СЛЁЗЫ ПАРИЖСКОЙ ВЕСНЫ

— Я не считаю, что понимаю человеческую душу, — ответил Нико. — Я лишь пытаюсь внимательнее смотреть на людей.

— Похвальное занятие. Надеюсь, оно не мешает вам зарабатывать на жизнь.

Маргарита вмешалась прежде, чем Нико успел ответить.

— Достаточно, отец. Нико пришёл показать мне свою работу, а не обсуждать с тобой собственные доходы.

Отец. Одно это слово многое объяснило Нико, хотя он не мог понять, почему до сих пор не встречал мужчину, о котором Маргарита рассказывала с такой осторожностью. Теперь перед ним стоял человек, чьё присутствие заставляло её словно отступать внутрь себя, прятать живую непосредственность и возвращаться к привычной роли послушной дочери.

Отец Маргариты не стал спорить. Он посмотрел на дочь, затем снова на портрет.

— Я рад, что ты нашла себе занятие, — сказал он. — Но не думаю, что эта картина должна оставаться в гостиной. Она слишком бросается в глаза.

— Почему?

— Потому что это наш дом, а не выставочный зал.

— Но ты даже не спросил, нравится ли мне портрет.

— Маргарита, не превращай простой разговор в спор. Я высказал своё мнение.

— А я высказала своё.

Нико никогда прежде не видел, чтобы Маргарита так открыто возражала кому-либо. В её голосе не было привычной мягкости, и он почувствовал, что присутствует при столкновении, которое началось задолго до его появления. Отец смотрел на дочь с холодным терпением человека, уверенного, что её сопротивление скоро иссякнет.

— Мы поговорим об этом позже, — сказал он. — Сейчас у меня назначена встреча.

Он попрощался с Нико едва заметным кивком и вышел из комнаты. Когда дверь закрылась, Маргарита некоторое время стояла неподвижно, затем подошла к окну и посмотрела на улицу.

— Простите, — сказала она, не оборачиваясь.

— За что?

— За то, что вам пришлось выслушивать этот разговор.

— Вы не отвечаете за чужие слова.

— В моей семье это не всегда считалось правдой.

Нико подошёл ближе, но остановился на некотором расстоянии. Ему хотелось поддержать её, однако он боялся сказать что-нибудь неуместное.

— Он всегда так с вами разговаривает?

Маргарита вздохнула.

— Не всегда. Иногда он бывает заботливым, иногда даже нежным. Он умеет помогать людям и никогда не отказывает в поддержке тем, кого считает достойными её. Но он привык решать, что для других лучше. Если человек принимает его решение, всё складывается прекрасно. Если пытается поступить по-своему, отец воспринимает это как неблагодарность.

— А вы?

— Я много лет старалась быть благодарной.

Она наконец повернулась к Нико.

— Понимаете, что самое трудное? Он действительно любит меня. Я никогда не сомневалась в этом. Но его любовь всегда предполагает, что он имеет право определять границы моей жизни. И я долго не могла понять, как можно любить человека и одновременно хотеть освободиться от его влияния.

Нико вспомнил её прежние слова о клетке, построенной из любви, и понял, что тогда она говорила о собственном отце, хотя не назвала его прямо.

— Возможно, любовь не всегда даёт человеку право решать за другого, — произнёс он.

— Вы говорите так, словно это очевидно.

— Для меня — да. Хотя я понимаю, что сказать проще, чем поступить.

Маргарита внимательно посмотрела на него.

— А если человек, которого вы любите, будет уверен, что знает, как вам следует жить? Если он предложит вам благополучие, спокойствие, уважение окружающих, но попросит отказаться от чего-то, без чего вы не сможете быть собой?

Нико задумался. Перед ним возникли годы тяжёлой работы, мастерская Александра Петровича, рисунки, которые он делал ночами, и надежда однажды создать картины, в которых он сможет выразить собственное понимание мира. Он знал, что ради искусства ему придётся отказаться от многих удобств, но никогда прежде не думал, что кто-то может потребовать от него отказаться от самого права выбирать свою дорогу.

