СЛЁЗЫ ПАРИЖСКОЙ ВЕСНЫ

Маргарита не выглядела разочарованной.

— Хорошо. Только не слишком долго. Я не люблю, когда люди бесконечно готовятся к тому, что уже давно хотят сделать.

— А если они боятся ошибиться?

— Тогда им стоит помнить, что отказ от решения тоже может оказаться ошибкой.

Эти слова сопровождали Нико на протяжении всей дороги домой. Он думал о том, как часто человек принимает осторожность за мудрость, а страх — за здравый смысл. Он сам не раз откладывал важные решения, убеждая себя, что сначала нужно найти работу, закончить рисунок, накопить деньги или дождаться более подходящего времени. Но подходящее время редко приходило само. Чаще оно обнаруживалось лишь задним числом, когда возможность уже оставалась позади.

В мастерской ещё горела лампа. Александр Петрович, разбирая инструменты, заметил его необычное настроение.

— Хороший день? — спросил он.

— Да, — ответил Нико. — Кажется, я познакомился с интересным человеком.

Учитель посмотрел на него поверх очков.

— Интересный человек — это не тот, кто умеет занимательно говорить. Это тот, рядом с кем ты начинаешь лучше понимать самого себя. Только не торопись считать первое впечатление окончательным.

— Я и не собираюсь.

— Вот и хорошо. Люди раскрываются не сразу. Иногда им мешает страх, иногда привычка, иногда собственное представление о том, какими они обязаны быть.

Нико улыбнулся. Он подумал, что Александр Петрович, вероятно, даже не подозревает, насколько точно повторяет слова Маргариты.

В тот вечер Нико долго не мог уснуть. Он вспоминал её голос, жесты, выражение лица, когда она рассказывала об отце, и ту особую внимательность, с которой она рассматривала старые фотографии. Он не знал, что именно привлекло его в этой женщине. Её красота была несомненна, но дело заключалось не только в ней. Его тянуло к человеку, который не боялся признавать собственные сомнения и при этом не превращал их в оправдание бездействия.

Он достал лист бумаги и попытался набросать её лицо по памяти. Сначала появились линия лба, изгиб бровей, очертания губ. Но, едва он переходил к глазам, рука начинала двигаться неуверенно. Он мог восстановить форму, цвет и расположение деталей, однако выражение ускользало. В памяти сохранялся не один взгляд Маргариты, а несколько разных: задумчивый, насмешливый, печальный и тот, которым она посмотрела на него перед расставанием.

Нико отложил карандаш. Он понял, что пока не способен написать её портрет, потому что ещё не знает, какой из этих взглядов принадлежит ей самой, а какой появляется лишь в определённые минуты. Возможно, все они были настоящими. Возможно, ни один не рассказывал о ней всей правды.

Он убрал рисунок в папку и погасил лампу. За окном город постепенно затихал, но Нико уже не чувствовал прежнего одиночества. Впервые за долгое время ему хотелось, чтобы наступило утро, не ради работы и не ради заработка, а ради возможности снова встретиться с человеком, чьё присутствие меняло привычный ход его мыслей. Он ещё не называл это любовью и не знал, какое место Маргарита займёт в его судьбе. Пока она была женщиной, с которой ему хотелось говорить, которую он хотел понять и чей портрет однажды надеялся написать так, чтобы на холсте сохранилось не только её лицо, но и то неуловимое чувство, которое возникало в нём всякий раз, когда она смотрела на мир.

Глава 10. Первый портрет

Весна пришла в Тифлис раньше, чем ожидали горожане. На южных склонах уже зеленела трава, возле старых домов распускались первые цветы, а солнечные дни становились такими тёплыми, что люди задерживались на улицах до позднего вечера. Город словно стряхивал с себя зимнюю усталость: торговцы выставляли товары за порог лавок, в открытых окнах появлялись цветочные горшки, и даже в самых тесных переулках чувствовалось приближение времени, когда жизнь обещает человеку больше, чем он привык от неё ждать.

Для Нико весна началась с простого решения. Он больше не хотел откладывать портрет Маргариты на неопределённое будущее. Он понимал, что не может ждать, пока узнает о ней всё: такого дня, вероятно, никогда не наступит. Но он мог попытаться увидеть её внимательнее, чем видел до сих пор, и позволить самой работе показать, насколько хорошо ему удалось это сделать.

