АНАРХИЯ - МАТЬ ПОРЯДКА - (роман)

На собраниях Андрей чаще стоял у стены, внимательно наблюдая за выступавшими. Особенно его интересовало, как Махно разговаривает с людьми. Тот не всегда был мягок, иногда перебивал, мог резко ответить на неосторожное замечание, но, в отличие от некоторых местных ораторов, не пытался скрывать сложность вопросов за красивыми обещаниями.

Андрей ещё не знал, что вскоре ему придётся сделать выбор, который изменит всю его жизнь.

Мария Черненко появилась в этой истории несколько иначе.

Она преподавала детям в местной школе и происходила из семьи, в которой образование считали не роскошью, а необходимостью. Её отец был человеком строгих взглядов, уважавшим порядок и закон. Мария же постепенно приходила к убеждению, что закон не всегда бывает справедливым, а порядок, построенный на страхе, не заслуживает уважения.

Она не принадлежала к анархистам и не собиралась становиться политическим деятелем. Её больше занимали дети, книги, положение женщин и возможность получить образование тем, кто прежде был лишён такой возможности. Но события вокруг неё становились слишком серьёзными, чтобы оставаться в стороне.

Мария не любила грубости, не доверяла людям, которые слишком легко говорили о насилии, и особенно настороженно относилась к тем, кто считал собственную правоту достаточным основанием для распоряжения чужими судьбами.

Однажды она услышала выступление Махно на собрании и после него сказала знакомой:

— Он говорит о свободе так, словно знает её цену. Но мне хотелось бы узнать, понимает ли он, что свобода должна быть и у тех, кто с ним не согласен.

Вопрос был гораздо глубже, чем могло показаться на первый взгляд. Именно он однажды станет одним из главных испытаний для людей, которые назовут себя сторонниками вольной жизни.

Тем временем в Гуляйполе происходили перемены и в рабочей среде.

На предприятиях росло недовольство заработной платой и условиями труда. Рабочие объединялись в профессиональные союзы, обсуждали требования к владельцам и пытались добиться права участвовать в управлении производством. Махно включился в эту работу, поддерживал создание рабочих организаций и вскоре оказался среди руководителей объединения металлистов и деревообделочников.

Летом развернулась борьба за повышение оплаты труда. Рабочие требовали значительного увеличения заработка, а переговоры с предпринимателями сопровождались напряжёнными собраниями и угрозой остановки производства.

Махно участвовал в организации забастовочного движения. Требования рабочих были удовлетворены, и это укрепило его влияние среди местных трудящихся.

Для него этот успех имел особое значение. Он видел, что организованное действие может приносить результаты без того, чтобы люди обязательно прибегали к оружию. Иногда достаточно было согласованного решения, настойчивости и готовности не уступать под давлением.

Но он также понимал, что подобные победы не решают всех противоречий. Предприниматель мог согласиться на повышение заработной платы, однако не обязательно отказывался от прежних представлений о власти и собственности. Рабочий мог получить больше денег, но всё ещё оставался зависимым от хозяина предприятия.

Семен Кравец, молодой мастер по ремонту повозок, наблюдал за происходящим с несколько иной точки зрения.

Он был человеком шумным, весёлым и необычайно изобретательным. Если где-нибудь ломалась телега, Семен мог починить её так, что хозяин ещё долго удивлялся, как она вообще продолжает ездить. Если же возникал спор, он первым предлагал закончить его за кружкой чая, а если спорщики не соглашались, мог придумать такое сравнение, что смеялись даже самые серьёзные участники собрания.

— Революция, братцы, штука хорошая, — говорил он, однажды слушая разговоры о будущем общественном устройстве. — Только я никак не пойму: если начальников больше не будет, кто будет отвечать за то, чтобы телега не развалилась?

— Сам народ, — отвечал кто-то.

— Вот это правильно! Только пусть народ сначала научится колёса смазывать, а то свободы у нас будет много, а ехать не на чем.

