СЛЁЗЫ ПАРИЖСКОЙ ВЕСНЫ

САМСОН ГЕЛХВИДЗЕ

СЛЁЗЫ ПАРИЖСКОЙ ВЕСНЫ

СЛЁЗЫ ПАРИЖСКОЙ ВЕСНЫ – (роман)

Пролог. Сердце, которое помнило

Весна 1969 года.

Мир спорил о войне и мире, о человеческой свободе и цене политических амбиций, о будущем цивилизации, которая, научившись покорять атом и прокладывать дорогу к звёздам, по-прежнему не умела избавляться от ненависти. В американских городах проходили массовые антивоенные демонстрации. Тысячи людей выходили на улицы, требуя прекратить войну во Вьетнаме. Над людскими головами колыхались плакаты, звучали лозунги, сталкивались гнев и надежда. Казалось, весь мир пытался докричаться до тех, от кого зависели судьбы миллионов.

Человечество торопилось в будущее. Оно мечтало о новых открытиях, искало ответы на вопросы, ещё вчера казавшиеся недоступными человеческому разуму, и всё настойчивее вторгалось в тайны самой жизни.

Четвёртого апреля 1969 года в Соединённых Штатах произошло событие, которому суждено было войти в историю медицины. Американский хирург Дентон Кули и его коллеги имплантировали пациенту временное искусственное сердце, поддерживавшее кровообращение до тех пор, пока не появилась возможность пересадить донорский орган.

Это было настоящее чудо человеческого разума. Устройство, созданное руками людей, взяло на себя работу органа, без которого жизнь казалась немыслимой. Наука словно приблизилась к самой сокровенной границе, за которой начиналась тайна человеческого существования.

Но оставался вопрос, на который ни один хирург и даже самые выдающиеся учёные мира не могли дать исчерпывающего ответа.

Можно ли заменить человеческое сердце и при этом сохранить всё, что мы привыкли с ним связывать? Способно ли искусственное сердце стать безупречным механизмом жизни, не затрагивая того невидимого мира, в котором рождаются любовь и ревность, нежность и ненависть, надежда и отчаяние? Можно ли заставить кровь продолжать свой путь по сосудам, но остановить воспоминания? И если однажды человеку удастся создать сердце, которое никогда не устанет биться, сумеет ли он создать сердце, которое никогда не будет страдать? На эти вопросы тогда не существовало окончательного ответа. Да и сама постановка их, пожалуй, выходила далеко за пределы медицины.

Потому что у человеческого сердца были свои законы. Оно могло годами хранить то, что разум давно пытался забыть. Оно могло тосковать по человеку, которого уже не было рядом, ненавидеть того, кого когда-то любило, и возвращаться к единственному мгновению прошлого, словно вся последующая жизнь оказалась лишь длинной дорогой к нему.

Иногда сердце продолжало помнить даже тогда, когда память начинала подводить человека. А иногда оно помнило то, чего не могло простить.

Возможно, именно поэтому самые страшные тайны человечества следовало искать не в лабораториях и не среди медицинских приборов. Некоторые из них прятались в старых письмах, пожелтевших фотографиях, забытых именах и картинах, перед которыми люди неожиданно теряли способность говорить.

И одна такая тайна уже ждала своего часа в Париже.

В один из тёплых весенних дней 1969 года в выставочных залах Парижа проходила выставка произведений выдающегося грузинского художника, чьё имя было хорошо известно на родине, но для многих европейских посетителей ещё оставалось открытием. Его картины, пришедшие в европейскую столицу из далёкой Грузии, открывали зрителям необычный мир, в котором простые люди, животные, застолья и цветы обретали почти сказочную выразительность. В них не было холодного блеска академического совершенства. Их сила заключалась в другом — в непосредственности взгляда, в странной, трудно объяснимой искренности и в ощущении, будто за каждым изображением скрывалась чья-то непрожитая жизнь.

Посетители двигались по залам неторопливо. Одни останавливались перед полотнами, другие обменивались негромкими замечаниями, третьи переходили от картины к картине, стараясь не пропустить ничего интересного. Время от времени слышались шаги служителей музея, шорох одежды и приглушённые голоса.