Однажды утром он пришёл к ней с небольшим деревянным ящиком, в котором лежали краски, кисти и несколько подготовленных листов.

Маргарита открыла дверь сама. Увидев ящик, она сначала удивилась, а затем рассмеялась.

— Значит, вы всё-таки решились.

— Я решил попробовать.

— Вы всегда так осторожно говорите о том, что собираетесь сделать?

— Если обещать слишком много, потом приходится объяснять, почему не всё получилось.

— А если ничего не обещать, можно ли считать, что человек действительно чего-то хочет?

Нико поставил ящик на стол.

— Вы умеете задавать вопросы, на которые трудно ответить.

— Зато вы умеете отвечать так, будто оставляете себе возможность передумать.

Они улыбнулись друг другу, и напряжение первых минут исчезло. Маргарита выбрала место возле окна, где свет падал на лицо сбоку, не делая черты слишком резкими. Нико передвинул стул, попросил её немного повернуться и внимательно осмотрел положение головы.

— Мне нужно, чтобы вы сидели естественно, — сказал он. — Не старайтесь выглядеть лучше, чем обычно.

— А если обычно я выгляжу не слишком хорошо?

— Тогда это не моя вина.

Маргарита рассмеялась, и Нико впервые увидел, как легко меняется её лицо, когда она перестаёт следить за собой. Именно в эту минуту он понял, что портрет не должен изображать неподвижную красавицу, приготовившуюся к похвалам. Ему хотелось сохранить живого человека, который может шутить, сердиться, задумываться и неожиданно становиться серьёзным посреди весёлого разговора.

Он начал с общего очертания фигуры. Карандаш двигался по бумаге медленно, но уверенно. Сначала появились плечи, линия шеи, положение рук. Затем он обозначил лицо и стал осторожно уточнять пропорции. Маргарита сидела спокойно, хотя временами ей хотелось повернуться и посмотреть, что получается. Она несколько раз пыталась заговорить, но Нико просил её пока не двигаться, и в конце концов она решила, что художнику следует предоставить возможность работать так, как он считает нужным.

Первый сеанс продолжался почти два часа. Когда Нико отложил карандаш, Маргарита наконец поднялась и подошла к нему.

На бумаге была изображена женщина, похожая на неё, но не совсем такая, какой она привыкла видеть себя в зеркале. Лицо выглядело спокойным, губы были сомкнуты, а глаза смотрели куда-то в сторону окна. В рисунке не было нарочитой печали, однако в выражении лица чувствовалось ожидание, которое трудно было объяснить.

Маргарита долго рассматривала набросок.

— Вы думаете, я всегда такая?

— Нет. Я думаю, что сегодня вы несколько раз были такой.

— И вам показалось, что именно это стоит запомнить?

Нико не ответил сразу. Он мог бы сказать, что выбрал наиболее удачное выражение лица, но это было бы неправдой. Он просто заметил, что в те минуты, когда Маргарита забывала о его присутствии, её взгляд становился особенно выразительным.

— Мне показалось, что вы о чём-то думаете, даже когда разговариваете о другом.

Она отошла от рисунка и снова села у окна.

— Возможно, вы правы. Но я не уверена, что хотела бы видеть это на портрете.

— Почему?

— Потому что люди любят разглядывать чужие лица и придумывать истории. Если на картине человек выглядит счастливым, все считают, что ему повезло. Если он выглядит печальным, начинают искать причину. Но иногда мы просто устаём, иногда вспоминаем что-то случайное, а иногда смотрим на улицу, потому что за окном идёт дождь.

— Значит, художник не должен объяснять зрителю, что изображено?

— По-моему, он должен оставить зрителю возможность ошибиться самостоятельно.

Нико рассмеялся, и Маргарита присоединилась к нему. Затем она попросила показать рисунок ещё раз и неожиданно сказала, что ей нравится не сходство, а то, что она не до конца узнаёт себя.

— Это странно, — призналась она. — Я всю жизнь привыкла к тому, что люди видят во мне определённые вещи. Одни считают меня упрямой, другие — слишком мягкой. Отец был уверен, что я не умею принимать разумных решений. А некоторые знакомые думают, будто мне всё даётся легко, потому что я никогда не жалуюсь. Но я сама не знаю, какая из этих версий ближе к правде.

