косички в очередной раз пытаются ускользнуть от меня за поворотом.

Приходится слегка ускориться, но ржавая заучка становится какой-то неуловимой.

Но в любом случае я не позволю ей совсем ускользнуть. Несколько широких шагов — и я хватаю ее за плечо и утягиваю за первую попавшуюся дверь.

— Отпусти меня! — пищит мелкая заноза, отскакивая от меня на пару шагов к стене со стеллажами.

— Не раньше, чем попытаюсь до тебя кое-что донести, — преграждаю ей пути к отступлению.

Мы находимся в полумраке кладовой. Единственный свет здесь — из маленького окошка под потолком, но этого мне хватает, чтобы рассмотреть глаза Ржавой. Они широко распахнуты в испуге и блестят так, словно она готова расплакаться, и это странным образам заставляет меня подвиснуть на них.