Его слова вызывали смех, но за шутками скрывалась вполне серьёзная мысль. Семен, как и многие простые работники, не желал возвращения прежнего порядка, однако опасался, что новые руководители могут оказаться такими же самоуверенными, как старые.

Он не любил, когда кто-нибудь начинал говорить от имени всего народа, не спросив самого народа.

В этом он неожиданно оказывался близок к тем положениям, которые проповедовали анархисты, хотя едва ли смог бы сформулировать их в виде политической программы.

Виктор Руднев, бывший офицер царской армии, придерживался совсем иных взглядов.

Он оказался в Гуляйполе после военных потрясений, оставивших его без прежней службы и определённого положения. Руднев был образован, умел держаться с достоинством и привык к армейской дисциплине. Он не был сторонником самодержавия во всём его прежнем виде, но считал, что общество не может существовать без определённых правил и ответственных руководителей.

К революционным собраниям он относился сдержанно. Его раздражали долгие споры, в которых каждый считал себя вправе перебивать другого, а принятые решения нередко оставались только на бумаге.

Однажды Руднев встретился с Махно после заседания местного общественного органа.

— Вы хотите, чтобы люди сами управляли своей жизнью, — заметил бывший офицер. — Допустим, это благородная цель. Но кто будет обеспечивать исполнение решений? Кто остановит человека, который решит, что свобода даёт ему право делать всё, что угодно?

Махно посмотрел на него внимательно.

— Если человек нарушает свободу другого, он уже не защищает свободу. Он её отнимает.

— Согласен. Но кто определит, где проходит эта граница?

— Сами люди. Через общее решение, через организацию, через ответственность перед теми, с кем живёшь.

— А если люди не договорятся?

— Тогда придётся искать способ договориться. Но нельзя заранее объявлять, что без начальника они не способны ни на что.

Руднев слегка усмехнулся.

— Вы слишком доверяете людям.

— А вы слишком привыкли им не доверять, — ответил Махно.

Они расстались без ссоры. Каждый остался при своём мнении, но оба поняли, что разговор этот ещё не окончен.

Виктор Руднев был вымышленным персонажем, однако его сомнения отражали вполне реальные споры той эпохи. Для многих людей, особенно военных и государственных служащих, идея самоуправления казалась опасной не потому, что они обязательно желали возвращения самодержавия, а потому, что видели в распаде прежней системы угрозу самому существованию общества.

Махно же считал, что нельзя путать порядок с подчинением.

Летом 1917 года эти противоречия всё чаще выходили за пределы отдельных разговоров.

На губернском уровне проходили съезды крестьянских и советских представителей. Махно участвовал в работе крестьянских организаций и представлял интересы Гуляйполя и окрестных селений. Он видел, что местные требования становятся частью более широкого движения. Земельный вопрос волновал уже не одно местечко, а огромные пространства Украины и всей бывшей империи.

Однако между решениями центральных органов и ожиданиями крестьян оставалась пропасть.

Временное правительство откладывало окончательное решение земельного вопроса до Учредительного собрания. Крестьяне же не хотели ждать. Для них каждый новый месяц означал продолжение прежней зависимости и опасность того, что революционные обещания останутся обещаниями.

Махно всё больше склонялся к мысли, что крестьяне должны сами брать на себя решение земельных вопросов, не ожидая указаний из столицы.

В августе политическое положение резко обострилось. Страна переживала кризис, связанный с выступлением генерала Корнилова. Попытка военного переворота усилила страх перед возвращением старого порядка и вызвала новую волну революционной активности.

Для Гуляйполя это означало, что прежние споры о земле и местном самоуправлении приобретают ещё более острый характер.

Махно и его сторонники начали добиваться создания органов, способных защитить революционные завоевания. В их представлении такие органы должны были не становиться новой постоянной властью, а выполнять конкретные задачи, определённые собраниями трудящихся.

Но уже тогда возникала опасность, которую невозможно было не заметить: временные полномочия имеют привычку становиться постоянными, особенно когда их обладатели получают в свои руки оружие.

