СЛЁЗЫ ПАРИЖСКОЙ ВЕСНЫ

На четвёртый день он закончил основную часть работы и отнёс панно в дом Меликяна. Доска оказалась тяжелее, чем он рассчитывал, и по дороге ему пришлось несколько раз останавливаться, чтобы перевести дыхание. У входа его встретил слуга, который помог донести картину до зала, где уже собирались мастера, занимавшиеся последними приготовлениями к празднику.

Меликян пришёл спустя несколько минут. Он осмотрел работу издали, затем приблизился, провёл пальцем по краю рамы и долго рассматривал изображённые листья. Сначала его лицо оставалось недовольным, но постепенно выражение изменилось. Виноградная лоза действительно казалась живой: тяжёлые гроздья тянули ветви вниз, молодые побеги стремились к свету, а между листьями проступало золотистое сияние, напоминавшее о долгих летних днях.

— Вы всё-таки добавили незрелые ягоды, — заметил хозяин.

— Они принадлежат той же лозе, что и спелые, — ответил Нико. — Без них она выглядела бы так, словно её жизнь уже закончилась.

Меликян не сразу нашёлся с ответом. Затем кивнул и велел поставить панно на приготовленное место. Когда рабочие подняли его на стену, зал словно изменился: изображение не просто заполняло свободное пространство, а связывало отдельные детали интерьера, придавая им единство.

— Хорошо, — произнёс хозяин после долгого осмотра. — В этом есть достоинство. Я опасался, что вы принесёте что-нибудь слишком печальное или непонятное для моих гостей.

— Картина не обязана объяснять человеку всё, — сказал Нико. — Иногда достаточно, чтобы он захотел посмотреть ещё раз.

Меликян рассмеялся, уже без прежнего раздражения, и распорядился выплатить остаток суммы. Затем предложил художнику остаться на предстоящий праздник: по его словам, гостям было бы любопытно познакомиться с человеком, которому удалось создать такое украшение. Нико собирался отказаться, поскольку не любил долгих застолий, где разговоры о делах и положении в обществе заслоняли всё остальное, но хозяин добавил, что среди приглашённых будут люди, способные обеспечить ему новые заказы.

Эти слова заставили Нико задуматься. Он не хотел становиться придворным мастером богатых домов, однако понимал, что нельзя вечно выбирать только ту работу, которая приносит душевное удовлетворение. Деньги требовались ему не ради роскоши. Он должен был оплачивать жильё, покупать материалы и откладывать хотя бы небольшую сумму на время, когда заказов не будет. Отказаться от возможности заработать лишь потому, что праздник казался ему скучным, было бы не свободой, а беспечностью.

— Я приду, — сказал он наконец. — Но не обещаю, что окажусь хорошим собеседником для ваших деловых партнёров.

— Этого от вас никто и не требует, — ответил Меликян. — Вы художник. Вам достаточно смотреть и иногда говорить что-нибудь неожиданное.

Эта шутка показалась Нико не лишённой смысла. Он попрощался с хозяином и вышел на улицу, чувствуя приятную усталость человека, который завершил работу и получил за неё честно заработанные деньги. Теперь можно было позволить себе купить новые кисти, заказать качественные краски и на несколько дней забыть о необходимости искать следующий заработок. Но вместе с облегчением пришло беспокойство: приглашение на праздник означало, что ему снова придётся встретиться с Маргаритой, а он пока не знал, как вести себя рядом с ней.

Вечером он рассказал Георгию о завершённом заказе. Тот обрадовался полученным деньгам и, выслушав приглашение на праздник, немедленно предложил сопровождать друга.

— Ты ведь не собираешься провести весь вечер, стоя у стены и изучая выражения лиц гостей? — спросил он.

— А что, по-твоему, мне там делать?

— Для начала поесть. Потом познакомиться с людьми, которые могут дать тебе работу. А если встретишь Маргариту, постарайся не смотреть на неё так, будто собираешься написать ещё один портрет.

Нико бросил на него укоризненный взгляд, но Георгий только рассмеялся. Он не хотел задеть друга; напротив, ему нравилось видеть, что тот постепенно выходит из привычного одиночества. За последние годы Нико научился обходиться малым, не жаловаться на судьбу и не ждать от окружающих особенного понимания. Но эта независимость иногда превращалась в привычку отказываться от человеческой близости прежде, чем она успевала возникнуть.