— Я не знаю, как поступил бы во всех обстоятельствах, — ответил он честно. — Но если человек требует, чтобы я перестал быть собой ради его спокойствия, мне трудно представить, что такая цена сделает нас счастливыми.

Маргарита опустила глаза.

— Не говорите этого слишком уверенно. Иногда жизнь ставит нас перед выбором, которого мы сами никогда не придумали бы.

Нико хотел спросить, какой выбор стоял перед ней, но в её лице увидел такую усталость, что отказался от вопроса. Он понял, что она не готова рассказывать ему всё, и не хотел превращать возникшее между ними доверие в требование откровенности.

Они ещё немного поговорили о картине. Маргарита попросила Нико оставить портрет в гостиной, хотя знала, что отец будет недоволен. Он предложил забрать его и вернуть, когда ситуация станет спокойнее, но она отказалась.

— Если я уберу всё, что может ему не понравиться, однажды в этом доме не останется ничего, что принадлежит мне, — сказала она.

Нико не стал возражать. Он понимал, что портрет для неё теперь означает нечто большее, чем удачную работу художника. Это было небольшое, но важное напоминание о праве видеть себя иначе, чем её привыкли видеть другие.

Когда Нико собрался уходить, Маргарита проводила его до калитки. На улице было тепло, и над крышами старого квартала медленно опускался вечер. Она остановилась возле ограды, словно хотела сказать что-то ещё, но долго не решалась.

— Нико, я хочу, чтобы вы знали одну вещь, — произнесла она наконец. — То, что вы увидели сегодня, не должно изменить вашего отношения ко мне.

— Почему оно должно измениться?

— Потому что теперь вы знаете, что моя жизнь устроена не так просто, как вам, возможно, казалось.

— Я никогда не думал, что жизнь человека бывает простой.

Она улыбнулась, но улыбка быстро исчезла.

— Вы не знаете, что я сделала в прошлом и чего не сумела сделать. Вы не знаете, какие обещания давала и почему некоторые из них оказались сильнее моих желаний. Возможно, однажды вы узнаете. Но я не хочу, чтобы вы сейчас строили обо мне представления, которые потом окажутся неверными.

Нико смотрел на неё и чувствовал, что она пытается предупредить его о чём-то важном. Он не понимал, о чём именно, но в её голосе было столько тревоги, что ему захотелось заверить её: он не станет судить о ней по чужим словам и не потребует немедленных объяснений.

— Я не обещаю, что всегда буду всё понимать, Маргарита, — сказал он. — Но постараюсь не делать выводов раньше времени.

Она долго смотрела на него, словно проверяя, действительно ли он верит собственным словам.

— Тогда, пожалуйста, помните об этом, если однажды услышите обо мне что-нибудь неприятное.

Нико хотел ответить, что не станет верить сплетням, однако остановился. Он не мог заранее обещать, что никакие обстоятельства не заставят его сомневаться. Честнее было признать, что доверие не означает слепоты, а верность человеку не освобождает от необходимости самому разбираться в происходящем.

— Я постараюсь сначала услышать вас, — сказал он.

Маргарита кивнула. На этот раз она не улыбнулась, но в её взгляде появилось облегчение, будто именно такого ответа она и ждала.

Возвращаясь домой, Нико думал об отце Маргариты. Ему не нравился этот человек, однако он не мог назвать его жестоким или бессердечным. В его поведении чувствовалась опасная уверенность, что собственное представление о добре даёт ему право распоряжаться чужими решениями. Возможно, именно так начинались многие семейные трагедии: не с ненависти, а с убеждения, что один человек лучше другого знает, что тому необходимо для счастья.

Нико вспомнил Александра Петровича, который никогда не запрещал ему искать собственный путь, хотя мог не соглашаться с его решениями. Учитель требовал дисциплины, указывал на ошибки и иногда говорил резко, но оставлял ученику право отвечать за собственную жизнь. Теперь Нико впервые понял, что это право не было чем-то само собой разумеющимся. Некоторые люди получали свободу вместе с взрослением, другим приходилось отвоёвывать её у тех, кто искренне считал себя их защитником.