— Может быть, ни одна из них не объясняет вас целиком.

— А вы сумеете это показать?

— Не знаю. Но попробую.

Маргарита посмотрела на него с благодарностью, которую не стала выражать словами. Нико почувствовал, что между ними возникло доверие, отличавшееся от прежней симпатии. Она позволяла ему не только смотреть на себя, но и задавать вопросы, на которые сама не всегда знала ответы. А он постепенно понимал, что портрет требует от художника не одного мастерства. Нужно ещё суметь принять то, что человек не обязан открывать тебе всю свою душу лишь потому, что ты держишь в руках кисть.

На следующий день Нико вернулся, чтобы продолжить работу. На этот раз Маргарита встретила его в саду. Она стояла возле старой яблони, собирая упавшие ветки, и, заметив гостя, предложила начать сеанс на улице.

— Здесь свет лучше, — сказала она. — И мне не придётся сидеть неподвижно возле окна.

Нико согласился. Он устроил небольшой мольберт в тени дерева и попросил её сесть на скамью. Солнечные пятна двигались по её платью, ветер время от времени трогал волосы, и работать оказалось труднее, чем в комнате. Однако именно эта переменчивость заинтересовала художника. Маргарита больше не казалась человеком, застывшим в ожидании чего-то неизвестного. Она оживлённо рассказывала о книгах, спорила с Нико о характере одного литературного героя, смеялась над собственными воспоминаниями и порой так увлекалась разговором, что забывала о портрете.

В один из таких моментов она рассказала о своей подруге, которая несколько лет назад вышла замуж против воли семьи. Сначала все осуждали её, затем привыкли к случившемуся, а спустя время выяснилось, что брак оказался счастливым. Маргарита говорила об этом без зависти, но Нико заметил, что она невольно сжала пальцы, когда произнесла слова о смелости.

— Вы считаете, она поступила правильно? — спросил он.

— Не знаю. Но она хотя бы приняла решение сама.

— А если бы всё закончилось плохо?

— Тогда ей пришлось бы отвечать за собственный выбор. Разве это хуже, чем всю жизнь отвечать за чужой?

Нико посмотрел на неё поверх кисти.

— Вы сами когда-нибудь хотели поступить так же?

Маргарита замолчала. В саду было слышно, как за оградой переговариваются соседи, а где-то вдали стучат колёса телеги по каменной мостовой. Она посмотрела на яблоню, на которой только начинали появляться молодые листья, и затем перевела взгляд на Нико.

— Да, — сказала она. — Но желание и решение — не одно и то же.

— Что вас остановило?

Она долго не отвечала, и Нико уже решил, что вопрос оказался слишком личным. Он хотел сменить тему, но Маргарита заговорила сама.

— Страх причинить боль тем, кого любишь. Иногда кажется, что ради собственного счастья придётся разрушить чужую жизнь. И тогда человек начинает убеждать себя, что отказ от желаемого — это благородство. Возможно, иногда так и бывает. Но иногда мы просто боимся признать, что не готовы бороться за то, что нам дорого.

Нико опустил кисть. Он чувствовал, что перед ним открывается история, о которой Маргарита не собиралась рассказывать прямо. Ему хотелось узнать больше, но он помнил слова Александра Петровича: не всякая закрытая дверь приглашает к тому, чтобы её открыть.

— Вы не обязаны объяснять мне всё, — произнёс он.

Маргарита посмотрела на него с удивлением.

— Вы первый человек за долгое время, который говорит это без обиды.

— Наверное, потому, что сам не люблю, когда меня заставляют рассказывать то, к чему я ещё не готов.

Она улыбнулась, и разговор вернулся к прежнему руслу. Однако Нико уже не мог забыть её признание. Он понял, что за спокойной жизнью Маргариты скрывается решение, которое когда-то оказалось для неё слишком трудным. Возможно, оно продолжало влиять на неё и теперь, хотя она научилась говорить о прошлом так, будто оно принадлежало кому-то другому.