Именно в эти месяцы вопрос о земле перешёл от разговоров к практическим действиям.

Вокруг помещичьих имений составлялись описи имущества и земельных угодий. Обсуждалось, какие земли должны перейти в распоряжение трудящихся, как учитывать скот и инвентарь, каким образом распределять хозяйственные постройки и урожай. Вопросы собственности становились предметом напряжённых переговоров, а порой и открытого противостояния.

Махно участвовал в этих процессах и поддерживал перераспределение крупных владений. Однако его позиция не сводилась к простому желанию отнять имущество у одних и передать другим. Он стремился обосновать новый порядок коллективным решением местных трудящихся.

На практике это было гораздо сложнее.

Представим себе большое имение, в котором находились пахотные земли, конюшни, амбары, мастерские и хозяйственные постройки. В нём работали десятки людей. Одни жили при имении, другие приходили на сезонные работы, третьи арендовали участки. Кто должен был распоряжаться всем этим хозяйством после изменения отношений собственности? Следовало ли делить землю на отдельные участки или сохранять единое хозяйство? Как учитывать труд тех, кто годами вкладывал силы в развитие имения? Что делать с людьми, которые не желали участвовать в новом порядке?

На эти вопросы нельзя было ответить одной революционной декларацией.

В Гуляйполе постепенно складывалась система местных органов, в которой всё большую роль играли представители крестьянства и рабочих. Крестьянский союз был преобразован в Совет крестьянских и солдатских депутатов, а Махно получил возможность влиять на его работу уже в качестве председателя.

Он добивался того, чтобы местные решения опирались на поддержку большинства трудящихся, а не на распоряжения чиновников, назначенных извне.

Но чем больше становилось его влияние, тем чаще он сталкивался с противниками, которые видели в нём опасного конкурента.

Для одних Махно был человеком, который сумел выразить требования крестьян. Для других — радикалом, способным разрушить привычные отношения и поставить под угрозу собственность. Для третьих он оставался убеждённым анархистом, которому нельзя доверять управление общественными учреждениями.

Сам Махно, вероятно, ещё не до конца осознавал, насколько далеко заведёт его начавшаяся борьба.

Андрей Левченко тем временем всё чаще участвовал в собраниях. Он видел, как вчерашние батраки и бедняки начинают говорить с землевладельцами на равных, и это производило на него сильное впечатление. Но одновременно он замечал, что некоторые из новых активистов быстро привыкают к своему влиянию и начинают говорить с другими таким же тоном, каким прежде говорили помещичьи управляющие.

Однажды он сказал об этом Марии.

— Получается, что мы прогнали одних хозяев, чтобы появились другие?

Мария посмотрела на него с неожиданной серьёзностью.

— А ты думал, что достаточно убрать старую власть и человек сразу перестанет желать власти над другими?

Андрей задумался.

— Тогда зачем всё это?

— Затем, чтобы хотя бы попытаться жить иначе. Но попытка ещё не означает победу.

Эти слова он запомнил.

Вечером того же дня Семен Кравец собрал возле мастерской нескольких знакомых. Он был в хорошем настроении и решил развлечь товарищей новой частушкой, которую сам сочинил на ходу:

На собрании кричали:

«Будем жить без господ!»

А потом друг другу стали

Назначать, кто в бой пойдёт.

Все засмеялись. Кто-то попросил повторить, а один пожилой крестьянин заметил, что частушка, пожалуй, опаснее длинной речи, потому что её запоминают быстрее.

Семен раскланялся.

— Вот видите, граждане! Народная мысль уже пошла в массы. Осталось только выяснить, кто за неё будет отвечать!

Смех снова прокатился по двору.

Но за этим смехом уже угадывалось беспокойство. Люди начинали понимать, что революция не закончится одним удачным собранием и не принесёт всем одинакового счастья. Впереди были новые решения, новые конфликты и новые испытания.