На следующий день Нико работал над новым рисунком, но мысли постоянно возвращались к Маргарите. Он вспоминал её лицо в тот момент, когда в комнату вошёл отец, и замечал, что на портрете сумел передать именно ту черту, которую прежде не мог объяснить. За спокойствием её взгляда скрывалась готовность к сопротивлению, а за мягкостью — усталость человека, который слишком долго старался не причинять боль близким, даже когда сам нуждался в защите.

Он понял, что теперь должен быть особенно осторожен. Ему не хотелось становиться причиной нового конфликта в её семье, но он также не хотел отступать лишь потому, что их отношения могли кому-то не понравиться. Он ещё не знал, какое место занимает в жизни Маргариты, и не имел права требовать от неё решений, к которым она не была готова. Однако он уже знал, что не сможет относиться к ней как к случайной знакомой.

Вечером к мастерской пришёл Георгий. Он принёс известие о том, что один из знакомых торговцев ищет человека, способного украсить небольшое помещение к семейному торжеству. Работа обещала быть недолгой, но оплата могла помочь Нико купить новые материалы и освободить несколько дней для собственных картин.

— Ты возьмёшься? — спросил Георгий.

— Конечно. Мне нужны деньги.

— Тогда завтра я познакомлю тебя с заказчиком.

Нико поблагодарил его и продолжил работу. Он уже научился не принимать обещания за гарантированный успех, но теперь не видел причин отказываться от возможности. Георгий, со своей стороны, больше не пытался изображать человека, способного решить любую проблему. Он сообщил условия заранее, объяснил, что именно требуется, и признался, что сам не знает, понравится ли заказчику результат. Между ними постепенно возвращалось доверие, хотя оно стало осторожнее и требовало подтверждения поступками.

Перед сном Нико достал из папки небольшой рисунок Маргариты, сделанный в первый день работы над портретом. Он долго рассматривал её лицо, затем перевернул лист и написал на обороте дату. Ему захотелось сохранить не только изображение, но и память о времени, когда он ещё ничего не знал о её прошлом и мог просто радоваться каждой новой встрече.

Он не понимал, что в тот вечер, оставшись одна в своей комнате, Маргарита тоже думала о нём. Она стояла перед портретом, прислушиваясь к тишине дома, и знала, что разговор с отцом не закончится одним недовольным замечанием. Мужчина, привыкший считать её будущее частью собственных решений, уже заметил перемену в дочери. Он видел, что она стала чаще выходить из дома, что в её голосе появилась непривычная уверенность и что впервые за многие годы она позволила себе не согласиться с ним без немедленного раскаяния.

Маргарита понимала: отец не оставит эти перемены без внимания. Но теперь на стене висел портрет, в котором она впервые увидела не только дочь своего отца и не только женщину, соответствующую ожиданиям окружающих. Она увидела себя — со страхами, ошибками, несбывшимися желаниями и надеждой, что ещё не всё в её жизни решено за неё. И хотя она не знала, куда приведёт знакомство с Нико, ей было ясно, что прежнее спокойствие уже не вернётся, потому что в её жизнь вошёл человек, рядом с которым она начала задавать себе вопросы, на которые больше не хотела отвечать привычным молчанием.

Глава 12. Работа, которая привела его к ней

Предложение, принесённое Георгием, на первый взгляд ничем не отличалось от десятков других заказов, которые появлялись в жизни Нико и исчезали, оставляя после себя несколько монет, усталость и ощущение, что завтра снова придётся начинать всё сначала. Один из состоятельных торговцев Тифлиса готовился отметить юбилей своего дела и хотел украсить зал, в котором должны были собраться родственники, деловые партнёры и городские знакомые. Ему требовались декоративные панно, несколько вывесок и большое изображение виноградной лозы, которое предполагалось разместить над входом.

— Заказчик человек требовательный, — предупредил Георгий, раскладывая на столе листы с предварительными размерами. — Но платит вовремя. Я специально выяснил условия прежде, чем идти к тебе. Не хочу, чтобы история с Арамяном повторилась.

Нико поднял глаза от рисунка, над которым работал.

— Ты теперь собираешь сведения о заказчиках лучше, чем о собственных друзьях.

— С друзьями сложнее, — усмехнулся Георгий. — Они иногда верят тебе даже тогда, когда не следовало бы.

