Игры мажоров. Развратить заучку

И плевать, как это отразится на его репутации. В конце концов, это не его прокапывают уже второй раз за месяц.

— Ну? Чего молчишь?

— А что я должен сказать?

—Ты, блядь, совсем мозги продымил своей херней и пропил? — нависает над койкой грозовой тучей. — Ладно бы сам убился, у меня стало бы одной головной болью меньше! И ведь был близко к этому! Но ты, сучоныш, в рубашке родился, да? Тебе достались лишь сломанные ребра. Зато твои подружки едва живы остались. Ты же понимаешь, какой это скандал? Одна в реанимации, а вторая с переломом позвоночника!

Во рту пересыхает, и я, блядь, больше не могу смотреть на него. Потому что… я не хотел, чтобы так вышло. Не хотел…

— Сейчас их родители не только по судам нас затаскают, но и всю прессу на ноги поднимут. Ты, щенок, в жизни не рассчитаешься со мной за то, что я разгребаю это дерьмо!

— Я не просил, — выдавливаю.

— Что? — он наклоняется ближе. — Что ты сказал? — и кажется выходит из себя еще сильнее.

От отца буквально веет яростью.

— Говорю, я не просил тебя разгребать за мной! — голос срывается на хрип. — Сам справлюсь, — встречаюсь с его потемневшим от раздирающей злости взглядом и сглатываю, понимая, что еще немного — и здесь может пролиться кровь.

— Сам? — отец усмехается, и в этой усмешке столько презрения, что хочется провалиться сквозь землю. — Ты, малолетний идиот, даже не представляешь, во что вляпался. Девушка с переломом позвоночника. Это не откуп в конверте, это уголовное дело, если родители не согласятся на мировую.

— Думаешь, я не договорюсь? — бросаю небрежно, хотя внутри все сжимается. — Или думаешь, что только ты все умеешь?

Отец замирает, как и выражение его лица. Оно будто каменеет. И только тогда он выпрямляется. Смотрит на меня сверху вниз. И сейчас я вижу в его глазах тот самый холод, что обычно видят его конкуренты и подчиненные. Ноль эмоций, один голый расчет. И я впервые за долгое время чувствую что-то похожее на страх.

— Договоришься, значит? — тихо говорит он. — А знаешь что, Игорь? Я больше не буду за тобой убирать.

— Что?

— Ты слышал. Я устал. Устал от твоих выходок, от пьяных разборок, от аварий, от баб, которые звонят мне и требуют денег в обмен на аборт. Я больше не буду твоим кошельком и решалой.

— Пап…

— Не перебивай! — рявкает так, что кажется, окна звенят. — Ты стал неуправляемым, зависимым… Еще немного — и ты превратишься просто в жалкого торчка! Сегодня ты выписываешься из больницы и завтра едешь в реабилитационный центр “Инсайт”.

— Что? — я пытаюсь приподняться, но ребра простреливает болью. — Ты серьезно?

— Абсолютно, — он скрещивает руки на груди. — Три месяца. Будешь жить по расписанию, ходить на терапию, дышать свежим воздухом. Без алкоголя, без других… веществ, — выплевывает с презрением, — без шлюх.

— Ты охренел? — выплевываю. — Я не какой-то там торчок!

— Ты — зависимый, — отрезает отец. — От всего, что дает тебе быстрое удовольствие. И я больше не собираюсь потакать твоим слабостям.

— А если я откажусь?

Отец усмехается. Достает из кармана пиджака телефон, что-то нажимает.

— Тогда я лишаю тебя содержания. Квартира, машина, карманные расходы — все. Будешь жить на то, что заработаешь сам.

Я смотрю на него и не верю своим ушам.

— Ты блефуешь.

— Попробуй проверь, — пожимает плечами. — Но предупреждаю: если завтра в девять утра тебя не будет в “Инсайте”, твоя жизнь изменится раз и навсегда. У тебя не будет денег и поддержки. Ты будешь сам по себе. И посмотрим, как ты будешь нужен своим многочисленным друзьям без всего этого.

— Ты не посмеешь, — шиплю я, чувствуя, как в животе появляется узел страха.

— Еще как посмею, — отец поправляет манжеты. — У меня есть младшие дети. Поэтому если первый блин вышел комом, то с твоими братом и сестрой я этого не допущу.

Эти слова бьют больнее, чем сломанные ребра.

— Ты не можешь так со мной, — голос предательски дрожит.

