АНАРХИЯ - МАТЬ ПОРЯДКА - (роман)

Махно знал, что такие люди есть. И понимал, что одних речей недостаточно, чтобы удержать их от произвола.

Андрей всё чаще видел повстанцев в городе и окрестностях. Он замечал, как менялись их лица. Среди них были убеждённые анархисты, крестьяне, потерявшие землю или хозяйство, бывшие солдаты, молодые люди, которых война научила обращаться с оружием раньше, чем они научились разбираться в политике.

Одни шли за Махно потому, что верили в свободу. Другие — потому, что ненавидели помещиков. Третьи хотели отомстить за погибших родственников. Были и такие, кто просто не представлял, куда ему идти после распада старой армии и крушения прежней жизни.

Всё это было правдой одновременно.

Однажды Андрей увидел, как двое повстанцев спорят возле колодца с пожилым крестьянином. Тот утверждал, что у него забрали лошадь без разрешения. Один из вооружённых людей отвечал, что лошадь нужна для военных нужд.

— А кто вам разрешил? — сердито спрашивал старик. — Вы сами себе разрешаете?

— Нам приказали.

— А мне кто прикажет пахать без лошади?

Андрей подошёл ближе.

— Что случилось?

Старик узнал его и сразу заговорил:

— Вот ты скажи! Разве это свобода, когда у человека последнее забирают?

Один из повстанцев повернулся к Андрею.

— Лошадь нужна отряду. У нас раненые, надо перевозить.

— Тогда почему не спросили хозяина? — ответил Андрей.

— Не было времени.

— А вернуть собираетесь?

— Когда сможем.

Старик горько усмехнулся.

— Когда сможете! У меня уже два сына не вернулись. Теперь ещё и лошадь должна ждать, пока вы сможете.

Разговор закончился не сразу. Андрей понимал, что военная необходимость может быть настоящей. Но он также понимал, что для старика разница между справедливым и несправедливым отбором лошади была не отвлечённой философией. Это была разница между возможностью прокормить семью и голодом.

Позднее он рассказал об этом Марии.

— Ты думаешь, они вернут лошадь? — спросила она.

— Не знаю.

— А если не вернут?

— Тогда слова о свободе станут для этого человека пустым звуком.

Мария долго молчала.

— Вот чего я боюсь, Андрей. Не только победы белых или красных. Я боюсь, что люди привыкнут к насилию настолько, что перестанут замечать, когда сами начинают делать то, против чего восстали.

Он посмотрел на неё.

— Но ведь нельзя позволить помещикам вернуться.

— Нельзя. Но и нельзя считать, что всякий, кто выступает против помещика, автоматически становится справедливым.

Андрей не нашёлся с ответом.

Он впервые почувствовал, что война проверяет человека не только под огнём. Иногда гораздо труднее было решить, на чьей стороне правда, когда обе стороны держали в руках оружие.

В те же недели по украинской земле стремительно распространялась власть Директории.

После падения гетманского режима Симон Петлюра и его сторонники стремились восстановить Украинскую Народную Республику. В городах и селениях появлялись новые отряды, поднимались украинские флаги, распространялись воззвания. Людям обещали национальное возрождение, самостоятельное государство, собственную армию и прекращение чужого господства.

Для многих это было не пустыми словами. После нескольких лет революции, оккупации и распада старых порядков идея независимой Украины казалась надеждой на то, что страна наконец сможет распоряжаться собственной судьбой.

Но у Махно и его сторонников были другие представления о будущем.

Они не хотели менять одного хозяина на другого. Для них национальная государственность сама по себе ещё не означала освобождения крестьянина. Если новая власть начнёт отдавать приказы сверху, собирать налоги, требовать рекрутов и распоряжаться землёй, то чем она будет отличаться от прежней?

Вопрос был сложнее, чем казался на первый взгляд.

Украинское национальное движение было неоднородным. В нём существовали разные политические течения и взгляды на устройство будущего государства. Среди сторонников Директории были люди, искренне желавшие перемен, а не только стремившиеся занять освободившиеся кабинеты.

Махно не мог просто объявить всех национальных сторонников врагами. Но и согласиться на подчинение повстанческих отрядов правительству Директории он не собирался.

В один из дней в Гуляйполе прибыл посланник, связанный с украинскими военными формированиями. Его приняли без особой торжественности. Он был одет аккуратно, говорил уверенно и держался так, словно представлял власть, которая уже восстановила порядок на всей территории страны.

— Украинская армия нуждается в объединении сил, — заявил он. — Отряды должны подчиняться единому командованию. Иначе мы не сможем защитить республику.

Махно внимательно выслушал его.

— Защитить от кого?

