СЛЁЗЫ ПАРИЖСКОЙ ВЕСНЫ

— Если я возьму их, это не значит, что всё осталось по-прежнему.

— Я понимаю.

— И если мы снова будем работать вместе, я хочу знать правду с самого начала. Не тогда, когда уже ничего нельзя изменить.

— Хорошо, — ответил Георгий. — Так и будет.

Нико принял деньги, но не пожал Георгию руку и не произнёс слов, которые могли бы превратить этот разговор в примирение. Для этого требовалось время. Однако он больше не считал товарища чужим человеком, хотя прежняя лёгкость между ними исчезла. Теперь Нико видел в нём не только доброго и общительного знакомого, но и человека со своими слабостями, страхами и тщеславием. Возможно, именно это знание делало их отношения менее беззаботными, зато более настоящими.

В тот вечер Нико достал отвергнутую вывеску и поставил её у стены мастерской. Он мог бы перекрасить её, изменить композицию и попытаться продать кому-нибудь другому, но пока решил оставить всё как есть. В ней была память о нескольких днях труда, о собственной неопытности, о чужой жадности и о доверии, которое не исчезло окончательно, но уже не могло оставаться прежним. Он смотрел на краски и думал, что художник не всегда выбирает, что именно увидят в его работе другие люди. Зато он может выбирать, станет ли подстраивать каждую линию под чужой страх и каждую краску — под чужую выгоду.

За окном темнел Тифлис. В соседнем доме зажглись первые огни, по улице прошёл торговец с корзиной, и где-то в глубине двора раздался детский смех. Город не изменился после одной несправедливости, как не изменился бы он и после сотни других. Но для Нико тот день стал границей между прежней доверчивостью и новым, более трудным пониманием людей. Он ещё не научился защищать себя от всех разочарований и не собирался превращать осторожность в недоверие ко всему миру. Он лишь понял, что доброе сердце не обязано быть беззащитным, а способность видеть в человеке лучшее не должна мешать замечать его слабости.

На следующий день он вернулся к своим рисункам. Ему предстояло найти работу, купить краски и продолжать учиться, как будто ничего особенного не произошло. И всё же, когда он взял в руки кисть, ему показалось, что лица людей на бумаге стали немного другими. В них прибавилось того, чего нельзя было разглядеть при первом знакомстве: скрытой тревоги, непризнанной вины, страха потерять уважение и надежды однажды исправить то, что уже причинило боль. Нико не стал изображать эти чувства нарочито и не попытался объяснить их зрителю. Он просто продолжил смотреть внимательнее, понимая, что настоящее искусство начинается не там, где художник уверен в своём понимании человека, а там, где он готов признать, как мало ему ещё известно.

Глава 8. Женщина у окна

В тот год зима задержалась в Тифлисе дольше обычного. По утрам над рекой стоял густой туман, мостовые блестели после ночного дождя, а в старых кварталах люди жались к стенам домов, стараясь укрыться от холодного ветра. Нико всё чаще работал в мастерской до позднего вечера, но теперь в его занятиях появилась новая настойчивость. Он перестал ждать, что кто-нибудь однажды признает его талант и тем самым разрешит ему стать художником. Он решил, что будет писать независимо от того, заметят его или нет.

Отвергнутая вывеска по-прежнему стояла у стены. Иногда Нико поглядывал на неё с раздражением, вспоминая торговца Арамяна, иногда замечал в собственной работе ошибки, которых прежде не видел. Но однажды он понял, что больше не сердится на эту картину. Она стала частью его опыта, и он уже не хотел ни прятать её, ни оправдываться за неё. В конце концов, не всякая работа обязана нравиться тому, кто за неё платит, и не всякий отказ свидетельствует о поражении художника.

Однажды вечером Александр Петрович попросил его отнести несколько рисунков знакомому переплётчику, жившему неподалёку от площади. День выдался пасмурным, и Нико, завернув бумаги в плотную ткань, отправился в путь. На обратной дороге он свернул в незнакомый переулок, привлечённый светом, падавшим из высокого окна. За стеклом виднелась небольшая комната с тёмными стенами, старым зеркалом и столом, на котором стояли вазы с цветами. У окна сидела женщина.