— Могу, — он поворачивается к выходу. — И сделаю. А ты решай сам, Игорь. Ты либо берешь себя в руки и делаешь так, как я сказал, либо катишься в пропасть без моей помощи.

— Пап…

— В девять утра, — бросает через плечо. — Не опаздывай.

Дверь закрывается. Я остаюсь один в палате.

Смотрю в белый потолок и чувствую, как мир вокруг меня рушится.

Деньги. Машина. Свобода. Тусовки…

Он серьезно хочет лишить всего, что заставляет меня чувствовать себя счастливым?

Вот только есть одно но. Если Власов-старший что-то сказал, то значит, он это сделает.

Я закрываю глаза и пытаюсь представить три месяца взаперти.

Без выпивки, без девчонок… без каких-либо удовольствий. В окружении психологов и с групповыми занятиями.

Меня передергивает от одной мысли об этом. И в моем представлении именно так выглядит ад.

Но, с другой стороны, без денег, без тачки, без возможности даже снять квартиру я стану никем. Потому что никто из друзей не захочет иметь дело с нищим.

Я выдыхаю.

Похоже, я попал…

— Блядь, — шепчу в тишину. — Блядь, блядь, блядь.

Глава 8

Василиса

— Доброе утро! — выхожу на кухню, где мама топчется у плиты, и с облегчением выдыхаю, понимая, что отца нет.

— Доброе, дочь! — она бросает на меня взгляд через плечо. — Садись за стол, овсянка почти готова. И поставь хлеб в тостер, пожалуйста. Папа торопится.

В ответ на ее просьбу мне хочется закатить глаза и в качестве протеста выйти из кухни, потому что я ничего не хочу делать для отца.

Прошлый вечер надолго останется в моей памяти. И отнюдь не ярким пятном из-за участия во флешмобе, а из-за истерики, которую закатил отец, увидев меня в красный колготках и красном блестящем костюме.

Как только он увидел меня, его так перекосило, будто я стояла перед ним голая посреди трассы. На пару мгновений мне даже стало страшно, что ему станет плохо и мне придется вызывать скорую.

Но он очень быстро развеял это впечатление, вылив на меня ушат с помоями…

— Василиса, ты чего застыла? — снова смотрит на меня мать. — Давай, дочь, шевелись. Его после вчерашнего лучше не злить.

Мне хочется огрызнуться на ее это “не злить”. До сих пор не понимаю, почему все у нас должно быть только так, как сказал папа, и все должны это выполнять беспрекословно.

— Лиза на тренировке? — все-таки прохожу к тостеру и ставлю внутрь хлеб.

— Да, как обычно.

В этот миг я очень завидую младшей сестре, которая практически не пересекается с отцом. Вечно у нее то тренировки, то соревнования, то сборы. Так и получается, что я отдуваюсь за двоих.

— Чай наливай себе, — мама накладывает кашу и начинает суетиться возле кофемашины.

— Можно мне тоже кофе? — спрашиваю с надеждой, уже зная ответ.

— Василиса, не говори ерунды, — бросает она небрежно.

Достаю кружку и наливаю свежую заварку, видимо мама совсем недавно залила ее, и добавляю кипятка, уже представляя, как беру латте в кофейне.

Но не успеваю я дойти до стола, как в дверном проеме появляется отец.

— Доброе утро, — бросает он недовольно, опускаясь на стул во главе стола. — Маша, кофе еще не готов?

— Доброе, Гришенька! Пару минут!

— Я же сказал, что тороплюсь!

— Сейчас все будет, — мама начинает суетиться, а мне становится неловко за ее поведение. Ну что ж она так стелется перед ним? Взял бы и сам сварил себе кофе. Не развалился бы.

Сажусь наконец-то напротив ректора и, взяв ложку, начинаю ковырять кашу, хотя аппетита никакого. Но меня просто не выпустят из-за стола, если я не проявлю должного уважения к матери и ее труду. Вот и приходится давиться кашей.

В кармане вибрирует телефон. И он постепенно начинает жечь, даже через плотный деним джинсов.

— Василиса, поторопись, — наконец-то ставит перед отцом чашку с ароматным американо мама.

— У меня еще есть время в запасе.

— Нет, — отрезает отец. — Ты едешь со мной.

— Но… — растерянно смотрю на него. — Ты же уезжаешь раньше. Зачем мне там быть так рано?

— С этого дня будешь работать у вас в деканате с отстающими.

— Что? — и без того отсутствующее настроение падает еще ниже.

— И никакого больше корейского. Хватит с тебя этой дурости.