Работа над портретом заняла несколько дней. Нико приходил по утрам, иногда задерживался до обеда, а однажды остался почти до вечера, потому что Маргарита попросила его не уходить, пока не закончится дождь. Они пили чай, читали вслух отрывки из книг, спорили о том, может ли человек изменить свой характер, и постепенно перестали воспринимать встречи как особенное событие. Они просто привыкли к присутствию друг друга, и эта привычка оказалась удивительно приятной.

Нико начал замечать мелочи, которые прежде ускользали от него. Маргарита всегда поправляла край скатерти, прежде чем сесть за стол. Когда она читала, то иногда водила пальцем по строке, словно боялась потерять мысль. Она не любила, когда кто-нибудь переставлял книги на полке, но спокойно относилась к беспорядку в саду. В минуты радости она говорила быстрее, а когда её что-то тревожило, становилась необыкновенно вежливой.

Эти наблюдения не превращали её в загадку, которую нужно было разгадать. Напротив, чем больше Нико узнавал о Маргарите, тем яснее понимал, что ни одна подробность не объясняет человека полностью. Он мог запомнить привычки, увидеть настроение, уловить противоречие между словами и жестами, но всё это оставалось лишь частью большой и меняющейся жизни.

Однажды Маргарита попросила его показать портрет, каким он стал к этому времени.

Нико снял с мольберта холст и поставил его возле окна. Работа была ещё не закончена, но основные черты уже обрели форму. На картине Маргарита сидела вполоборота, слегка повернув голову к свету. Лицо было написано без излишней мягкости, губы не улыбались, а глаза сохраняли ту задумчивость, которую Нико заметил при первой встрече. Однако теперь в них появилось больше живого тепла. Это была не женщина, потерявшаяся в своих воспоминаниях, а человек, который продолжал жить, несмотря на то, что прошлое не всегда оставляло его в покое.

Маргарита смотрела на картину молча. Нико стоял рядом, ожидая её реакции, и впервые за долгое время чувствовал настоящее волнение перед чужой оценкой. Он боялся не того, что она назовёт работу неудачной, а того, что не сумел передать нечто важное, доверенное ему без слов.

Наконец Маргарита повернулась к нему.

— Вы сделали меня старше.

Нико растерялся.

— Я не хотел…

— Нет, послушайте. Я не говорю, что вы неправы. Наоборот, вы показали не только моё лицо. Вы показали то, что я обычно стараюсь скрыть. И, наверное, именно поэтому мне трудно смотреть на эту картину.

Она снова взглянула на портрет.

— Знаете, чего я боялась больше всего? Что однажды люди будут помнить меня только такой, какой я сама привыкла себя показывать. Спокойной, воспитанной, рассудительной. Женщиной, которая всегда знает, что делать. Но я вовсе не всегда знала. Иногда я ошибалась, иногда молчала, когда нужно было говорить, и иногда говорила то, о чём потом жалела. Я не хочу, чтобы всё это исчезло, но мне трудно признаться, что оно было частью моей жизни.

Нико не знал, что ответить. Ему хотелось утешить её, сказать, что ошибки не отменяют достоинства человека, но он понимал, что такие слова прозвучали бы слишком легко. Маргарита не просила утешения. Она просто впервые позволила ему увидеть свою уязвимость.

— Я не хотел делать вас старше, — сказал он наконец. — Я хотел, чтобы вы были похожи на себя.

— Возможно, это одно и то же, — ответила она. — Мы ведь становимся старше не только от времени. Иногда нас меняют решения, которые мы так и не приняли.

В этот момент Нико почувствовал, что между ними произошло нечто, чему нельзя было дать простого названия. До сих пор он стремился понять Маргариту, наблюдая за ней, задавая вопросы и запоминая подробности. Теперь она сама показала ему часть своей внутренней жизни, и от этого портрет стал для него чем-то большим, чем художественная работа. Он не знал, заслужил ли такое доверие, но понимал, что не имеет права обращаться с ним небрежно.

— Я могу изменить некоторые детали, — предложил он.

Маргарита покачала головой.

— Нет. Не меняйте ничего только потому, что мне стало трудно смотреть. Я хочу, чтобы вы закончили картину такой, какой считаете её правильной.