Всё шло своим чередом, пока у одной из картин не остановилась женщина.

Она появилась в зале незаметно, не привлекая к себе внимания. На вид ей было около семидесяти лет. Тёмное пальто, строгая шляпка, небольшая сумка, которую она крепко прижимала к боку, — ничего необычного в её облике не было. Лицо казалось усталым, а в глубоко посаженных глазах угадывалась та сосредоточенность, которая иногда приходит к людям после долгих лет одиночества.

Женщина подошла к картине и замерла.

Сначала могло показаться, что она просто внимательно рассматривает работу художника. Она не двигалась, не оглядывалась по сторонам и не обращала внимания на других посетителей. Однако минуты шли, а женщина продолжала стоять на прежнем месте, словно между ней и полотном возникла невидимая преграда.

Постепенно её лицо изменилось. Губы едва заметно шевелились, будто она беззвучно произносила чьё-то имя. Пальцы, сжимавшие ручку сумки, побелели. Женщина чуть наклонила голову, потом резко выпрямилась и отступила на полшага.

В её глазах появились слезы и выражение, которое трудно было принять за обычное волнение. Там смешались боль, недоверие и что-то похожее на давно подавляемый гнев.

Она словно увидела перед собой не картину, а человека, которого невозможно было коснуться, невозможно было заставить ответить и, вероятно, невозможно было простить.

Женщина сделала глубокий вдох. Её взгляд скользнул по залу, задержался на служителе, стоявшем неподалёку, и снова вернулся к полотну. Затем она расстегнула сумку.

Всё произошло так быстро, что никто из посетителей поначалу не понял, что случилось. В руке женщины блеснул небольшой острый предмет. Она шагнула к картине и подняла руку, словно собиралась нанести удар.

— Нет! Что вы делаете?!

Служитель галереи бросился к ней. Другой сотрудник, услышав крик, поспешил на помощь. Женщина успела приблизить остриё к полотну, но нанести повреждение не смогла. Её руку перехватили, предмет выпал на пол, а сама она попыталась вырваться с такой неожиданной силой, что мужчинам пришлось удерживать её вдвоём.

— Отпустите меня! — выкрикнула она.

Голос прозвучал хрипло, почти отчаянно.

— Вы понимаете, что собирались сделать? — спросил один из служителей.

Женщина не ответила. Она смотрела поверх его плеча на картину, и в этом взгляде было столько боли, что на мгновение даже её охранники замолчали.

— Она не имеет права здесь находиться! — произнесла женщина наконец. — Не имеет права!

— Кто?

Она лишь покачала головой.

— Кто не имеет права? — повторил служитель.

Но женщина больше ничего не сказала.

Её увели из выставочного зала в служебную комнату, предназначенную для подобных происшествий. Там её усадили на стул, попросили успокоиться и объяснить, что произошло. Один из сотрудников вызвал полицию.

Когда приехали полицейские, женщина уже не кричала. Она сидела, опустив голову, и держала обеими руками свою сумку. На щеках высохли следы слёз, однако глаза оставались красными. Перед ней положили небольшой блокнот и попросили назвать имя, фамилию и адрес.

Она молчала.

— Мадам, нам необходимо установить вашу личность.

Молчание.

— У вас есть документы?

Женщина отрицательно покачала головой.

При ней действительно не оказалось ни паспорта, ни удостоверения, ни какого-либо другого документа, позволявшего установить, кто она такая.

Полицейский повторил вопрос, на этот раз медленнее и строже.

— Почему вы пытались повредить картину?

Женщина подняла голову.

— Потому что она виновата.

Полицейские переглянулись.

— Картина?

— Да.

— Вы хотите сказать, что картина виновата в чём-то, что произошло в вашей жизни?

— Я ничего не хочу сказать, — ответила она. — Я уже сказала достаточно.

— Тогда объясните, кто изображён на картине и почему вы считаете её виновной.

Женщина отвернулась.

— Это старые счёты.

— С кем?

Она снова посмотрела на полицейского. На этот раз её взгляд был совершенно спокойным, почти холодным.

— С женщиной.