— Ты слишком много говоришь о том, чего сам не понимаешь, — заметил Нико.

— Возможно. Зато я умею замечать то, чего ты не хочешь замечать в себе.

На этот раз Нико не стал спорить. Он знал, что Георгий не всегда прав, но иногда именно его прямота помогала увидеть собственные чувства без привычных оправданий.

Праздник назначили на субботний вечер. К этому времени дом Меликяна преобразился. В комнатах расставили цветы, на столах появились блюда с зеленью, фруктами и свежим хлебом, а в больших сосудах охлаждалось вино. Из кухни доносились голоса поваров, во дворе играли музыканты, и слуги непрерывно переносили посуду из одной комнаты в другую. Гости прибывали постепенно, приветствуя хозяина и обмениваясь новостями. Среди них были купцы, владельцы мастерских, чиновники, врачи и несколько людей, чьи имена Нико прежде слышал только в разговорах других.

Он пришёл вместе с Георгием и поначалу держался в стороне. Его представили нескольким гостям, которые похвалили панно и расспросили о стоимости работы. Один из них, пожилой владелец винного склада, заинтересовался возможностью заказать похожее изображение для своего предприятия. Другой попросил написать вывеску для новой лавки. Нико отвечал спокойно и по существу, стараясь не обещать того, чего не мог выполнить, и постепенно почувствовал, что вечер не будет напрасным.

Маргарита появилась позднее. Она вошла в зал вместе с матерью, одетая в платье глубокого синего цвета, которое подчёркивало бледность её лица. На первый взгляд она казалась такой же спокойной, как и прежде, однако Нико заметил, что её улыбка появлялась только тогда, когда к ней обращались, и исчезала сразу после окончания разговора. Она приветствовала гостей, помогала матери принимать подарки, отвечала на вопросы о домашних приготовлениях и внимательно слушала отца, когда тот представлял очередного знакомого.

Нико не подошёл к ней сразу. Он понимал, что любое неосторожное внимание может привлечь взгляды людей, для которых чужие отношения были прежде всего поводом для обсуждений. Вместо этого он присоединился к разговору о живописи, который возник возле панно. Несколько гостей спорили о том, должна ли картина украшать дом или прежде всего выражать характер художника. Один из присутствующих уверял, что искусство обязано доставлять удовольствие, а всё остальное является прихотью тех, кто не умеет зарабатывать настоящим трудом.

— Но разве удовольствие всегда означает отсутствие тревоги? — спросила Маргарита, неожиданно оказавшись рядом. — Иногда человеку приятно смотреть на то, что напоминает ему о чём-то потерянном.

Мужчина, произнёсший последнее замечание, пожал плечами.

— Тогда это уже не удовольствие, а печаль.

— Возможно, они не всегда отделимы друг от друга, — ответила она.

Нико посмотрел на Маргариту, и она встретила его взгляд. В этом коротком обмене было больше узнавания, чем в долгом разговоре при посторонних. Однако прежде, чем он успел заговорить, к ней подошёл отец.

— Дорогая, господин Чавчавадзе хотел бы познакомиться с тобой, — сказал Меликян. — Он давно спрашивал о нашей семье.

Маргарита извинилась перед собеседниками и отошла вместе с отцом. Нико проводил её взглядом, стараясь не показывать разочарования. Он вдруг ясно ощутил, что в этом доме даже случайная беседа могла быть прервана чужим решением, а любое личное желание должно было уступать место требованиям семейного положения.

Позднее, когда гости перешли в соседнюю комнату, Нико вышел во двор. Вечер был тёплым, но воздух уже наполнялся прохладой, и над крышами медленно поднималась луна. За открытыми окнами звучала музыка, смешиваясь с разговорами и звонким смехом. Он остановился возле виноградной лозы, которая обвивала деревянную опору у стены, и машинально коснулся одного из листьев.

— Вы и здесь нашли, на что посмотреть, — услышал он за спиной.