— Но, папа! — вспыхиваю, потому что это единственное, что приносило мне удовольствие в моем плотном графике пар. — Когда? Мне еще нужно готовиться ко второй сессии…

Параллельно я учусь в двух вузах. И если основное образование я для себя не выбирала, то заочно поступила на ту профессию, которую захотела сама.

— И это не мешало тебе прыгать как мартышка и позорить меня, — мгновенно заводится отец. — Это ж надо было… — замолкает, чтобы с утра не выйти из себя. — Моя дочь — и чтобы таким занималась! Да еще без одежды заявилась, как какая-то!.. Не дай бог, тебя кто-то увидит на этих твоих видосиках. Осрамишь меня на всю страну. Так что нечего мне тут придумывать про отсутствие времени. Меньше ерундой всякой будешь заниматься — больше пользы принесешь. Сосредоточишься на главном.

— У меня же практика начинается через неделю у дяди Юры…

При упоминании имени маминого брата отец поджимает губы, хотя глаза краснеют. Ему не понравилась идея того, что я параллельно решила учиться на психолога. Он видел меня в госаппарате. И до сих пор надеется меня пропихнуть в правительство. Вот только я этого не хочу. Поэтому дядя Юра, именитый психиатр, что всячески поддерживает мое второе образование, для него как кость в горле, которую отец никак не может ни проглотить, ни выплюнуть.

— Гриш, ты ешь. Тебе нельзя нервничать, — мама ставит перед отцом таблетницу и стакан воды. — И мы же договорились — никаких скандалов, да? — накрывает его руку своей, и отец сдувается от этого контакта, будто воздушный шарик. К нему даже возвращается нормальный цвет лица.

А я в очередной раз поражаюсь, как это маме удается не только терпеть его вспыльчивый нрав, но и подавлять все его истерики.

Жаль только, вчера вечером ее не было. Потому что мне казалось, отец разорвет меня на части.

Хотя самому же после было плохо, и он глотал успокоительные горстями.

— В общем, ты меня поняла, Василиса. Приставлю к тебе несколько отстающих. И ездить будешь на занятия со мной до тех пор, пока я не пойму, что тебе можно верить.

В голове проносятся едкие слова подруги, которые она кинула мне в лицо накануне. Чувствую, что расстраиваться по поводу моего отсутствия в центре корейской культуры она не будет. А значит, и у меня нет причин бежать туда, где мне не рады, да еще и ограбили.

— Ладно, — принимаю свое наказание, так как идти против его слова бесполезно.

Это только у Лизки выходит получать от папы все, что ей нужно. Но ей можно… она у нас восходящая звезда художественной гимнастики. А мне же достались мозги, как говорит папа. И я не имею права распыляться на всякую ерунду.

— Но практику мне придется проходить…

— Я поговорю об этом с Юрием.

После этой фразы я отчетливо понимаю, что не видать мне долгожданной практики у дяди в его центре реабилитации. А это еще хуже, чем запрет на занятия корейским.

А значит, у меня есть всего неделя, чтобы вернуть доверие отца и стать для него самой послушной и лучшей дочерью.

Закончив завтрак и убрав за собой посуду, я выхожу из кухни, чтобы взять рюкзак. И только теперь достаю смартфон, увидев сообщение от Антона.

Антонио: “Прив! Сегодня как всегда?”

VV: “Привет! Прости, но я сегодня с отцом”.

Антонио: “Все так плохо?”

VV: “На парах расскажу”.

Антонио: “Оки. Потому что у меня для тебя сюрприз”.

VV: “Не томи…”

Антонио: “Я кое-что выиграл”.

Следом приходит фото с баннером концерта той самой группы, под чью песню мы снимали вчера видео.

И тут мне окончательно хочется расплакаться, потому что Антон выиграл два билета на их концерт в Бангкоке. Но об этом мне можно даже не мечтать. Никогда отец не отпустит меня на концерт какой-то позорной группы в другую страну, да еще и с парнем.

Антонио: “Второй билет ждет тебя, Вась. Для тебя его выигрывал”.

— Василиса! — гремит голос отца, спуская меня с небес на землю.

А я думаю, что должна сделать для того, чтобы он отпустил меня не только на стажировку, но и в Бангкок? Похоже, мне придется продать ему душу еще на пару лет. Но стоит ли оно того?

Глава 9

— Слушай, ну, давай я заплачу, а ты все за меня сделаешь? — сидит надув губы блондинка — третьекурсница в экстремальном мини. Она явно ходит в университет не за знаниями, а я не понимаю, зачем таких держать в вузе, если они даже не пытаются приложить минимум усилий.