Осенью 1917 года Гуляйполе уже не могло оставаться в стороне от событий, которые потрясали всю страну.

Махно укреплял влияние местных советских и крестьянских организаций, участвовал в борьбе за перераспределение земли и всё чаще сталкивался с вопросом о защите революции. Его политическая деятельность приобретала более определённые очертания, а вместе с ней росла и ответственность за людей, которые ему доверяли.

Он всё ещё говорил о свободе.

Но теперь эта свобода требовала не только убеждений, но и конкретных действий. А действия неизбежно сталкивали его с людьми, которые понимали справедливость по-своему.

В один из прохладных осенних вечеров Махно задержался в помещении, где проходило очередное заседание. Большинство участников уже разошлись. На столе остались бумаги, списки, протоколы и несколько неубранных стаканов. За окном шумел ветер.

Он посмотрел на документы и задумался.

Ещё недавно он был заключённым, чья жизнь зависела от решений тюремного начальства. Теперь он сам участвовал в принятии решений, от которых зависели судьбы других людей.

Разница была огромной. Но именно она заставляла его особенно внимательно относиться к вопросу о власти.

Можно ли организовать общество, не создавая над людьми новую систему принуждения? Можно ли защитить свободу, не превратив защитников в новых хозяев? И что делать, когда те, кто вчера требовал справедливости, сегодня начинают требовать послушания от остальных?

Ответов пока не было.

За окном темнела степь. Вдали слышались редкие голоса, стук колёс и лай собак. В Гуляйполе готовились к очередному дню, не подозревая, что совсем скоро события выйдут далеко за пределы местных собраний и земельных споров.

Надвигалась новая эпоха.

И вместе с ней приближалось время, когда слова о свободе придётся защищать не только на собраниях.

Глава седьмая. Когда рухнула столица

Осень 1917 года выдалась тревожной. В Гуляйполе уже привыкли к политическим собраниям, спорам о земле и рабочим требованиям, но теперь разговоры приобретали всё более резкий характер. Из больших городов приходили вести о столкновениях, смене правительств, вооружённых выступлениях и новых распоряжениях, которые нередко отменяли прежние ещё до того, как те успевали дойти до уездных учреждений.

Россия стремительно теряла привычные очертания.

На фронте продолжалось разложение армии. Солдаты покидали позиции, возвращались домой, требовали мира и отказывались подчиняться офицерам. Железные дороги работали с перебоями, снабжение городов ухудшалось, а в деревнях всё чаще возникали конфликты вокруг помещичьих владений. Временное правительство обещало созвать Учредительное собрание, но его авторитет таял с каждым новым кризисом.

Люди устали ждать.

В начале октября Андрей Левченко возвращался с поля, когда у сельской управы увидел группу крестьян, окруживших человека с газетой. Тот громко читал последние известия из Петрограда. Слушатели перебивали его вопросами, требовали объяснить непонятные политические названия и спорили о том, кому теперь следует верить.

— Опять в столице что-то затеяли? — спросил Андрей.

— Да не просто затеяли, — ответил один из слушателей. — Говорят, большевики власть хотят брать.

— А кто такие большевики? — поинтересовался пожилой крестьянин.

— Да те, что обещают землю и мир.

— Землю? — переспросил старик. — Вот это я понимаю. Только пусть сначала покажут, где её взять и кому отдавать. А то обещать каждый умеет.

Андрей улыбнулся, но спорить не стал. Он уже понял, что для большинства людей названия политических партий значили гораздо меньше, чем обещание изменить их собственную жизнь.

Махно следил за происходящим внимательно. Он не был сторонником Временного правительства и не питал иллюзий относительно его способности решить земельный вопрос. Но и большевистская программа вызывала у него серьёзные сомнения. Он видел, что новая партия говорит от имени рабочих и крестьян, однако одновременно стремится установить собственную централизованную власть.

Для анархиста это противоречие было принципиальным.