Маргарита стояла в дверях, держа в руках небольшой бокал, к которому, судя по всему, почти не притронулась. Она оглянулась на зал и только после этого подошла ближе.

— Внутри слишком много людей, — сказала она. — И все они хотят услышать друг от друга что-нибудь приятное.

— А здесь можно услышать то, что человек действительно думает?

— Не всегда. Но здесь хотя бы не нужно улыбаться каждому встречному.

Нико улыбнулся, и на этот раз она ответила ему открыто. Некоторое время они говорили о празднике, о панно и о людях, с которыми он познакомился. Маргарита искренне обрадовалась, что работа принесла ему новые возможности, и спросила, что он собирается делать дальше.

— Продолжать работать, — ответил Нико. — И надеяться, что однажды мне удастся написать картину, ради которой не придётся объяснять заказчику, почему я выбрал именно такие цвета.

— Вы всё ещё думаете, что однажды найдёте человека, который поймёт вас без объяснений?

Он задумался.

— Нет. Я думаю, что однажды встречу человека, которому захочется слушать мои объяснения, даже если он не согласится со мной.

Маргарита опустила глаза. В её лице появилось выражение, которого Нико прежде не видел: одновременно радостное и испуганное, словно он случайно произнёс вслух мысль, которую она давно боялась сформулировать сама.

— Это, наверное, труднее, чем кажется, — сказала она.

— Наверное.

— Особенно если человек уже дал обещание.

Нико не спросил, кому и какое. Он почувствовал, что за этой фразой стоит нечто важное, и не хотел превращать доверительный разговор в допрос. Но Маргарита, словно решившись продолжить, посмотрела на него и тихо произнесла:

— Вы когда-нибудь обещали что-то, не понимая, сколько лет придётся нести это обещание?

— Да, — ответил Нико после короткого раздумья. — Но я не уверен, что обещание становится правильным только потому, что человек однажды его дал.

Она долго смотрела на него, а затем отвернулась к виноградной лозе.

— В нашей семье обещания никогда не считались пустыми словами. Отец уверен, что они связывают людей крепче любых законов. И я тоже всегда так думала.

— А теперь?

Маргарита провела пальцами по краю бокала.

— Теперь я не знаю, можно ли оставаться честной перед другими, если ради этого приходится всю жизнь быть нечестной перед собой.

Из дома донёсся голос её матери. Маргарита вздрогнула, будто её застали за чем-то недозволенным, и сделала шаг к двери. Нико не попытался удержать её.

— Я рада, что вы пришли сегодня, — сказала она. — Здесь всё выглядит иначе, когда я могу хотя бы несколько минут говорить с человеком, который не собирается объяснять мне, как следует жить.

— Я тоже рад, что пришёл.

Она посмотрела на него ещё раз, и в её глазах появилась тихая благодарность. Затем вернулась в зал, где её уже ждали гости и семейные обязанности.

Нико остался во дворе. Он понимал, что разговор не дал ему ответов, которых он искал, но теперь сомнений стало больше. Маргарита не была просто молодой женщиной, недовольной строгим отцом или утомлённой светскими обязанностями. Она словно жила внутри решения, принятого когда-то в её отсутствие, а теперь не знала, имеет ли право пересмотреть его, не причинив кому-то боли.

Когда Георгий нашёл его, праздник был в самом разгаре. Он сообщил, что новый заказчик хочет встретиться с Нико на следующей неделе, и предложил не задерживаться до поздней ночи. Художник согласился. Перед уходом он ещё раз посмотрел на панно, освещённое лампами. Спелые гроздья отбрасывали мягкие тени, а молодые побеги тянулись к свету, который казался далёким, но оставался достижимым.

На улице Георгий спросил, о чём они говорили с Маргаритой.

— Об обещаниях, — ответил Нико.

— Это опасная тема для человека, который ещё ничего не обещал.

— Возможно, — сказал Нико. — Но иногда чужая история заставляет задуматься о том, что ты сам считаешь правильным.

Они пошли по вечернему Тифлису, где из открытых дверей трактиров доносились песни, а редкие прохожие торопились домой. Георгий вскоре заговорил о предстоящих заказах, сроках и стоимости материалов. Нико слушал его, отвечал на вопросы и постепенно возвращался к привычным заботам. Но слова Маргариты продолжали звучать в памяти, и он понимал, что встреча с ней уже не укладывается в рамки случайного знакомства.