— С какой женщиной?

Ответ прозвучал тихо, но отчётливо:

— С той, которую вы видели на картине.

Полицейский откинулся на спинку стула. За годы службы ему доводилось встречать самых разных людей, но эта пожилая женщина представляла собой особую загадку. Она не походила на человека, потерявшего рассудок, не пыталась оправдаться и не проявляла интереса к тому, какое наказание ей грозит. Казалось, всё происходящее имело для неё гораздо меньшее значение, чем сама картина.

— Вы понимаете, что могли испортить произведение искусства? — спросил он.

— Понимаю.

— И всё же решили это сделать?

— Да.

— Почему?

Женщина закрыла глаза.

— Потому что она отняла у меня всё.

— Кто отнял?

Но на этот вопрос ответа не последовало.

Пожилая женщина сидела на краю стула, сцепив пальцы на коленях. Её руки заметно дрожали. Она пыталась удержать себя в руках, выпрямляла спину, стискивала губы, словно боялась, что ещё одно движение выдаст то, что она так отчаянно старалась скрыть. Но слёзы возвращались снова и снова. Они текли по её морщинистым щекам, и женщина сердито смахивала их ладонью, словно стыдилась собственной слабости.

— Вы ненавидите эту женщину? — спросил полицейский.

Женщина резко подняла голову.

— Ненавижу!

Слово прозвучало так громко, что молодой полицейский невольно отодвинулся от стола. Однако уже через мгновение лицо старухи исказилось, губы задрожали, и она закрыла глаза обеими руками.

— Ненавижу… — повторила она едва слышно.

И заплакала.

На этот раз она не пыталась остановить слёзы. Плечи её вздрагивали, дыхание сбивалось, а пальцы судорожно цеплялись за ткань пальто. Казалось, она плакала не из-за случившегося в галерее, не из-за полиции и даже не из-за грозившего ей наказания. Она плакала о чём-то таком давнем, что окружающие могли лишь догадываться о существовании этой боли.

Полицейский подождал, пока рыдания немного утихнут.

— Мадам, кто эта женщина?

Женщина медленно убрала руки от лица. В её глазах снова появилась непреклонная злость.

— Не называйте её женщиной.

— А кем же мне её называть?

Старуха посмотрела на него так, словно ответ был одновременно простым и страшным.

— Моей судьбой.

В комнате воцарилась тишина.

Полицейский не стал задавать следующий вопрос сразу. Он заметил, как дрожат пальцы задержанной, как она судорожно втягивает воздух, стараясь восстановить дыхание, и как в её взгляде вновь проступает та мучительная смесь ненависти и горя, которую невозможно было объяснить одним лишь происшествием в галерее.

Он предложил ей воды.

Женщина взяла стакан обеими руками. Вода слегка колыхнулась, едва не выплеснувшись через край. Она сделала несколько маленьких глотков, поставила стакан на стол и отвернулась к окну.

За стеклом сгущались весенние сумерки. Уличные фонари загорались один за другим, и их свет ложился на стекло длинными золотистыми полосами.

Время шло. Полицейские пытались выяснить имя задержанной, обстоятельства её появления в галерее и причины поступка. Она отвечала лишь на самые простые вопросы, а при любой попытке коснуться прошлого снова замыкалась в молчании.

Когда её спрашивали о семье, она не отвечала. Когда пытались выяснить, давно ли она живёт в Париже, она лишь качала головой. А стоило разговору вновь коснуться картины, как её лицо менялось, дыхание становилось прерывистым, а в глазах появлялся тот же мучительный огонь.

Казалось, сама мысль об изображённой женщине причиняла ей физическую боль.

Наконец один из сотрудников сообщил, что у входа появилась молодая женщина, назвавшаяся внучкой задержанной. Она была встревожена, несколько раз спрашивала, где находится пожилая дама, и настойчиво просила разрешить ей увидеться с ней.

Внучку впустили.

Она вошла быстро, почти вбежала в комнату, но, увидев сидевшую за столом пожилую женщину, остановилась. На её лице отразились одновременно облегчение и испуг.

— Бабушка…

Пожилая женщина впервые за весь вечер изменилась в лице.