— От большевиков, от белогвардейцев, от всех, кто угрожает независимости Украины.

— А от помещиков?

Посланник на мгновение замялся.

— Земельный вопрос будет решён законным путём.

— Мы уже слышали много обещаний о законном пути. Пока крестьянин ждёт закона, помещик возвращается за своей землёй.

— Без государства не будет порядка.

— А если государство станет отбирать у крестьянина то, что он сам добыл и обработал?

— Вы предлагаете каждому жить по собственному разумению?

— Я предлагаю людям самим решать вопросы своей жизни, а не ждать, пока за них всё решат в столице.

Посланник покачал головой.

— Так невозможно вести войну.

— Возможно, — ответил Махно. — Но и ваша война не должна превращаться в войну против тех, кого вы собираетесь защищать.

Разговор закончился без соглашения.

Когда посланник уехал, Щусь проводил его взглядом и сплюнул на землю.

— Красиво говорил. Почти убедил меня стать государственным человеком.

— Тебя? — удивился один из присутствующих. — Да ты же через неделю сбежишь из министерства.

— Через неделю? — возмутился Щусь. — Да я бы оттуда в первый же день сбежал. Там, наверное, даже лошади по пропускам ходят.

Махно не засмеялся.

— Не надо недооценивать их. У них есть люди, оружие, организация. И среди них немало тех, кто действительно верит в то, что делает.

— А мы, значит, не верим?

— Мы верим. Но одной веры мало. Надо ещё не потерять то, ради чего мы собрались.

Вечером Андрей встретил Виктора Руднева возле старой мельницы.

Бывший офицер выглядел усталым. За последнее время он заметно похудел, а на лице появились глубокие складки. Он по-прежнему держался прямо, но в его движениях уже не было прежней уверенности человека, привыкшего к казарменному порядку.

— Слышал о переговорах? — спросил Андрей.

— Слышал.

— Что думаешь?

Виктор некоторое время молчал.

— Думаю, что каждый из них хочет создать армию. И каждый уверен, что его армия спасёт страну.

— А ты?

— Я слишком долго служил в армии, чтобы верить в спасение одной только армией.

— Но без армии не защититься.

— Без армии иногда нельзя. Но армия не должна становиться смыслом существования страны.

Андрей улыбнулся:

— Мария сказала бы почти то же самое.

— Тогда, пожалуй, она умнее многих генералов.

Виктор достал папиросу, но не закурил. Он вертел её в пальцах, словно забыл, зачем достал.

— Знаешь, Андрей, я видел, как рушилась старая армия. Видел, как офицеры теряли погоны, солдаты бросали позиции, а вчерашние товарищи начинали стрелять друг в друга. Я думал, что после этого люди поймут цену порядка. Но теперь вижу: одни хотят вернуть прежний порядок, другие строят новый. И почти никто не спрашивает, нужен ли он самим людям.

— А ты почему остался с нами?

Виктор посмотрел в сторону тёмной степи.

— Потому что не хочу снова служить тем, кто считает народ материалом для своих планов. Но и не уверен, что здесь мы сумеем избежать той же ошибки.

— Значит, ты не веришь в нас?

— Я верю в отдельных людей. В тебя, например. В Марию. Даже в Семёна, хотя он способен заболтать целый полк. Но движение — не один человек. Оно меняется, когда становится большим.

Андрей задумался.

— Может быть, поэтому нам и нужно следить друг за другом.

— Именно. И прежде всего за теми, кто получает власть.

К зиме положение становилось всё более запутанным.

На дорогах появлялись новые вооружённые группы. В одних селениях признавали Директорию, в других сохраняли верность местным повстанческим организациям. Где-то крестьяне поддерживали большевиков, надеясь на землю и социальное равенство. Где-то опасались их продовольственных отрядов и принудительных реквизиций. В некоторых местах вчерашние союзники уже смотрели друг на друга через прицелы.

Большая политика входила в каждую деревню вместе с вооружёнными людьми.

Вместе с тем повстанческое движение Махно продолжало расти. Его поддержка была связана не только с анархистскими убеждениями, но и с конкретным крестьянским опытом: сопротивлением помещичьему землевладению, борьбой против оккупационного режима, стремлением сохранить местное самоуправление и защитить хозяйства от произвольных поборов.

Постепенно становилось ясно, что прежних небольших отрядов уже недостаточно. Требовалось организовать силы, наладить управление, определить обязанности командиров и способы взаимодействия между подразделениями.

В этой работе всё заметнее становилась роль людей, которые умели не только сражаться, но и организовывать других. В дальнейшем среди них окажутся командиры и штабные работники, чьи имена станут известны далеко за пределами Гуляйполя.