Он ещё не знал, какое обещание удерживает её и кому принадлежит та часть её жизни, о которой она говорила с такой осторожностью. Он не собирался требовать от неё признаний или вмешиваться в семейные дела. Однако впервые за долгое время ему захотелось не просто увидеть человека и сохранить его образ на холсте, а узнать, что происходит с ним после того, как заканчивается позирование и он остаётся один на один с собственной судьбой.

Глава 14. Человек, которого она не выбирала

На следующее утро Маргарита проснулась раньше обычного. В доме ещё сохранялась тишина, нарушаемая лишь негромкими шагами прислуги и редким стуком посуды на кухне. Накануне она поздно легла спать, но сон оказался беспокойным: ей несколько раз снилось, будто она идёт по длинному коридору, двери которого открываются перед ней одна за другой, однако за каждой обнаруживается всё та же комната, из которой она пытается выйти.

Она долго лежала, глядя на светлую полосу, пробивавшуюся сквозь занавеску, и вспоминала разговор с Нико. Ей было непривычно говорить с человеком, который не торопился давать советы, не пытался успокоить её обещаниями и не требовал немедленно объяснить то, что она сама ещё не могла до конца понять. В его присутствии она чувствовала себя не дочерью Меликяна, не внучкой женщины, чьи привычки и воспоминания были частью семейного уклада, а просто человеком, которому позволено иметь собственные мысли.

Это ощущение одновременно радовало и пугало её. Она слишком хорошо знала, как устроена жизнь её семьи. Здесь никто не запрещал ей читать, гулять, посещать знакомых или высказывать мнение за столом. Отец не считал себя тираном и, вероятно, искренне удивился бы, услышав подобное определение. Он обеспечил дочери образование, окружил её заботой и старался оградить от неприятностей, которые, по его убеждению, могли возникнуть из-за неопытности. Но всякий раз, когда речь заходила о действительно важном выборе, его терпимость исчезала, словно свобода дочери существовала лишь до той черты, за которой начинались его собственные решения.

Маргарита поднялась, оделась и спустилась в столовую. Отец уже сидел за столом, просматривая письма и счета. Перед ним стояла чашка крепкого кофе, рядом лежала раскрытая газета. Он поднял голову, увидев дочь, и приветливо кивнул.

— Ты вчера устала, — заметил он. — Праздник получился удачным, хотя гостей было больше, чем я рассчитывал.

— Все остались довольны.

— Особенно художник. Его работу уже похвалили несколько человек. Думаю, я не ошибся, когда решил пригласить его.

Маргарита села напротив и взяла чашку. Ей показалось, что отец произнёс имя Нико намеренно, хотя в его голосе не было явного подозрения.

— Он талантливый человек, — сказала она.

— Талантливый, возможно. Но талант сам по себе ещё ничего не говорит о человеке. У каждого есть своё место в жизни, и не следует путать уважение к чужому дарованию с желанием приблизить его к себе.

Она медленно поставила чашку на блюдце.

— Почему ты решил, что я собираюсь его приблизить?

Меликян отложил письмо. Вопрос дочери, по-видимому, удивил его не содержанием, а тем, что она задала его без привычной мягкости.

— Я ничего такого не решил. Просто хочу, чтобы ты понимала разницу между людьми, которые могут быть интересны, и людьми, с которыми можно строить будущее.

— Разве это всегда разные люди?

— В твоём возрасте такие вещи кажутся сложными, — ответил отец. — Со временем ты поймёшь, что чувство не может быть единственным основанием для серьёзного решения.

Маргарита почувствовала, как внутри неё поднимается знакомое раздражение. Отец снова говорил так, будто её будущее уже было предметом согласованного решения, а ей оставалось лишь научиться принимать его с благодарностью.

— А если человек вообще не спрашивает себя, чего хочет? — спросила она. — Если он всю жизнь поступает правильно только потому, что кто-то другой заранее объяснил ему, что правильно?

Меликян внимательно посмотрел на дочь.

— Ты говоришь о ком-то конкретном?