Махно хотел, чтобы трудящиеся сами распоряжались своей жизнью, а не передавали это право очередному правительству, пусть даже называющему себя революционным. Но он также понимал, что политическая борьба не будет ждать, пока все участники договорятся о единой программе.

В октябре события в Петрограде развивались стремительно. Большевики, опираясь на Военно-революционный комитет, взяли под контроль важнейшие учреждения столицы и свергли Временное правительство. В ночь на 25 октября по старому стилю, или 7 ноября по новому, власть в столице перешла к Советам, возглавляемым большевиками.

В Гуляйполе известие об этом вызвало новые споры.

Одни приветствовали произошедшее, полагая, что наконец началось осуществление обещаний о земле и мире. Другие опасались, что вместо одного правительства появится другое, ещё более решительное в стремлении подчинить себе страну. Третьи вообще не понимали, почему судьба крестьян должна зависеть от того, кто победил в далёком Петрограде.

На очередном собрании Махно говорил о необходимости самостоятельной организации местных трудящихся. Он не призывал безоговорочно поддерживать большевиков, но и не собирался защищать прежнее правительство.

— Нас не должно интересовать, какое имя носит власть, если она собирается распоряжаться нами без нашего согласия, — примерно так формулировал он свою позицию в тех выступлениях. — Рабочий должен иметь право участвовать в управлении предприятием, крестьянин — распоряжаться землёй, а местное сообщество — решать собственные дела.

Точные слова этого разговора не сохранились; здесь передана художественная реконструкция взглядов Махно того времени.

После выступления один из молодых участников собрания спросил:

— А если новая власть действительно отдаст землю крестьянам?

— Тогда посмотрим, кто будет ею распоряжаться, — ответил Махно. — И не окажется ли так, что землю дадут сегодня, а завтра пришлют человека, который объяснит, как на ней работать и кому отдавать урожай.

В зале раздался смех, но вопрос остался.

Для многих крестьян большевистские обещания выглядели привлекательными. Они говорили о передаче земли трудящимся, о прекращении войны, о ликвидации прежних привилегий. Махно не мог игнорировать настроение людей, но считал, что революция не должна превращаться в простую замену одних руководителей другими.

Его собственная политическая позиция становилась всё более самостоятельной.

В Гуляйполе усиливались местные советы и общественные организации. Махно участвовал в их работе, поддерживал инициативы по перераспределению помещичьих земель и созданию крестьянских объединений. Он добивался того, чтобы решения принимались на местах и чтобы люди могли контролировать тех, кому поручали исполнение своих решений.

Но спокойная жизнь уже уходила.

В ноябре политический кризис охватил Украину. После падения Временного правительства Украинская Центральная рада, находившаяся в Киеве, провозгласила Украинскую Народную Республику. Её руководители стремились создать собственные государственные учреждения и вооружённые силы. Большевики, в свою очередь, не собирались отказываться от влияния на украинских рабочих и солдат.

Так возникло новое противостояние, в котором переплетались вопросы национального самоопределения, социальной революции и государственной власти.

Для жителей Гуляйполя это означало, что теперь им предстояло разбираться не только с земельными спорами и местными помещиками. Над степью нависала опасность большой войны.

Махно относился к украинскому национальному движению неоднозначно. Он признавал право народа на собственную жизнь и развитие, но не считал создание нового государства решением социальных проблем. Для него национальная независимость сама по себе не гарантировала освобождения крестьянина от эксплуатации и рабочего от подчинения хозяину.

Он опасался, что государственная власть, построенная под национальными лозунгами, может оказаться столь же далёкой от простого народа, как и прежняя имперская администрация.

Однако в его окружении не было полного единства. Некоторые сторонники считали, что анархистам следует поддерживать любые силы, выступающие против старого порядка. Другие полагали, что сотрудничество с большевиками неизбежно приведёт к подчинению их политической воле. Третьи выступали за сохранение местной самостоятельности и отказ от участия в чужих конфликтах.