— Ты пришла?

— Конечно, пришла! Что ты натворила? Почему ты ничего мне не сказала?

Старуха опустила глаза.

— Я должна была это сделать.

— Что должна? Испортить картину? Попасть в полицию? Ты хоть понимаешь, как я испугалась?

— Понимаю, дитя моё.

— Нет, не понимаешь! Я полдня тебя искала!

В голосе девушки звучала обида, но ещё сильнее в нём слышалась любовь. Она подошла к бабушке, присела рядом и взяла её за руку.

Пожилая женщина сжала её пальцы. Рука старухи была холодной, а дрожь, казалось, не прекращалась даже теперь, когда рядом появился родной человек. Она попыталась улыбнуться внучке, но улыбка не получилась. Губы задрожали, лицо исказилось, и она снова заплакала — беззвучно, почти по-детски, словно всё напряжение, удерживавшее её на ногах, внезапно исчезло.

Внучка обняла её за плечи.

— Бабушка, пожалуйста… Успокойся. Я здесь.

Пожилая женщина прижалась к ней, закрыв глаза. Несколько мгновений она позволяла себе быть слабой, не прятала слёз и не пыталась придать лицу суровое выражение. Но затем, словно испугавшись собственной откровенности, выпрямилась и отстранилась.

— Не надо, — прошептала она. — Ты всё равно не поймёшь.

— Так объясни мне!

Старуха покачала головой.

— Нет. Пока нет.

Полицейские дали им немного времени, после чего продолжили беседу. Внучка подтвердила личность бабушки, сообщила её адрес и объяснила, что пожилая женщина в последнее время переживала тяжёлый период и, по-видимому, давно носила в себе какую-то болезненную историю. Она не пыталась оправдать её поступок, но просила учесть возраст бабушки и обещала, что та больше не приблизится к выставочным экспонатам без сопровождения.

После оформления необходимых документов, разъяснения возможных последствий и урегулирования вопроса о штрафе женщину отпустили вместе с внучкой под письменное обязательство явиться на следующий день в полицейское отделение для дальнейших показаний.

Когда они вышли из здания, Париж уже погрузился в вечер. Улицы сияли огнями, по тротуарам спешили прохожие, а над крышами домов медленно темнело весеннее небо.

Внучка поддерживала бабушку под руку. Некоторое время они шли молча. Женщина двигалась медленно, словно каждый шаг давался ей с трудом. Иногда она останавливалась, прикрывала глаза и глубоко вдыхала, пытаясь справиться с волнением. Девушка несколько раз предлагала ей присесть, но старуха отказывалась.

Наконец внучка не выдержала:

— Бабушка, скажи мне хотя бы одно. Ты действительно знала эту женщину?

Пожилая дама остановилась.

Она посмотрела на внучку, потом куда-то вдаль, туда, где за крышами домов и вечерней дымкой оставалась выставочная галерея.

— Знала, — ответила она.

— Давно?

Старуха медленно кивнула.

— Очень давно.

— И что она тебе сделала?

Она не ответила сразу. На её лице вновь появилось то выражение, которое внучка заметила ещё в служебной комнате: будто перед ней открылась дверь в давно запертое прошлое.

— Однажды, — произнесла она наконец, — я думала, что любовь может принадлежать человеку целиком. Что можно отдать ей всю жизнь, а потом просто уйти, если она приносит слишком много боли.

— И ты ошиблась?

Старуха посмотрела на неё с бесконечной усталостью.

— Нет, дитя моё. Я ошиблась в другом. Я думала, что от любви можно уйти.

Она снова двинулась вперёд, крепче сжимая руку внучки.

А далеко позади, в выставочном зале, перед картиной грузинского художника продолжали останавливаться посетители. Никто из них не знал, что несколько часов назад пожилая женщина попыталась уничтожить это полотно, словно надеялась вместе с ним уничтожить собственную память.

И никто не мог предположить, что история, начавшаяся задолго до этой парижской весны, ещё не закончилась.

Её настоящее имя пока оставалось неизвестным читателю. В тот вечер она не назвала его ни служителям галереи, ни полицейским, ни даже внучке. Казалось, вместе с именем она боялась открыть нечто гораздо более страшное — тайну, которую десятилетиями носила в себе.