— Я говорю о том, что человек может прожить жизнь, не совершив ни одной ошибки, и всё-таки однажды понять, что прожил не свою жизнь.

Отец медленно сложил газету. Несколько секунд он молчал, затем спросил:

— Это художник тебе сказал?

— Нет. Он как раз не пытается объяснять мне, как жить.

В комнате стало тихо. Маргарита поняла, что сказала больше, чем собиралась, но отступать не захотела. Ей надоело прятать каждую мысль за осторожными словами, словно сама возможность думать иначе уже была проступком.

— Я не запрещаю тебе общаться с кем-либо, — произнёс Меликян наконец. — Но хочу напомнить, что в нашей семье существуют обязательства, о которых ты прекрасно знаешь.

Вот оно, подумала Маргарита. То самое слово, которое появлялось каждый раз, когда разговор приближался к границе дозволенного.

— Я помню, — сказала она. — Ты напоминаешь мне об этом достаточно часто.

Она поднялась из-за стола и вышла, не дожидаясь ответа. Впервые за долгое время ей не хотелось возвращаться и просить прощения за резкость. Она не считала себя правой во всём, но чувствовала, что постоянное молчание постепенно лишает её способности отличать собственное желание от привычки соглашаться.

На улице она шла без определённой цели. Весна уже вступила в свои права, и Тифлис наполнялся свежими запахами влажной земли, цветов и дыма из небольших уличных печей. Возле торговых рядов спорили продавцы, мальчишки перебегали дорогу, женщины останавливались у витрин, обсуждая покупки. Город жил обычной жизнью, не подозревая, что для кого-то даже простой выход из дома может стать попыткой вернуть себе утраченное чувство самостоятельности.

Маргарита направилась к старой церкви, возле которой часто бывала её бабушка. Там было спокойно, и она любила сидеть на каменной скамье в небольшом саду, наблюдая за людьми. Сегодня она не увидела знакомых лиц. Только пожилой священник медленно прошёл по дорожке, неся в руках несколько книг, а у ворот остановилась женщина с ребёнком, которому никак не удавалось завязать расшнуровавшийся башмак.

Маргарита помогла мальчику, затем присела на скамью. Она думала о том, что отец, вероятно, действительно желает ей добра. Было бы легче, если бы она могла считать его жестоким человеком, потому что тогда сопротивление не требовало бы внутреннего спора. Но он любил её, и именно это делало положение трудным: каждый её отказ воспринимался им как неблагодарность, каждое несогласие — как сомнение в его заботе.

Она вспомнила слова Нико о том, что обязанности многое объясняют, но не всегда объясняют несчастье. В них не было готового решения, однако они помогали увидеть собственную жизнь со стороны. Возможно, свобода начиналась не с громкого поступка, не с бегства из дома и не с разрыва со всеми близкими, а с признания, что даже самые дорогие люди могут ошибаться, когда принимают собственную уверенность за истину.

Вернувшись домой после полудня, Маргарита обнаружила в гостиной мать. Та перебирала письма, которые пришли утром, и попросила дочь помочь разобрать приглашения. Они работали молча, пока мать не отложила один конверт и не посмотрела на Маргариту.

— Отец сказал, что вы поссорились.

— Мы поговорили.

— Для него это, вероятно, одно и то же, — мягко ответила мать.

Маргарита невольно улыбнулась. В этих словах было больше понимания, чем она ожидала услышать.

— Ты тоже считаешь, что я должна делать только то, что он решил?

Мать не ответила сразу. Она аккуратно сложила письма, выровняла края и только потом заговорила.

— Я считаю, что человек должен думать о последствиях своих решений. Но я не считаю, что за него всегда должен решать кто-то другой.

Маргарита внимательно посмотрела на неё. За внешним спокойствием матери скрывалась усталость, которую дочь прежде замечала лишь изредка. Она вдруг подумала, что мать, возможно, тоже когда-то стояла перед выбором, который так и не решилась сделать.

— Ты когда-нибудь хотела жить иначе? — спросила она.

Мать подняла глаза, и в её взгляде на мгновение появилось что-то далёкое.

— Конечно. У каждого человека бывают такие мысли.

— И что ты сделала?

— То, что тогда казалось мне единственно возможным.