Она была молода, хотя выражение её лица придавало ей зрелость, не соответствовавшую возрасту. Тёмные волосы были собраны на затылке, на плечах лежала светлая шаль. Она смотрела на улицу, словно ожидала кого-то, но, когда Нико проходил мимо, её взгляд неожиданно остановился на нём. Он почувствовал это почти физически и невольно обернулся.

Женщина не отвела глаз. В её лице не было ни любопытства случайной прохожей, ни улыбки, которой иногда обмениваются незнакомые люди. Она смотрела так, будто пыталась вспомнить человека, которого никогда прежде не встречала.

Нико продолжил путь, однако через несколько шагов остановился. Он не мог объяснить, почему ему захотелось снова взглянуть на окно. Возможно, его привлекла необычная выразительность её лица. Возможно, он просто почувствовал, что в этой встрече было нечто, чему он пока не умел дать название.

На следующий день он снова прошёл тем же переулком. Женщина сидела у окна, но теперь читала книгу. На мгновение Нико подумал, что она не заметит его, однако она подняла голову именно тогда, когда он оказался напротив дома. Их взгляды встретились, и на этот раз женщина едва заметно улыбнулась.

Нико не улыбнулся в ответ. Он смутился, почувствовав себя мальчишкой, которого застали за любопытством, и поспешил дальше. Но весь день он вспоминал эту улыбку, удивляясь собственной рассеянности. Он мог часами наблюдать за людьми, замечать их привычки, жесты и движения, однако теперь один короткий взгляд мешал ему сосредоточиться на работе.

Через несколько дней случай предоставил ему возможность познакомиться с незнакомкой.

Нико нёс по улице небольшую доску, которую собирался использовать для новой работы. У входа в тот самый дом он увидел пожилую женщину, пытавшуюся поднять тяжёлую корзину. Она несколько раз переставляла ноги, но корзина выскальзывала из рук. Нико поставил доску к стене и помог ей донести корзину до двери.

— Благодарю вас, молодой человек, — сказала женщина. — Одной мне уже трудно справляться с такими вещами. Раньше я всё делала сама, а теперь приходится просить помощи даже у незнакомых людей.

— В этом нет ничего плохого, — ответил Нико. — Сегодня помог я, а завтра кто-нибудь поможет мне.

Старушка внимательно посмотрела на него.

— Вы, должно быть, художник?

Он удивился.

— Почему вы так решили?

— Руки у вас в краске. А ещё вы смотрите на дом так, словно собираетесь унести его с собой.

Нико рассмеялся. Он не ожидал, что его привычку замечать окружающее можно так легко прочесть со стороны.

— Я не собираюсь уносить дом. Мне просто нравится смотреть на старые здания.

— Тогда вам понравится наша Маргарита. Она тоже всё время смотрит в окно, а потом говорит, что улица изменилась, хотя на ней не переставили ни одного камня.

При имени Маргариты Нико невольно поднял голову. Пожилая женщина заметила его реакцию, но ничего не сказала. Она открыла дверь и предложила ему зайти, чтобы выпить чаю в благодарность за помощь.

Нико сначала отказался, сославшись на работу, однако старушка настояла. В её голосе не было ни навязчивости, ни желания воспользоваться его добротой. Она просто хотела отблагодарить человека, который не прошёл мимо. Нико согласился, решив, что несколько минут не повредят делу.

Внутри дом оказался просторнее, чем можно было предположить с улицы. В прихожей пахло сушёными травами и старой древесиной. На стенах висели семейные фотографии, потемневшие от времени, а в глубине коридора стоял комод с медными ручками. Всё здесь казалось давно устоявшимся, словно вещи и люди привыкли друг к другу настолько, что уже не замечали присутствия друг друга.

В комнате у окна сидела та самая женщина.

— Маргарита, к нам заглянул гость, — сказала старушка. — Он помог мне донести корзину.

Женщина отложила книгу и встала.

— Значит, это вы спасли мои запасы на зиму?

— Думаю, корзина справилась бы и без меня, — ответил Нико. — Но, вероятно, ей понадобилось бы немного больше времени.