Но на следующий день, когда полицейский вновь спросит её, кто она такая и что связывает её с женщиной на картине, она наконец произнесёт имя, которое, возможно, слишком долго не решалась произнести вслух:

— Меня зовут Маргарита Морель.

И тогда начнётся другая история.

История о любви, которая не умела умирать.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ТИФЛИС И ХУДОЖНИК

Глава 1. Город, в котором начиналась судьба

У каждого человека есть город, в котором он родился. Но далеко не каждому суждено принадлежать ему так, как принадлежит земле дерево, пустившее корни глубоко под её поверхностью. Одни люди покидают родные места и вскоре забывают их запахи, голоса, привычки и даже лица тех, кто когда-то составлял весь их мир. Другие уносят город с собой, куда бы ни забросила их судьба. Он продолжает жить в их памяти, входит в их сны, возвращается в случайных разговорах и незаметно определяет всё, что они любят, создают и оставляют после себя.

Старый Тифлис был именно таким городом.

Он не стремился поразить приезжего безупречной красотой. В нём не было той холодной правильности, которую иногда придают своим улицам города, построенные по единому замыслу. Тифлис жил иначе. Он рос, словно огромное человеческое семейство, в котором каждое поколение прибавляло к наследству предков что-нибудь своё: новую пристройку, балкон, лестницу, виноградную лозу, протянутую над узким двором, или маленькую лавку, без которой невозможно было представить себе жизнь целой улицы.

Дома теснились друг к другу, поднимались по склонам, прятались за поворотами и неожиданно открывались взгляду там, где ещё мгновение назад казалось, что дорога заканчивается. Деревянные балконы с резными перилами нависали над переулками. Их потемневшие доски помнили прикосновения множества рук, а старые двери, выкрашенные в разные цвета, словно охраняли собственные семейные истории. В некоторых дворах росли деревья, и весной их ветви касались окон верхних этажей. В других сушилось бельё, переговаривались соседи, спорили дети и неторопливо текла повседневная жизнь, не замечавшая, что со стороны всё это могло показаться маленьким театральным представлением.

Город просыпался постепенно, но рано.

Сначала открывались ставни. Потом где-нибудь хлопала дверь, слышались шаги по каменной лестнице, скрип колёс телеги, окрик возницы. Из домашних кухонь выплывали запахи свежего хлеба, горячего теста, кофе и пряностей. На улицах появлялись торговцы, каждый со своим голосом и собственной манерой убеждать покупателя. Один расхваливал товар так, будто продавал сокровища царской казны, другой говорил тихо и обстоятельно, третий предпочитал шутку, после которой даже человек, пришедший лишь посмотреть, нередко уходил с покупкой.

В Тифлисе умели торговаться, спорить, смеяться и мириться. Умели обижаться всерьёз, но иногда достаточно было одного приглашения к столу, чтобы вчерашняя ссора отступила перед хлебом, вином и необходимостью поговорить по-человечески. Здесь жизнь редко ограничивалась тем, что происходило за закрытой дверью. Радость одного дома могла стать радостью соседнего, а чужое горе иногда заставляло людей забыть о собственных заботах.

Город был многоголосым. На его улицах встречались люди разных народов, языков и вероисповеданий. Рядом жили семьи, чьи предки веками хранили собственные обычаи, и приезжие, только начинавшие привыкать к здешнему укладу. Различия не исчезали, иногда становились причиной споров, но сама городская жизнь ежедневно напоминала людям, что мир гораздо сложнее любой попытки разделить его на своих и чужих.

Над всем этим стояли горы. Они замыкали горизонт, словно древние свидетели человеческой суеты, и придавали городу особое ощущение защищённости. Но стоило подняться выше, туда, где открывались широкие пространства и крыши домов уходили вниз уступами, как становилось ясно: Тифлис не был замкнутым миром. Отсюда можно было отправиться далеко, за пределы привычной жизни, в другие страны, к другим людям и судьбам.

И всё же для многих он оставался единственным местом на земле, где человек мог чувствовать себя дома.