— А теперь?

Мать слегка улыбнулась, но улыбка не достигла глаз.

— Теперь я знаю, что возможных решений почти всегда больше, чем мы готовы признать. Просто некоторые из них требуют такой платы, что человек предпочитает не смотреть в их сторону.

Маргарита почувствовала, что разговор приближается к чему-то важному, но мать снова взяла письма и принялась разбирать их, словно сказала уже достаточно. Дочь не стала настаивать. Ей было страшно услышать ответ, который мог бы подтвердить её собственные опасения, и одновременно хотелось знать правду, даже если она окажется болезненной.

В тот же день Нико работал в мастерской над небольшим заказом для владельца винного склада. Георгий ушёл договариваться о доставке материалов, и художник впервые за несколько дней остался один. Он пытался сосредоточиться на рисунке, но мысли возвращались к разговору во дворе Меликяна. Он понимал, что Маргарита не просила его вмешиваться в её жизнь, и не хотел становиться человеком, который принимает чужую уязвимость за приглашение к спасению.

В какой-то момент он отложил кисть и вышел на улицу за хлебом. Возле лавки он заметил Маргариту. Она стояла у прилавка, разговаривая с пожилой продавщицей, и, увидев его, на мгновение растерялась. Затем попрощалась с женщиной и подошла.

— Я не думала, что встречу вас здесь, — сказала она.

— Я тоже не рассчитывал на такую удачу.

Он произнёс это просто, без намерения произвести впечатление, но Маргарита улыбнулась. Впервые за весь день она почувствовала, что может разговаривать с кем-то без необходимости заранее готовить объяснения.

Они прошли немного по улице и остановились возле небольшого сквера. Нико рассказал ей о новом заказе, о том, как Георгий научился внимательнее относиться к договорённостям, и о том, что иногда самые полезные уроки приходят не из книг, а из собственных ошибок. Маргарита слушала, задавала вопросы и постепенно перестала оглядываться на прохожих.

— Вы умеете говорить о неудачах так, словно они не отнимают у человека достоинства, — заметила она.

— Они могут многое отнять. Но если человек способен понять, что именно произошло, у него остаётся возможность не повторять ту же ошибку.

— А если ошибка была совершена не им?

Нико задумался.

— Тогда ему, наверное, труднее всего перестать считать себя виноватым.

Маргарита опустила глаза. Он не знал, что именно она услышала в его ответе, но заметил, как изменилось её лицо.

— Иногда мне кажется, что я всю жизнь пытаюсь заслужить право на собственное решение, — сказала она. — Сначала у родителей, потом у самой себя. И чем больше я стараюсь быть хорошей, тем труднее мне признаться, что я чего-то не хочу.

Нико не стал говорить, что она должна поступить так или иначе. Ему хотелось поддержать её, но он чувствовал, что любое прямое указание может стать ещё одним чужим решением, пусть даже продиктованным добрыми намерениями.

— Быть хорошим человеком не означает соглашаться со всем, — сказал он. — Иногда честность начинается именно с того, что мы перестаём изображать согласие.

— А если от этого пострадают другие?

— Тогда нужно думать о них. Но нельзя заранее считать, что собственная жизнь ничего не стоит по сравнению с чужим спокойствием.

Маргарита долго молчала. В её глазах стояла тревога, но теперь к ней примешивалось нечто новое — осторожная решимость, ещё не ставшая поступком.

Они расстались у перекрёстка. Маргарита поблагодарила Нико за разговор и направилась домой, а он продолжил путь к мастерской. Ни один из них не произнёс слов о следующей встрече, однако оба понимали, что она уже не будет случайностью.

Вечером Маргарита достала из ящика письменного стола небольшую шкатулку, которую много лет не открывала без необходимости. Внутри лежали несколько старых писем, перевязанных выцветшей лентой, фотография незнакомого ей в детстве мужчины и сложенный вчетверо лист бумаги. Она долго держала его в руках, не решаясь развернуть.

Этот лист был связан с обещанием, о котором она говорила Нико. Обещанием, данным в тот день, когда она ещё не понимала, что некоторые решения, принятые взрослыми ради спокойствия семьи, способны определить судьбу человека на долгие годы.