Маргарита рассмеялась. Смех у неё оказался неожиданно звонким, почти девичьим. Нико впервые увидел её лицо без неподвижной задумчивости, которую замечал через стекло, и ему показалось, что перед ним другой человек.

— Садитесь, пожалуйста. Бабушка считает своим долгом накормить каждого, кто переступил наш порог. Если вы не согласитесь на чай, она будет переживать весь вечер.

— Это неправда, — возразила старушка, ставя на стол чашки. — Я переживаю только тогда, когда человек уходит голодным.

— Вот видите, — сказала Маргарита. — Вы уже не можете отказаться.

Они пили чай с вареньем, и разговор постепенно перешёл от погоды к городу, от города — к старым домам, а от них — к живописи. Маргарита спросила Нико, чем он занимается. Он рассказал, что учится у Александра Петровича, выполняет небольшие заказы и пытается найти собственный путь в искусстве. Он говорил спокойно, не преувеличивая своих достижений и не скрывая трудностей.

— А что вы любите изображать? — спросила она.

— Людей.

— Только людей?

— Прежде всего людей. Иногда мне кажется, что в человеческом лице можно увидеть целую жизнь. Но потом я понимаю, что ошибся и увидел лишь то, что сам хотел увидеть.

Маргарита внимательно слушала.

— Значит, вы не уверены в том, что видите?

— Я уверен, что вижу. Но не всегда уверен, что понимаю.

Она задумалась, медленно вращая чашку в пальцах.

— Наверное, это честнее, чем считать себя человеком, который всё понимает.

Нико посмотрел на неё с неожиданным интересом. В её словах не было желания произвести впечатление. Она не пыталась показать свою образованность или заставить его продолжать разговор. Ей действительно хотелось разобраться в том, что он сказал.

— А вы любите живопись? — спросил он.

— Люблю, когда картина не объясняет мне, что я должна чувствовать.

— А если она ничего не объясняет?

— Тогда, возможно, она оставляет мне право самой что-то почувствовать.

Нико улыбнулся. Впервые за долгое время он встретил человека, с которым разговор об искусстве не превращался в спор о том, что красиво, что дорого и что может понравиться публике. Маргарита не требовала от него доказательств, что он художник, и не спрашивала, сколько стоят его работы. Ей было интересно, зачем он вообще берётся за кисть.

— Вы когда-нибудь писали портреты? — спросила она.

— Писал. Но не всегда получалось то, что я хотел.

— А что вы хотели?

— Чтобы человек узнавал себя, даже если ему не нравилось то, что он увидел.

Маргарита отвела взгляд к окну.

— Это опасное желание.

— Почему?

— Потому что люди редко хотят видеть себя такими, какие они есть. Чаще им хочется увидеть того человека, которым они надеются стать.

Нико не сразу ответил. Он вспомнил торговца Арамяна, отвергшего вывеску, и понял, что слова Маргариты касаются не только портретов. Возможно, она говорила о чём-то своём, о давней истории, которую не собиралась открывать незнакомому человеку. В её голосе мелькнула печаль, но она быстро сменила тему и спросила, давно ли он живёт в Тифлисе.

Разговор продолжался до тех пор, пока за окном не стемнело. Когда Нико поднялся, чтобы уйти, Маргарита проводила его до двери.

— Вы ещё зайдёте? — спросила она.

Он не знал, что ответить. Вопрос прозвучал просто, без кокетства и без скрытого обещания, однако Нико почувствовал, что от его ответа зависит нечто большее, чем продолжение случайного знакомства.

— Если не помешаю.

— Вы не похожи на человека, который умеет мешать, — сказала Маргарита. — Вы скорее из тех, кто старается стать незаметным, даже когда его присутствию рады.

Эти слова удивили его. Нико привык, что окружающие замечают его бедность, неустроенность, иногда талант, но редко — то, как он сам ощущает своё место среди людей. Он хотел спросить, откуда она знает, что он старается оставаться незаметным, однако не решился.

— Тогда, пожалуй, зайду, — ответил он.

Маргарита улыбнулась, и на этот раз её улыбка не показалась ему случайной.