В его словах не было прежней самоуверенности, и Нико невольно улыбнулся. Между ними ещё сохранялась осторожность, но она уже не мешала разговаривать открыто. Георгий научился признавать собственные ошибки, а Нико постепенно понимал, что доверие не обязательно возвращается в прежнем виде: иногда оно становится менее беззаботным, зато приобретает прочность, которой прежде не имело.

Они отправились к заказчику на следующий день. Дом стоял на улице, где широкие балконы старых зданий нависали над мостовой, а из открытых окон доносились запахи приготовленной еды, голоса женщин и стук посуды. Хозяин, Григорий Меликян, встретил их в просторной комнате, стены которой украшали фотографии родственников и несколько дорогих картин, приобретённых, по всей видимости, не столько из любви к искусству, сколько ради подтверждения собственного положения.

Он внимательно осмотрел Нико, задержав взгляд на его потёртом пиджаке и запачканных краской пальцах.

— Значит, вы художник, — произнёс он. — Мне говорили, что у вас необычный взгляд на вещи. Только здесь мне не нужны загадки. Праздник должен быть красивым, гости должны остаться довольны, а работа — соответствовать моим пожеланиям.

— Тогда мне нужно понять, что именно вы хотите увидеть, — спокойно ответил Нико.

Меликян объяснил, что виноградная лоза должна символизировать достаток и продолжение рода, что цветам полагается быть яркими, а фигурам — торжественными. Он говорил долго, перечисляя детали, которые считал необходимыми, и лишь в конце спросил, имеет ли художник собственные соображения.

— Имею, — сказал Нико. — Но сначала я должен увидеть место, для которого предназначена работа. Картина не существует отдельно от стены, света и людей, которые будут на неё смотреть.

Хозяин, кажется, не ожидал такого ответа, однако спорить не стал. Он провёл гостей в зал, где готовились к празднику. Здесь уже расставили столы, накрыли часть мебели тканью и принесли несколько больших сосудов с вином. На стене над входом оставалось свободное пространство, а дневной свет проникал через высокие окна, ложился на пол и постепенно смещался к противоположной стене.

Нико долго осматривал помещение, после чего предложил сделать виноградную лозу не тяжёлой гирляндой из листьев и гроздей, а живой ветвью, которая будто бы продолжала расти за пределами картины. Он хотел оставить между гроздьями небольшие просветы, чтобы изображение не казалось неподвижным украшением, и добавить в глубине тёплый свет, напоминающий солнечный вечер в Кахетии.

— А где же богатство? — недовольно спросил Меликян. — Вы хотите изобразить одну ветку и несколько ягод?

— Богатство не всегда измеряется количеством, — ответил Нико. — Иногда достаточно показать, откуда оно растёт.

Георгий, стоявший у окна, с интересом наблюдал за хозяином. Он уже знал, что Нико способен отказаться от выгодного заказа, если тот требует от него полного отказа от собственного понимания искусства, но на этот раз торговец неожиданно задумался. Возможно, его задела простота предложения; возможно, он увидел в нём то, что сам не сумел бы выразить словами.

— Хорошо, — решил он наконец. — Попробуйте. Но если мне не понравится, переделаете.

— Если потребуется исправить ошибку, переделаю, — сказал Нико. — Если же вы захотите другую картину, это будет уже другая работа.

Меликян посмотрел на него с недоумением, однако согласился и на эти условия. Договорились о сроке, цене и предварительной оплате. Когда художник получил деньги, он впервые за долгое время почувствовал, что ближайшие недели не придётся целиком посвящать поиску следующего заработка.

Работа началась в тот же вечер. Нико выбрал доски, проверил их поверхность, приготовил краски и сделал несколько набросков, прежде чем приступить к окончательному изображению. Он не торопился. Виноградная лоза постепенно приобретала форму, и вместе с ней на полотне возникало нечто большее, чем декоративный знак достатка: в изгибах ветвей угадывалось упрямое движение жизни, которая продолжает тянуться к свету даже тогда, когда её обрезают и пересаживают.