В одном из таких уголков старого города, среди домов, которые словно прижимались друг к другу от многолетней привычки к соседству, проходила жизнь, ничем не отличавшаяся от жизни тысяч других горожан. Здесь были свои заботы, семейные радости, долги, надежды и маленькие неприятности. Здесь люди старели, дети взрослели, влюблённые давали обещания, а старики рассказывали истории, в которых действительность постепенно переплеталась с воспоминаниями.

Никто из них не знал, что этот город однажды подарит миру художника, чьи картины будут рассматривать далеко за пределами Грузии. Никто не мог предвидеть, что спустя десятилетия в одном из парижских выставочных залов незнакомая женщина заплачет перед его полотном, а другая женщина попытается уничтожить изображение, которое не сумеет уничтожить в своей памяти.

В ту пору всё это принадлежало будущему.

Будущее вообще редко предупреждает о себе. Оно не стучит в дверь и не просит освободить для него место. Чаще всего оно начинается с обыкновенного утра, с привычного разговора, с лица случайного прохожего или с едва заметного движения человеческой души, которому никто, кроме самого человека, не придаёт значения.

Так начинались и многие великие истории.

Но чтобы понять одну из них, следовало прежде всего научиться смотреть на мир глазами того, кто впоследствии превратит его в картины.

Удивительно, насколько по-разному люди видят одну и ту же улицу.

Для торговца она прежде всего дорога к покупателям. Для возницы — путь, который нужно преодолеть до наступления вечера. Для ребёнка — целая вселенная, полная приключений, опасностей и неожиданных открытий. Для влюблённого — место, где однажды появилась та, ради которой привычный мир утратил прежние очертания.

Художник видит всё это и одновременно что-то ещё.

Он замечает не только то, что находится перед глазами, но и то, что будто бы проступает за видимым. В усталом лице старика он может разглядеть прожитую жизнь. В наклоне головы женщины — невысказанную печаль. В случайной встрече двух людей — начало истории, о которой сами они пока ничего не знают.

Обычный прохожий проходит мимо закрытого окна и забывает о нём через минуту. Художник способен остановиться, потому что замечает на стекле отражение неба, а рядом — тёмный силуэт человека, который смотрит из комнаты на улицу. Для первого это всего лишь окно. Для второго — граница между двумя мирами, между теми, кто живёт внутри, и теми, кто продолжает свой путь снаружи.

Возможно, именно поэтому художники нередко кажутся окружающим людьми немного странными. Они могут долго смотреть туда, где, на первый взгляд, нечего рассматривать, и совершенно не замечать того, что другие считают важным. Они способны забыть о времени, заслышав разговор незнакомцев, или вернуться домой с пустыми руками, потому что всё, что они искали, оказалось не предметом, который можно купить.

Однако никто не становится художником только потому, что обладает необычным зрением. Одного умения видеть недостаточно. Нужно ещё суметь удержать увиденное внутри себя, пережить его, преобразить и однажды найти способ передать другому человеку.

И здесь начинается самое трудное.

Мир не всегда благосклонен к тем, кто смотрит на него иначе. Он охотнее принимает привычное, чем непонятное, и нередко требует от человека доказать своё право заниматься тем, что не приносит немедленной пользы. Особенно трудно приходится тому, кто не получил признания заранее, не располагает средствами и не может сослаться на авторитетное имя, способное заставить окружающих отнестись к его работе серьёзно.

Но подлинное призвание не всегда спрашивает разрешения.

Иногда оно возникает в человеке так рано и так настойчиво, что тот ещё не умеет объяснить, чего именно хочет. Он только чувствует: есть что-то, без чего жизнь не будет полной. Это чувство может долго оставаться безымянным. Оно не обязательно приносит счастье, не гарантирует успеха и не обещает, что окружающие поймут человека. Но постепенно оно начинает определять его выборы, отдалять от одних дорог и приближать к другим.

В конце концов человек обнаруживает, что уже не вполне принадлежит самому себе. В нём поселилось нечто, требующее выхода, и сколько бы он ни пытался отложить этот внутренний разговор, тот возвращается снова.