По дороге домой Нико несколько раз останавливался, будто забывал, куда направляется. Он пытался убедить себя, что ничего особенного не произошло: он познакомился с женщиной, выпил чаю, поговорил о живописи и вернулся к своим делам. Но внутри него уже возникло новое беспокойство, непривычное и потому особенно сильное. Он хотел снова увидеть Маргариту, услышать её голос, узнать, почему она так внимательно смотрит на мир и почему в её словах иногда появляется грусть, словно за каждым обычным событием она различает тень чего-то давно потерянного.

На следующее утро он проснулся раньше обычного и сразу вспомнил о ней. Это раздражало его. У него были дела, долги, незаконченные рисунки и необходимость искать заработок. В жизни хватало забот, которые не позволяли позволить себе бесцельные мечтания. И всё же, собираясь в мастерскую, он поймал себя на том, что выбирает другую дорогу — ту, которая проходила мимо дома с высоким окном.

Окно было открыто. Маргарита стояла у стола и расставляла цветы в небольшой вазе. Услышав шаги, она повернула голову и заметила Нико. На этот раз она не ограничилась улыбкой, а подняла руку, приглашая его войти.

Он остановился у калитки. Впервые за долгое время ему захотелось не просто наблюдать за человеком со стороны, а приблизиться к нему, узнать его историю и позволить ему увидеть собственную. Это желание пугало его не меньше, чем радовало. Художник мог отойти от холста, если работа не получалась, мог начать заново, изменить цвет или уничтожить неудачный рисунок. Но в отношениях между людьми нельзя было так же легко отменить сказанное слово или вернуть прежнее состояние души.

Нико всё-таки открыл калитку.

Он ещё не знал, что эта женщина однажды станет для него не просто знакомой, не просто собеседницей и даже не просто любовью. Он не мог представить, сколько радости и страдания принесёт ему это знакомство, сколько лет спустя оно отзовётся в чужой памяти и почему однажды чья-то рука поднимется на картину, изображающую женщину у окна. Пока же Маргарита ждала его в дверях, в доме пахло свежими цветами, и весь мир казался удивительно простым: достаточно было войти, сесть за стол и продолжить разговор, который накануне оборвался слишком рано.

Глава 9. То, о чём молчат глаза

Когда Нико вошёл в дом, Маргарита уже поставила на стол две чашки. За открытым окном шелестели листья старого дерева, а на подоконнике лежала раскрытая книга, которую она, по-видимому, читала до его прихода. Утренний свет проникал в комнату мягкими полосами, освещая край стола, белую скатерть и несколько цветочных лепестков, упавших на пол.

— Я думала, вы сегодня не придёте, — сказала Маргарита.

— Я тоже так думал, — ответил Нико и сам удивился своей откровенности.

Она улыбнулась, словно поняла больше, чем он собирался сказать, но не стала задавать вопросов. Нико сел у окна и положил на колени небольшую папку с рисунками, которую взял с собой в мастерскую. Он собирался зайти ненадолго, однако теперь не знал, как начать разговор, чтобы не показаться человеком, который пришёл только ради того, чтобы ещё раз увидеть хозяйку дома.

Маргарита избавила его от необходимости придумывать повод.

— Вы обещали рассказать, как учились рисовать. Мне интересно, когда вы впервые поняли, что хотите стать художником.

Нико задумался. Ему было трудно назвать определённый день или событие. В детстве он не давал своим желаниям громких имён. Он просто смотрел на окружающий мир и чувствовал, что увиденное должно каким-то образом оставаться с ним. Позже он начал понимать, что память не всегда сохраняет лица и события такими, какими они были. Одни подробности исчезают, другие неожиданно становятся важными, а иногда человек помнит выражение чужих глаз гораздо дольше, чем целый разговор.

— Наверное, я не сразу понял, — ответил он. — Сначала мне просто хотелось рисовать. Потом я заметил, что, когда изображаю человека, мне становится легче его понять. А ещё позже выяснилось, что это совсем не одно и то же.

— Что именно?

— Изобразить человека и понять его. Можно очень точно нарисовать лицо и совершенно не знать, что происходит у него внутри.

Маргарита медленно повернула чашку на блюдце.

— А если человек сам не знает, что у него внутри?

— Тогда художнику тем более нельзя торопиться с выводами.