— Моя задача — тебя подтянуть, чтобы твой мозг начал работать, — говорю, прекрасно понимая, что это напрасная трата времени и ей это совершенно не нужно.

— Ну серьезно, — она ставит ноги ровно и опирается локтями на столешницу. — Тебе разве хочется тут со мной торчать? Наверняка ты одна это все в два раза быстрее сделаешь. А я заплачу тебе вдвое больше, а?

Я же представляю лицо отца, когда эта звезда завалит экзамен, и ее отец не погладит по голове моего, а тот, в свою очередь, сделает мою жизнь еще более невыносимой, потому что я не смогла этой кукле хоть что-то вложить в голову.

— Нет! — отвечаю твердо. — Занимаемся дальше.

Когда истекает второй академический час наших занятий, Каролина буквально выпархивает из аудитории, которую мне выделили для репетиторства.

Я же выхожу следом за ней. И вижу, как белокурая голова расцеловывает подружку в щеки.

— Ты откуда такая нервная?

— Папа заставил заниматься с Ржавчиной. Ты не представляешь, насколько она душная… — жеманно отвечает она, а мне становится неприятно от подобной неблагодарности.

Ведь я даже не напрашивалась на то, чтобы подтягивать ее. Будь моя воля, я это время потратила бы на свои интересы. И точно не теряла бы драгоценные часы ради тех, кому это совершенно не нужно.

Дохожу до аудитории, у которой меня поджидает Антон.

— Привет! — улыбается он, осматривая меня с ног до головы, и мне почему-то становится некомфортно от того, каким взглядом он это делает. Будто… имеет право.

— Привет… — подхожу ближе, чувствуя, что сегодня он какой-то другой.

— Вот, жду тебя, — берет с подоконника стаканчик кофе и протягивает мне. — Это тебе.

— Оу! — это что-то новенькое. — Спасибо. Все утро мечтаю о кофе.

— Считай, что я твой джин, — смеется он, снова впиваясь в меня взглядом.

— Тогда мне повезло, — подношу к губам трубочку и прячу глаза, делая глоток, ощущая какой-то подвох.

Кофе горячий, сладкий, с малиновой кислинкой. Все именно так, как я люблю, и мне приятно, что Антон помнит, как именно мне нравится.

Это приятно, но в то же время настораживает.

— Ты чего сегодня такой? — спрашиваю, чтобы нарушить тишину.

— Какой? — он наклоняет голову.

— Не знаю, — пожимаю плечом. — Внимательный.

— А разве я обычно не внимательный?

— Не так, как сегодня, — мне все это кажется странным. Хотя, возможно, всему виной наша ссора с Ликой. — Просто обычно ты не встречаешь меня с кофе у дверей.

— Сегодня особенный день, — он делает шаг ближе. — Мне не терпится отпраздновать свой выигрыш! Я ждал, когда ты освободишься.

Вот и ответ. А я непонятно что навыдумывала себе, хотя передо мной старый, добрый Тонио.

— Хотел спросить, — он замолкает, будто подбирает слова. — Ты придумала, как решить вопрос с Бангкоком?

Я вздыхаю.

— Пока нет.

— Может, твоя мама вмешается? Она же не такая строгая, как отец.

— Мама ничего не решает, — качаю я головой. — Она всегда на его стороне.

— А если я поговорю с твоим отцом? Он ко мне хорошо относится… вроде, — звучит не очень уверенно.

Я усмехаюсь. Потому что папе не нравится никто из моих друзей. Особенно мужского пола.

— Он выставит тебя за дверь и запретит мне с тобой общаться.

— Тогда давай придумаем, где ты могла взять такие билеты, — он понижает голос. — Я не хочу ехать один.

— Ты можешь взять Лику… — сразу же в груди становится тесно. Мне грустно и обидно, что она так резко прошлась по мне накануне. Хотя знает, в какой я ситуации. Именно поэтому я не спрашиваю, как они сходили в клуб.

— Не хочу с ней, — хмурится он.

Я молчу.

Потому что мне поможет только чудо. Но надеяться на него глупо.

— Я что-нибудь придумаю, — говорю, хотя понятия не имею, как я это сделаю.

— Только не тяни, — он криво улыбается. — Мне надо указать своего “плюс одного”.

— Хорошо.

— Ладно, — он отступает. — Пойдем на пару, а то опоздаем.