Но пока всё ещё держалось на людях, которые знали друг друга в лицо, помнили общие дороги и могли узнать товарища по голосу в темноте.

Однажды ночью Семён Кравец сидел у костра, перебирая струны своей старой гармошки. Вокруг расположились несколько повстанцев. Кто-то сушил портянки, кто-то чистил винтовку, двое спорили о том, какая власть хуже — та, которая забирает хлеб, или та, которая обещает его вернуть, но требует за это всю жизнь.

— Я вам скажу, — вмешался Семён, — самая плохая власть та, которая заставляет человека спорить о власти вместо того, чтобы спокойно ужинать.

— А если ужина нет? — спросил молодой боец.

— Тогда тем более. Голодный человек слишком серьёзно относится к политике. Ему кажется, что от правильного лозунга в котле появится каша.

Костёр засмеялся.

Семён тронул струны, и зазвучала негромкая мелодия. Несколько голосов подхватили знакомый мотив. Пели нестройно, иногда сбиваясь, но в этом было что-то настоящее. Люди на короткое время забывали, что завтра снова придётся садиться на коней, идти в разведку или встречать очередной вооружённый отряд.

Андрей сидел рядом с Виктором. Тот смотрел на огонь.

— Знаешь, что самое страшное? — тихо спросил бывший офицер.

— Что?

— Когда человек перестаёт замечать, что война продолжается. Он начинает считать её обычной жизнью.

Андрей посмотрел на повстанцев. Кто-то смеялся, кто-то рассказывал историю, кто-то дремал, прислонившись к телеге.

— А если она и есть теперь наша жизнь?

— Тогда нам придётся особенно внимательно следить за тем, чтобы она не стала нашей единственной жизнью.

Мария ждала Андрея дома. На столе стояла керосиновая лампа, рядом лежала раскрытая книга. Она не читала. Слушала, как ветер шевелит ставни.

— Ты поздно, — сказала она, когда Андрей вошёл.

— Засиделись у костра.

— Пели?

— Да.

— Что-нибудь весёлое?

— Не очень. Но Семён старался.

Мария улыбнулась и подвинула ему тарелку.

— Поешь. Я оставила тебе немного.

Андрей сел. Несколько минут они молчали. За окном завывал ветер, и где-то далеко, за домами, послышался одиночный выстрел.

— Мария, — произнёс он наконец, — как ты думаешь, когда-нибудь всё это закончится?

Она не сразу ответила.

— Закончится война, — сказала она. — Но не сразу закончится то, что она делает с людьми.

— Ты думаешь, мы изменимся?

— Мы уже меняемся. Вопрос в том, кем станем.

Андрей опустил голову.

— Иногда мне кажется, что мы воюем за то, чего сами ещё не умеем построить.

Мария подошла к нему и положила руку на плечо.

— Может быть, это и есть самая трудная часть борьбы. Сломать старое иногда легче, чем понять, каким должно быть новое.

Он накрыл её руку своей.

В эту ночь они долго говорили о будущем. О доме, в котором не будет страха перед чужими сапогами. О земле, которую не придётся защищать с винтовкой. О детях, которым не нужно будет учиться различать военные знамена прежде, чем они выучат буквы.

Но за окном продолжала шуметь степь. И в её темноте уже двигались новые отряды, новые командиры, новые армии.

Ноябрьская осень уходила, оставляя после себя не мир, а короткую передышку между столкновениями.

Махно ещё предстояло ответить на вопрос, который становился всё настойчивее: сможет ли движение, выступившее против власти, сохранить собственную свободу, когда ему самому придётся стать организованной военной силой?

И сможет ли человек, которого крестьяне назвали Батькой, остаться для них защитником, а не превратиться в очередного хозяина?

Степь пока не знала ответа. Она только ждала следующей весны.

Глава одиннадцатая. Штаб для вольницы

К концу ноября 1918 года Гуляйполе уже трудно было узнать.

Ещё несколько месяцев назад жизнь здесь, несмотря на тревоги и вооружённые столкновения, сохраняла привычный деревенский уклад. Люди работали в поле, торговали на базаре, чинили телеги, спорили о цене зерна и надеялись, что очередная смена власти не затронет их хозяйства. Теперь же на улицах всё чаще встречались вооружённые люди, возле общественных зданий стояли караулы, а по дорогам двигались небольшие отряды, прибывавшие из соседних селений.

Война перестала быть чем-то далёким. Она поселилась в каждом дворе.

Уход германских и австро-венгерских войск оставил после себя не только опустевшие казармы и брошенные склады. Он оставил вакуум власти, который немедленно начали заполнять новые претенденты. Вчерашние сторонники гетмана прятались или пытались договориться с победителями. Одни крестьяне возвращались к своим полям, другие требовали расправы над теми, кто сотрудничал с оккупационной администрацией. В городах и местечках появлялись отряды Директории, а большевистские организации готовились расширять своё влияние.