Она посмотрела на него с таким вниманием, что Нико почувствовал себя неловко. Ему казалось, что он говорит о живописи, но в её взгляде было нечто, заставлявшее предположить, что разговор касается и другой стороны жизни.

— Вы всегда были таким серьёзным? — спросила она.

— Нет. Когда я был маленьким, я, наверное, больше смеялся. Потом жизнь научила меня думать о том, что будет завтра.

— А сейчас?

Нико посмотрел в окно. По улице прошла женщина с корзиной, за ней бежал мальчик, пытаясь догнать рассыпавшиеся яблоки. Прохожие обходили их, кто-то остановился помочь, а кто-то продолжал идти, погружённый в собственные заботы.

— Сейчас я стараюсь не забывать о завтрашнем дне, — сказал он. — Но не хочу, чтобы из-за этого сегодняшний день проходил мимо меня.

Маргарита ничего не ответила. В её лице появилось выражение, которое Нико уже замечал прежде: будто она услышала не только сказанное, но и то, что осталось за словами. Он хотел спросить, о чём она задумалась, однако в этот момент в комнату вошла пожилая хозяйка дома, принесла блюдо с пирогами и сообщила, что собирается на рынок.

— Маргарита, не забудь попросить Нико починить раму в маленькой комнате, если он разбирается в таких вещах. Она опять расшаталась.

— Бабушка, он художник, а не плотник, — засмеялась Маргарита.

— Разве художнику запрещено забивать гвозди?

Нико улыбнулся.

— Если у вас есть молоток, я могу посмотреть.

Старушка осталась довольна таким ответом и ушла, а Маргарита повела гостя в соседнюю комнату. Там стоял небольшой стол, несколько стульев и высокий шкаф с книгами. На стене висела старая картина в потемневшей раме. На ней был изображён мужчина в тёмном костюме, с густыми усами и строгим лицом. Краска местами потрескалась, но взгляд изображённого человека сохранил удивительную ясность.

Нико остановился перед картиной.

— Кто это?

Маргарита обернулась. Весёлое выражение исчезло с её лица.

— Мой отец.

— Вы на него похожи.

— Мне часто так говорят.

Она подошла к картине и осторожно коснулась пальцами края рамы.

— Он был человеком, которого трудно было понять. Для чужих он казался суровым, иногда даже жестоким. Дома мог быть заботливым, но его любовь всегда сопровождалась требованиями. Он считал, что знает, как должны жить его близкие, и редко спрашивал, чего хотят они сами.

— Наверное, он желал вам добра.

— Да. В этом и заключалась трудность. Он не был плохим человеком. Он искренне верил, что защищает нас от ошибок. Но иногда защита становится клеткой, даже если её строят из любви.

Нико посмотрел на портрет ещё раз. Он заметил, что художник, написавший его, тщательно передал одежду и черты лица, однако в выражении глаз оставалась какая-то неопределённость. Мужчина словно собирался что-то сказать, но не решался или не считал нужным.

— Вам не нравится этот портрет? — спросил Нико.

— Не знаю. Иногда мне кажется, что он слишком похож на моего отца. А иногда — что совершенно на него не похож.

— Это возможно?

— Вы же сами сказали, что лицо ещё не означает, что человек понят.

Нико улыбнулся. Она запомнила его слова, и ему было приятно, что разговор не растворился в обычных любезностях.

Он осмотрел раму, нашёл место, где крепление отошло от стены, и осторожно поправил его. Работа заняла несколько минут. Когда они вернулись в комнату, Маргарита предложила показать ему альбом, в котором хранились семейные фотографии.

На снимках были люди, которых Нико никогда не встречал: мужчины в строгих костюмах, женщины с высокими причёсками, дети возле деревянной ограды, пожилые родственники, сидевшие за длинным столом. На одной фотографии Маргарита была совсем маленькой. Она стояла рядом с отцом, держась за его руку, и смотрела прямо в объектив с серьёзностью, совершенно не свойственной её возрасту.

— Вы даже ребёнком не любили улыбаться? — спросил Нико.

— Я улыбалась, когда мне было весело. Но фотограф заставлял нас стоять неподвижно, и мне казалось, что он требует от меня чего-то невозможного.

— А ваш отец?

— Он сказал, что хорошая девочка должна уметь вести себя прилично даже перед камерой.