Через несколько дней, когда он пришёл в дом Меликяна проверить размеры готовившейся рамы, в зале находились женщины, обсуждавшие предстоящий праздник. Одна из них, молодая девушка в светлом платье, стояла возле окна и рассматривала набросок, который Нико принёс с собой. Он узнал её не сразу, поскольку она была обращена к свету и казалась гораздо серьёзнее, чем при их первой встрече.

Это была Маргарита.

Она тоже заметила его, но не подошла сразу. Дождалась, пока хозяин дома закончит разговор с мастером, и только тогда приблизилась к рисунку.

— Вы всё-таки согласились работать здесь, — сказала она.

— Работа нужна каждому, кто не умеет жить без неё, — ответил Нико. — А иногда и тому, кто умеет.

Маргарита улыбнулась, однако в её улыбке чувствовалась усталость.

— Отец считает, что человеку следует выбирать занятие, которое приносит уважение и надёжность. Он не понимает, почему вы готовы тратить столько времени на одну ветку.

— Может быть, потому, что он видит ветку, а я пытаюсь увидеть то, что делает её живой.

Она снова посмотрела на набросок. Некоторое время оба молчали, прислушиваясь к голосам за соседней дверью. Там обсуждали приглашённых гостей, подарки и список блюд, а кто-то настойчиво доказывал, что на празднике непременно должен присутствовать один влиятельный чиновник. В этом доме всё было заранее распределено: места за столом, обязанности родственников, порядок поздравлений и даже те слова, которые полагалось произнести в определённый момент.

— Иногда мне кажется, — тихо сказала Маргарита, — что люди так боятся непредвиденного, что готовы заранее прожить всю жизнь по чужому расписанию.

Нико не ответил сразу. Он вспомнил её предупреждение о том, что ему может стать известно нечто неприятное, и понял, что за этими словами скрывается больше, чем обычное недовольство семейными порядками.

— А вы сами знаете, чего хотите? — спросил он.

Маргарита посмотрела на него внимательно, словно вопрос оказался неожиданно трудным.

— Знаю. Но это не всегда означает, что я могу поступить так, как хочу.

— Значит, между желанием и поступком стоит кто-то другой.

— Иногда человек сам ставит между ними стену, — сказала она. — А потом убеждает себя, что её построили ради его же блага.

В её голосе не было обвинения, и оттого слова звучали особенно печально. Нико хотел спросить, о ком она говорит, но сдержался. Он уже понимал, что чужую боль нельзя открывать одним только желанием узнать правду. Иногда человеку требуется время, чтобы самому решиться назвать вещи своими именами.

В этот момент в зал вошёл её отец. Он поприветствовал Нико с подчёркнутой любезностью, поинтересовался ходом работы и, заметив дочь возле художника, предложил ей помочь матери проверить приготовления к празднику.

Маргарита подчинилась без возражений, но перед тем, как уйти, ещё раз взглянула на набросок.

— Надеюсь, вы оставите на ветвях несколько незрелых гроздей, — сказала она. — Не всё ведь должно быть готово к назначенному сроку.

— Я подумаю об этом, — ответил Нико.

Отец проводил её взглядом и затем обратился к художнику уже без прежней приветливости.

— Маргарита любит рассуждать о жизни, — произнёс он. — В её возрасте это естественно. Но у каждого человека есть обязанности, и не все желания заслуживают того, чтобы им следовать.

Нико посмотрел на него. Ему вспомнился собственный отец, которого он потерял слишком рано, и сестра, сумевшая поддержать его в годы, когда будущее казалось непроглядным. Он знал цену заботе и понимал, что любовь может заставлять человека тревожиться за близких. Но он также видел, как легко тревога превращается в привычку распоряжаться чужой судьбой.

— Наверное, обязанности многое объясняют, — сказал он. — Но они не всегда объясняют, почему человек несчастлив.

Меликян нахмурился, однако разговор продолжать не стал. Он ещё раз напомнил о сроках и ушёл распоряжаться приготовлениями, оставив художника одного среди почти пустого зала.

Нико вернулся к работе с новым чувством. Теперь он думал не только о картине, но и о Маргарите, которая умела говорить о несвободе так, будто давно привыкла прятать её за внешним спокойствием. Ему хотелось понять, что удерживает её в этом доме и почему она всякий раз словно проверяет собственные слова, прежде чем позволить им прозвучать вслух.