Нико принял её решение, хотя внутри него ещё оставались сомнения. Он понимал, что портрет может стать для Маргариты напоминанием о том, чего она предпочла бы не вспоминать. Но теперь он знал и другое: иногда человек нуждается не в том, чтобы его избавили от боли, а в том, чтобы кто-то признал её существование, не пытаясь немедленно объяснить или исправить.

В тот вечер, когда он собирал краски, Маргарита вышла проводить его к калитке. Над городом уже сгущались сумерки, и в окнах соседних домов зажигался свет. Она остановилась возле старой яблони и некоторое время смотрела на ветви, за которыми проступало бледное вечернее небо.

— Нико, — сказала она, — если однажды вы напишете картину, которую никто не захочет покупать, вы всё равно будете считать себя художником?

Он посмотрел на неё и вспомнил отвергнутую вывеску, которую всё ещё хранил в мастерской.

— Если перестану считать себя художником из-за того, что кому-то не понравилась моя работа, значит, я никогда им не был.

— А если не понравится человеку, которого вы любите?

Этот вопрос прозвучал тихо, но Нико почувствовал, что он отличается от всех предыдущих. Он хотел ответить сразу, однако впервые за весь день не нашёл подходящих слов.

— Тогда, наверное, будет больнее, — сказал он после долгого молчания. — Но я не уверен, что должен ради любви перестать быть самим собой.

Маргарита опустила глаза.

— Берегите это убеждение, Нико. Жизнь иногда предлагает человеку такую цену за счастье, что он не сразу понимает, чем именно ему придётся расплатиться.

Она не объяснила, что имела в виду. Нико тоже не стал спрашивать. Он попрощался и вышел на улицу, а Маргарита ещё долго стояла у калитки, глядя ему вслед.

В мастерской Нико поставил портрет возле стены и отошёл на несколько шагов. Он видел, что работа ещё требовала внимания: кое-где не хватало глубины, некоторые переходы цвета были слишком резкими, а руки оставались менее выразительными, чем лицо. Но впервые за долгое время он не думал о том, сколько сможет заработать на картине и кому она может понравиться. Ему хотелось закончить её достойно, потому что за этим холстом стоял человек, доверивший ему не только своё лицо, но и часть собственной памяти.

Он взял кисть и снова приступил к работе. За окном Тифлис жил своей обычной жизнью, и никто из прохожих не знал, что в небольшой мастерской молодой художник пытается сохранить на холсте нечто гораздо более сложное, чем сходство. Он ещё не понимал, что однажды ему придётся столкнуться с последствиями этого стремления и что любовь, которая постепенно входила в его жизнь, не обязательно принесёт ему покой. Пока же он работал, стараясь не торопить ни краски, ни собственные чувства, и впервые позволил себе подумать о том, что некоторые встречи меняют человеческую судьбу задолго до того, как человек решается признать их значение.

Глава 11. Чужая воля

Нико закончил портрет Маргариты в один из тех ясных дней, когда весенний свет проникает даже в самые тесные комнаты старого Тифлиса и заставляет краски казаться ярче, чем они были на самом деле. Последние мазки он наносил медленно, несколько раз отходил от холста, возвращался к нему и снова отступал, проверяя, не разрушил ли случайным движением то равновесие, которое искал на протяжении многих дней. Ему хотелось сохранить в портрете не только лицо женщины, но и ту внутреннюю противоречивость, которую он постепенно открывал в ней: способность смеяться над пустяками и вдруг замолкать посреди разговора, независимость суждений и странную покорность перед некоторыми воспоминаниями.

Когда он наконец отложил кисть, Александр Петрович, заглянувший в мастерскую по своим делам, долго рассматривал картину.

— Хорошая работа, — произнёс он. — Ты перестал бояться того, что зритель может увидеть в твоём произведении не совсем то, что ты намеревался показать.

— А разве это хорошо?

— Для художника — необходимо. Если ты заранее решишь за каждого зрителя, что он должен чувствовать, тебе останется только раскрашивать заранее придуманные ответы.

Учитель отошёл от картины и внимательно посмотрел на Нико.

— Но скажи мне другое. Ты написал её как художник или как человек, которому она нравится?

Нико почувствовал, что вопрос застал его врасплох.

— Разве одно исключает другое?