И среди всего этого хаоса возвращался человек, которого в окрестных селениях уже называли Батькой.

27 ноября Махно вновь вошёл в Гуляйполе. Его возвращение не было похоже на торжественный въезд победителя. Не звучали оркестры, не выстраивались вдоль улиц праздничные колонны. Его встречали крестьяне, повстанцы, старые товарищи и люди, которые хотели понять, что теперь будет.

Он ехал верхом, рядом двигались несколько бойцов. На лице его лежала усталость, но взгляд оставался внимательным. Он замечал каждую мелочь: кто вышел к дороге, кто спрятался за воротами, кто приветствовал его открыто, а кто предпочитал наблюдать издали.

— Ну вот, — сказал Семён Кравец, стоявший возле телеги. — Батька вернулся.

— А ты сомневался? — спросил Андрей.

— Я вообще человек осторожный. Сначала сомневаюсь, потом проверяю, а уж после этого начинаю радоваться.

— И когда же ты собираешься радоваться?

— Когда война закончится. Хотя, признаться, подозреваю, что тогда начнётся какая-нибудь другая неприятность.

Андрей посмотрел на приближавшихся всадников.

— Главное, чтобы теперь здесь установился порядок.

Семён покачал головой.

— Ты всё ещё веришь, что порядок можно установить? У нас каждый второй хочет его установить, а каждый первый уже знает, как именно.

В этот момент Махно проехал мимо них. Семён снял шапку.

— Здоровья вам, Батька!

Махно узнал его и слегка улыбнулся.

— И тебе, Семён. Всё ещё жив?

— Пока да. Но, если так пойдёт дальше, придётся начинать вести учёт.

— Чего?

— Сколько раз меня пытались убить и сколько раз я отказывался.

Махно коротко рассмеялся.

— Береги себя. Нам ещё пригодятся люди, умеющие разговаривать.

— Тогда я, Батька, незаменимый человек!

— Не зазнавайся.

И всадники двинулись дальше.

Возвращение в Гуляйполе означало начало нового этапа.

Махно уже понимал, что прежняя организация движения не отвечает требованиям времени. Небольшие партизанские группы могли действовать стремительно и неожиданно, но противник тоже учился. Вооружённые формирования Директории располагали собственными командирами, связью и снабжением. Красные постепенно восстанавливали военную организацию. Белые силы, ещё не достигшие решающего влияния в этом районе, тоже никуда не исчезли.

А повстанцы нередко действовали каждый сам по себе.

Один отряд мог вступить в бой, не зная, где находится соседний. Другой — потратить боеприпасы, которые были нужны на другом участке. Третий — уйти за добычей, оставив без защиты селение, которое обещал охранять.

Такая вольница могла быть смелой, но она не всегда была разумной.

Вскоре состоялось совещание командиров и представителей повстанческих групп. Собрались люди разных убеждений и характеров. Были здесь анархисты, крестьяне, бывшие солдаты, местные организаторы и те, кто ещё недавно руководил небольшими отрядами самообороны.

Разговор начался спокойно, но вскоре голоса стали громче.

— Каждый отряд должен сам решать, где ему действовать, — настаивал один из командиров. — Мы не собирались менять помещиков на новых начальников.

— А если два отряда одновременно займут одну дорогу? — спросил другой. — Или один уйдёт на помощь соседям, а второй в это время останется без патронов?

— Пусть договариваются.

— Договариваться можно, когда есть время. А если противник уже наступает?

Махно слушал, не вмешиваясь.

Наконец он поднялся.

— Товарищи, мы собрались не для того, чтобы выбирать между свободой и порядком. Если мы не научимся действовать сообща, нас перебьют поодиночке. А если создадим такую власть, которая будет командовать всеми без обсуждения, то сами станем похожи на тех, против кого поднялись.

Он обвёл взглядом присутствующих.

— Нам нужна общая организация, но не хозяин над всеми. Нужен штаб, который будет координировать действия отрядов, а не распоряжаться людьми как собственностью. Командиры должны отвечать за свои решения. И каждый боец должен понимать, за что он сражается.

— А кто будет решать, что делать штабу? — спросил кто-то.

— Мы сами. Через представителей отрядов, через общие собрания и обсуждение. Но когда начинается бой, командир обязан принимать решения быстро. Иначе никакая свобода нас не спасёт.

Эти слова не убедили всех. Некоторые считали, что создание постоянного штаба неизбежно приведёт к усилению власти отдельных командиров. Другие понимали, что без такой структуры движение не сможет выдержать столкновения с более организованными силами.