Он не считал себя человеком, способным решить чужую жизнь. Собственная жизнь слишком часто ставила его перед обстоятельствами, которые нельзя было победить одним мужественным решением. Однако он чувствовал, что встреча с Маргаритой постепенно меняет его отношение к людям. Раньше ему казалось, что главное в человеке — то, что можно увидеть и запомнить: выражение лица, жест, походку, привычку отводить глаза. Теперь он начинал понимать, что за каждым видимым движением может скрываться выбор, который никто не замечает, и что иногда самое важное происходит именно там, где человек внешне остаётся совершенно спокойным.

Вечером Георгий пришёл в мастерскую, чтобы узнать, как продвигается заказ. Нико рассказал ему о встрече с Маргаритой, не вдаваясь в подробности разговора.

— Ты опять думаешь о ней, — заметил Георгий, разглядывая набросок.

— Я думаю о том, что не всё в жизни человека зависит от него самого.

— Это ты говоришь как художник или как человек, который начинает влюбляться?

Нико хотел возразить, но слова не пришли. Он ещё не был готов назвать своё чувство, потому что не знал, чем оно станет и имеет ли право на будущее. Ему было достаточно признать, что среди множества лиц, которые он ежедневно встречал на улицах Тифлиса, появилось одно, о котором он вспоминал даже тогда, когда занимался совсем другим делом.

Георгий не стал настаивать. Он помог убрать со стола лишние инструменты, затем сообщил, что договорился о доставке досок и что заказчик обещал выплатить оставшуюся часть суммы сразу после завершения работы. Впервые за долгое время они провели вечер без споров о прошлом, обсуждая только предстоящие дела и планы на ближайшие дни.

Когда Георгий ушёл, Нико вернулся к рисунку. Он добавил несколько небольших гроздей, ещё не достигших зрелости, и оставил между листьями тонкие полоски света. Они не нарушали общей композиции, но придавали ей ощущение продолжения, словно ветвь не заканчивалась рамой, а уходила дальше, туда, где художник уже не мог видеть её.

Нико долго смотрел на работу, прежде чем отложить кисть. Ему казалось, что он нашёл правильное решение, хотя объяснить его словами он бы не сумел. Возможно, Маргарита была права: не всё должно быть готово к назначенному сроку. Некоторые вещи созревают медленно, и попытка ускорить их способна погубить то, что могло бы стать прекрасным.

За окном Тифлис постепенно погружался в вечернюю прохладу. В соседнем доме кто-то играл на таре, и мелодия, то приближаясь, то растворяясь в уличном шуме, напоминала о том, что даже в городе, где каждый занят своими заботами, люди продолжают искать слова для чувств, которые не всегда решаются произнести. Нико погасил лампу, закрыл мастерскую и вышел на улицу, унося с собой не готовый ответ, а новое, ещё неясное ожидание встречи, которая могла многое изменить.

Глава 13. Между обещанием и выбором

В последующие дни Нико старался не позволять мыслям о Маргарите отвлекать его от работы, однако всякий раз, когда он подходил к виноградной лозе, чтобы добавить новый оттенок или исправить изгиб ветви, ему вспоминались её слова о незрелых гроздьях. Он не знал, почему эта фраза так глубоко запала ему в память. Возможно, дело было в самой Маргарите, в её способности говорить о простых вещах так, словно за ними скрывалась целая жизнь, а возможно, в том, что он впервые встретил человека, чья внутренняя несвобода отзывалась в нём сильнее, чем собственные невзгоды.

Он привык считать свободу необходимым условием творчества. Художник мог испытывать нужду, терпеть насмешки, соглашаться на заказы, которые не приносили ему особенной радости, но, пока он сохранял право видеть мир собственными глазами, оставался самим собой. Однако теперь Нико начинал понимать, что для другого человека свобода могла иметь совсем иную цену. Иногда её приходилось оплачивать не деньгами и не лишениями, а разрывом с теми, кого любишь, с домом, привычным укладом и представлением о том, каким должно быть будущее.