Я допиваю кофе, выбрасываю стаканчик и иду за ним в аудиторию.

В голове прокручиваю разные варианты того, как я могу уговорить отца. И пока мне приходит только одна идея. Я должна научить этих бездарей, которых он ко мне приставил, хоть чему-то и договориться с ними, будто билеты мне достались в качестве подарка за хорошую работу.

Вот только… я ненавижу лгать, и обычно это не заканчивается ничем хорошим.

Но разве у меня есть другой выход?

— Привет! — падает на стул рядом со мной Лика. От нее несет перегаром вперемешку с тяжелым парфюмом, пахнущим йодом и бинтами. Мне хочется зажмуриться от этой вони. — Вы не поверите! — наклоняется она ко мне так, чтобы Антон слышал каждое слово. Я же застываю, не понимая, как можно так жестоко обидеть человека, а потом делать вид, словно ничего не произошло. — Ночью, когда я возвращалась домой из клуба, видела жуткую аварию на мосту. А сегодня узнала, что это Власов влетел в ограждение.

— Боже! — смотрю на нее ошарашенно.

— Но самое ужасное, что с ним были две девчонки и обе мертвы! Представляете! Так что кончилась веселая жизнь Гарика… Закроют его за решеткой, и надолго.

А мне внезапно становится жаль этого павлина. Никому не пожелаешь такой участи. Но перед глазами вспыхивает сцена под лестницей, и я уже не настолько ему сочувствую. Ведь он мог просто воспользоваться ситуацией и взять меня силой. А если он действительно убил двоих, то в тюрьме ему самое место.

К тому же это значит, что до конца семестра я больше его не увижу. И это отличная новость.

Но, как говорится, человек предполагает, а Бог располагает. И моим надеждам не суждено сбыться.

Глава 10

Гарик

— Добрый день! Для тех, кто у нас впервые, — рада вас приветствовать в нашем тесном и дружном кругу. Меня зовут Марина Вячеславовна, — ухоженная блондинка лет сорока обводит взглядом присутствующих, задерживая взор на мне. — Надеюсь, что все сегодня выспались и пришли на встречу в отличном настроении.

— Завтрак был топчик, — смеется тощая шатенка, на которую и смотреть больно. Кажется, только взглядом можно напороться на ее кости.

И кому-то такое может нравиться?

— Это похвально, Серафима, что ты начала завтракать. Расскажи, что ты ела?

Улыбка на лице тощей застывает, и глаза начинают бегать, говоря о том, что она напиздела. Вот только на хрена?

— Я… я съела кусочек вафли, и яблоко.

— Хорошо. Уже лучше, — произносит психологиня. — Твоему желудку надо привыкать к еде.

— Да, я учусь не пропускать приемы пищи.

Пока тощая пытается объясниться относительно отсутствия хоть каких-то пищевых привычек, я осматриваю остальных и ловлю на себе такие же любопытные взгляды.

Всего нас пятнадцать человек, большая часть из которых выглядит значительно старше меня. И лишь человек шесть примерно моего возраста. Но, глядя на этих додиков, по которым сразу видно, что они с отклонениями и зависимостями, я совершенно не понимаю, почему нахожусь среди них.

— Иван, а как твои дела? Есть чем поделиться?

— Я не спал, — бросает резко пацан лет восемнадцати, с безумным взглядом и непрерывно дергающий ногой.

Выглядит он откровенно хреново. Впалые щеки, синяки под глазами, серая кожа.

Бля!

Куда я попал?

— Почему? — терпеливо спрашивает его ведущая нашего кружка уродов и психов.

— Мне здесь душно. Я задыхаюсь, ясно? — он вытирает ладони о обтянутые трикотажной тканью колени.

— Ты обращался к медперсоналу?

— При чем тут это? — вспыхивает он, и я вижу, с каким трудом ему удается усидеть на месте. — Я просто хочу отсюда вырваться. И точка.

— Твое желание связано с тоской по дому и привычной жизни или же с твоей зависимостью?

Глаза пацана наливаются кровью, когда он смотрит на психологиню, и я готов поклясться, что он мысленно препарирует ее.

Мне не по себе от этого сопляка и от его выражения лица. Кажется, этот совершенно конченый и готов на любую дичь ради того, чтобы вернуться к прежнему образу жизни.

Разве я выгляжу так же? Какого хрена отец запихнул меня сюда?

— Я не хочу об этом говорить, — наконец-то бросает этот обсос и сжимает губы в тонкую линию.