— Нет. Но иногда одно начинает мешать другому. Художник хочет увидеть правду, а влюблённый хочет увидеть то, что делает его счастливым. Если в тебе живут оба, научись хотя бы различать их голоса.

Нико ничего не ответил. Он не был уверен, что уже влюблён в Маргариту, хотя мысли о ней занимали всё больше места в его жизни. Ему нравилось находиться рядом с ней, слушать её рассуждения, замечать перемены в её настроении. Он ловил себя на том, что рассказывает ей о вещах, которыми прежде ни с кем не делился, и всё чаще думал о том, что она скажет, увидев новую работу. Но назвать это чувство любовью он пока не решался. Ему казалось, что подобное признание требует большей уверенности, чем та, которой он обладал.

В тот же день он отнёс портрет Маргарите.

Она встретила его в гостиной. Увидев холст, сначала улыбнулась, но, когда Нико поставил картину возле окна и снял защитную ткань, её лицо стало серьёзным. Она подошла ближе, долго изучала собственное изображение, затем отступила на шаг и посмотрела на художника.

— Вы действительно закончили?

— Да. Если только вы не найдёте в картине чего-нибудь, что потребует исправления.

— Я не хочу ничего исправлять.

Она снова повернулась к холсту. Нико стоял в стороне и пытался понять, что происходит в её душе. Он ожидал благодарности, возможно, нескольких слов о сходстве, но Маргарита словно забыла о его присутствии. Наконец она коснулась пальцами края рамы и произнесла:

— Мне кажется, я никогда не видела себя такой.

— Вы недовольны?

— Нет. Просто я привыкла видеть лицо, которое показываю другим. А здесь мне показалось, что вы заметили то, о чём я сама стараюсь не думать.

Она обернулась к нему.

— Вы не боитесь, что однажды пожалеете о том, что написали эту картину?

— Почему я должен пожалеть?

— Потому что иногда искусство сохраняет не только красоту. Оно сохраняет и то, от чего человек хотел бы освободиться.

Нико посмотрел на портрет.

— Тогда, возможно, картина нужна именно для этого. Чтобы мы не могли притвориться, будто ничего не было.

Маргарита медленно кивнула. В её глазах появилась благодарность, но вместе с ней Нико заметил тревогу, которую прежде видел лишь мельком. Он хотел спросить, что её беспокоит, однако в этот момент в прихожей раздались шаги, и в комнату вошёл мужчина.

Он был высоким, широкоплечим, одетым в хорошо сшитый тёмный костюм. Его движения отличались той уверенностью, которая появляется у людей, привыкших, что окружающие уступают им дорогу. Седина у висков не старила его, а придавала лицу особую солидность. Он снял перчатки, положил их на стол и лишь после этого посмотрел на Нико.

— Я не знал, что у нас гости, — сказал он.

Маргарита сразу изменилась. Её плечи напряглись, а лицо приобрело выражение спокойной учтивости, которое Нико уже замечал в те минуты, когда она старалась скрыть собственные чувства.

— Это Нико, художник. Он написал мой портрет.

Мужчина подошёл к картине. Он рассматривал её не торопясь, с вниманием человека, привыкшего оценивать вещи перед тем, как решить, заслуживают ли они его одобрения.

— Недурно, — произнёс он наконец. — Хотя, на мой взгляд, портрет получился слишком печальным.

— Возможно, вы недостаточно хорошо знаете Маргариту, — ответил Нико.

Слова вырвались прежде, чем он успел обдумать их. Маргарита резко повернулась к нему, а мужчина медленно перевёл взгляд с картины на художника.

— Вы полагаете, что знаете её лучше меня?

— Я этого не говорил.

— Но именно это подразумевали.

— Я только хотел сказать, что каждый человек видит другого по-своему.

Мужчина слегка улыбнулся, однако улыбка не изменила выражения его глаз.

— Разумеется. Особенно художники. Они часто принимают собственные впечатления за истину и потом убеждают окружающих, что обладают особым пониманием человеческой души.

Нико почувствовал, что разговор перестаёт быть обычной беседой. Он мог бы промолчать, но слова незнакомца задели его не только потому, что тот пренебрежительно отзывался об искусстве. Ему показалось, что мужчина намеренно ставит Маргариту в положение, при котором она должна согласиться с ним или оправдываться перед ним.