— И вы старались ему угодить?

Маргарита долго рассматривала фотографию.

— Конечно. В детстве мы почти все стараемся угодить тем, от кого зависим. Нам кажется, что любовь нужно заслужить послушанием, хорошими отметками, правильными словами. Потом мы вырастаем и обнаруживаем, что привычка угождать никуда не исчезла. Просто вместо родителей появляются другие люди, которым мы боимся не понравиться.

Нико не ответил. Он подумал о Георгии, о собственной неловкости перед людьми, которые могли помочь ему с работой, и о том, как легко он иногда соглашался молчать, чтобы не показаться неблагодарным. Маргарита словно открывала перед ним дверь, за которой находились вопросы, о которых он раньше предпочитал не думать.

— Вы говорите так, будто многое пережили, — произнёс он.

— Я пережила достаточно, чтобы понять: человек может быть окружён близкими и всё равно чувствовать себя одиноким.

Она закрыла альбом.

— Простите. Я не хотела превращать нашу встречу в исповедь.

— Вы ничего плохого не сказали.

— Но вы пришли пить чай, а не слушать мои печальные истории.

— Иногда человек приходит куда-то именно затем, чтобы услышать то, чего не ожидал.

Маргарита посмотрела на него, и между ними возникло молчание, уже не похожее на неловкость первых минут знакомства. Нико чувствовал, что рядом с ней ему не нужно изображать уверенность, которой у него не было, или придумывать красивый ответ, если он не знал, что сказать. Это ощущение было новым. Он привык добиваться своего трудом, терпеть неудачи и скрывать тревогу, потому что считал её проявлением слабости. С Маргаритой он постепенно начинал понимать, что откровенность не всегда делает человека беззащитным.

Они провели вместе почти весь день. Маргарита показала ему книги, которые любила перечитывать, рассказала о своей учёбе и о поездке, которую когда-то собиралась совершить, но так и не совершила. Нико рассказал о Кахетии, о детстве, о первых впечатлениях от Тифлиса, о том, как трудно было привыкнуть к большому городу после сельской жизни. Он не пытался сделать свою историю более трогательной, чем она была. Он говорил о потере близких, о необходимости рано взрослеть и о том, как постепенно рисунок стал для него способом удерживать то, что время отнимало слишком быстро.

Маргарита слушала, не перебивая. Иногда она задавала короткие вопросы, и Нико замечал, что благодаря им сам начинает вспоминать то, о чём прежде почти не думал. Ему казалось, что он впервые рассказывает о своём прошлом не для того, чтобы объяснить, почему ему трудно, и не для того, чтобы вызвать сочувствие. Он просто делился воспоминаниями с человеком, которому они были интересны сами по себе.

Когда за окном начали сгущаться сумерки, Нико понял, что давно должен был уйти. Он поднялся, поблагодарил Маргариту за чай и направился к двери. Она проводила его до прихожей, где на стене висело небольшое зеркало в потемневшей оправе.

— Нико, можно попросить вас об одной вещи?

Он остановился.

— Конечно.

— Вы когда-нибудь написали бы мой портрет?

Он не ожидал такого вопроса. В его папке лежали несколько незаконченных рисунков, но ни один из них не был портретом человека, с которым он познакомился всего несколько дней назад.

— Если вы действительно этого хотите, — ответил он. — Только я не могу обещать, что портрет вам понравится.

— А почему он может мне не понравиться?

— Потому что я не умею изображать людей такими, какими они хотят казаться.

Маргарита улыбнулась, но в этой улыбке появилась лёгкая тревога.

— Тогда, возможно, мне и нужен именно такой портрет.

Нико хотел согласиться сразу, однако вспомнил слова Александра Петровича о том, что художник должен отличать наблюдение от догадки. Он ещё слишком мало знал Маргариту, чтобы изображать её с той уверенностью, которую требовала настоящая работа. И всё же мысль о её портрете не казалась ему обычным заказом. Ему хотелось понять, что скрывается за её спокойствием, отчего она иногда смотрит в окно так, словно ждёт не человека, а возвращения целой жизни.

— Дайте мне немного времени, — сказал он. — Я хотел бы сначала узнать вас лучше.