Андрей Левченко впервые услышал разговор о предстоящей войне не на собрании, а дома.

Его отец сидел возле печи и чинил старую упряжь. В углу тихо потрескивали дрова, а за окном ветер гонял по двору сухие листья.

— Говорят, опять война будет, — сказал отец, не поднимая головы.

— Уже идёт, — ответил Андрей.

— Я не про ту, что на фронте. Там наши люди друг в друга стреляют. А теперь, выходит, и здесь начнут.

Андрей помолчал.

— Если ничего не делать, к нам всё равно придут и станут распоряжаться.

Отец отложил ремень и посмотрел на сына.

— Вот ты всё говоришь: придут, распоряжаться будут. А если ты сам возьмёшься распоряжаться, чем будешь лучше тех, кто приходил раньше?

Вопрос прозвучал спокойно, без упрёка. Но Андрей не нашёлся с ответом.

Он вышел во двор и долго стоял возле сарая. Впервые ему показалось, что революция может потребовать от него не только смелости, но и такой ответственности, к которой он ещё не готов.

Мария Черненко всё чаще слышала в школе разговоры о политике. Дети приносили вести из семей, пересказывали споры родителей, иногда повторяли услышанные лозунги, не понимая их значения.

Однажды мальчик лет десяти заявил, что теперь никаких начальников не будет.

— А кто же будет следить, чтобы вы уроки делали? — спросила Мария.

— Мы сами!

— Прекрасно. Тогда начнём с сегодняшнего дня. Каждый отвечает за собственную работу.

Дети засмеялись, но после урока Мария задумалась. Ей нравилась сама идея самостоятельности, однако она понимала, что свобода требует воспитания, знаний и внутренней дисциплины. Нельзя просто объявить человека свободным и считать, что все проблемы исчезли.

Вечером она встретилась с Андреем. Они шли по улице, где уже рано сгущались сумерки.

— Ты собираешься участвовать во всём этом? — спросила она.

— А ты думаешь, можно остаться в стороне?

— Я думаю, что не всякая борьба делает человека свободным.

Андрей посмотрел на неё.

— А если не бороться?

— Тогда другие решат за тебя.

— Получается, выхода нет?

Мария улыбнулась, хотя в её глазах оставалась тревога.

— Выход есть всегда. Только его не всегда видно с той стороны, где стоят вооружённые люди.

В это время Семён Кравец занимался совсем не философскими вопросами. Его мастерская была переполнена повозками, которые требовали ремонта. Лошади нервничали, заказчики торопили, а несколько молодых людей настойчиво просили изготовить для них специальные крепления на телеги.

— Что за крепления? — спросил Семён.

— Для пулемёта.

Семен посмотрел на них, потом на телегу.

— А вы уверены, что сначала нужно устанавливать пулемёт, а потом думать, куда на этой телеге ехать?

— Время такое, Семён.

— Время, значит, такое. А колёса всё равно круглые, и ломаются они по-прежнему. Хоть ты их революционными назови, хоть царскими.

Молодые люди засмеялись.

Однако Семён уже понимал, что прежняя работа постепенно меняется. Всё чаще к нему обращались не за обычным ремонтом, а за приспособлениями для вооружённых отрядов. Военные приготовления переставали быть чем-то далёким.

Виктор Руднев наблюдал за этим с тревогой. Он считал, что страна движется к распаду, а вооружённые формирования, не подчинённые единому командованию, неизбежно превратятся в источник беспорядка.

Однажды он встретил Махно возле здания местного совета.

— Вы всё ещё надеетесь, что крестьяне смогут сами защитить свои интересы? — спросил он.

— А кто должен их защищать?

— Организованная армия.

— Чья армия?

Руднев нахмурился.

— Армия, которая подчиняется законной власти.

Махно усмехнулся.

— Мы только что наблюдали, как одна законная власть исчезла, не сумев удержать страну. Теперь нам предлагают другую. Выходит, законность зависит от того, кто сегодня сидит в столице?