Слушая истории зависимых с дрожащими руками, анорексичек и женщины, которая десятилетями страдает селфхармом, я все больше убеждаюсь, что мне тут не место.

— Сегодня у нас новый участник группы, — смотрит на меня Марина Вячеславовна. — Игорь, добро пожаловать.

Вокруг раздаются аплодисменты. А мне хочется провалиться сквозь землю, потому что я не такой, как они.

— Игорь, ты хотел бы поделиться тем, почему оказался здесь?

Я поднимаю на нее взгляд, испытывая примерно те же эмоции, что предыдущий пацан.

— Не особенно.

Кто-то из угла хмыкает, а мне хочется втащить ему за то, что имеет право осуждать меня за выбранную позицию.

— Это обязательная часть программы, — мягко говорит блондинка. — Рассказ о себе помогает сблизиться с группой и...

— Меня сюда сослал отец, — перебиваю. — Потому что я разбил машину.

— Это все? — подает голос мужик напротив. — За такое не отправляют на принудительное лечение.

Я сжимаю челюсти. Ненавижу выскочек и умников.

— В крови нашли алкоголь и остаточные следы препаратов. Я был не совсем трезв.

— В какой степени? — не отстает он.

— Какая разница? — огрызаюсь, подавляя желание втащить этому упырю.

— Игорь, — снова включается психологиня. — Здесь все свои. Мы не осуждаем. Попробуйте быть честным хотя бы здесь.

Я молчу. Смотрю в ее глаза, добрые и понимающие до тошноты глаза. Ненавижу сердобольных, особенно когда речь идет обо мне. Не нужно меня жалеть! Я в порядке!

— Я был не в себе, — выдавливаю. — Достаточно не в себе, чтобы сбежать через балкон и, после таблеток, залитых алкашкой, сесть за руль с девчонками, с которыми встречался, чтобы кайфануть и хорошо потрахаться, — я не выбираю слов. Хочу быстрее закончить часть с чистосердечным и послать их всех на хер. — Не помню, как влетел в ограждение на мосту. Очнулся в больнице.

В комнате повисает тишина.

— Девушки пострадали, — добавляю. — Одна в реанимации. Другая с переломом позвоночника.

— Ты чувствуешь вину? — спрашивает психологиня.

— К совести моей хотите призвать? Я не заставлял их бежать за мной, ясно? Я просто хотел скрыться от охраны отца, которая… — замолкаю, не собираясь говорить, что эти черти даже поебаться нормально не дают в последнее время. — Меня бесит, что я здесь, — огрызаюсь. — А вину... не знаю.

Она кивает, явно удовлетворенная моей вспышкой.

— Спасибо за откровенность, Игорь. Мы вернемся к этому разговору позже.

Я откидываюсь на спинку стула.

Теперь, когда я выплюнул это все вслух, внутри меня разливается пустота, которая сменяется злостью на себя.

Потому что психологиня права.

Из нас троих в той машине пострадать должен был только я. Тогда не было бы этой проклятой клиники и душевных бесед.

Но я цел и невредим, мать его.

И теперь огребу сполна. Потому что я не выдержу в этих стенах даже пары дней…

Глава 11

Василиса

— Здравствуйте! Я на стажировку, Василиса Григорьевна Вяземская, — стараюсь говорить прямо в динамик, на пункте охраны реабилитационного центра моего дяди.

— Проходите, — сухо отвечает мужчина, и я слышу щелчок открываемого замка, и внутри меня будто распускается узел, что все время сидел внутри.

Массивная железная дверь открывается, позволяя мне попасть на пропускной пункт центра. Я прохожу все необходимые процедуры, включая досмотр и заполнение документов, и только после этого, получив карточку с допуском, я прохожу на территорию центра, направляясь в административное здание.

Внутри все замирает от восторга. Потому что я так долго мечтала попасть сюда на практику, что это место для меня стало чуть ли не мифическим. Ведь я до конца не была уверена, что дядя согласится взять к себе студентку заочного отделения. А когда он подтвердил мою кандидатуру, то была крайне осторожна, не рассказывая особо никому об этом.

Но события двухнедельной давности здорово подорвали мою уверенность в завтрашнем дне, и я всерьез опасалась, что отец сделает все, чтобы моя стажировка не состоялась, с такой же легкостью, с какой отобрал у меня все остальное. К счастью, дядя Юра сумел настоять на моей стажировке. Он сам разговаривал с отцом, когда я рассказала, что не смогу явиться в центр в указанный срок.