АНАРХИЯ - МАТЬ ПОРЯДКА - (роман)

Это был Фёдор Щусь.

Щусь происходил из крестьянской семьи и служил на флоте. Он обладал решительным характером, отличался личной храбростью и пользовался авторитетом среди повстанцев. Его отряд насчитывал около шестидесяти бойцов. Люди были вооружены, хотя их внешний вид и снаряжение оставались весьма пёстрыми: кто носил австрийскую форму, кто украинскую, кто обычную крестьянскую одежду.

Сам Щусь представлял собой примечательную фигуру. В нём сочетались отчаянная смелость, самолюбие и природная склонность к военной импровизации. Он не любил длинных совещаний и предпочитал действовать быстро. Его бойцы доверяли ему, потому что знали: командир не станет отправлять других туда, куда сам не готов пойти.

Махно уже встречался со Щусем раньше, но теперь обстоятельства требовали более серьёзного сотрудничества.

Отряд Махно прибыл в район Дибровки, где находились повстанцы Щуся. Сначала между двумя группами установились осторожные отношения. Каждый командир должен был понять, с кем имеет дело и насколько можно доверять новому союзнику.

В лесу, где стояли повстанческие лагеря, царила особая жизнь. Здесь не было казарменного порядка, но существовали собственные правила. Люди готовили пищу на кострах, чистили оружие, сушили одежду, обсуждали последние вести. Ночью выставлялись дозоры, а днём небольшие группы отправлялись за разведывательными сведениями.

Семен Кравец, оказавшийся в числе людей, помогавших повстанцам с повозками и ремонтом, быстро освоился в этой обстановке.

— Ну что, Семён, — спросил его один из бойцов, — нравится тебе наша вольная жизнь?

— Очень, — ответил он. — Особенно нравится, что начальника нет. Только почему-то каждый второй приходит ко мне и объясняет, что я должен делать.

— Так ведь по делу объясняют!

— А я и не спорю. Просто хочу понять, когда же наступит та самая свобода, при которой мне хотя бы дадут спокойно колесо починить.

Солдаты рассмеялись.

Семен был полезен не только как мастер. Он умел находить общий язык с людьми, разряжать напряжённую обстановку и замечать то, чего другие не замечали. Иногда его шутки раздражали суровых командиров, но даже они признавали, что без такого человека в лагере было бы значительно тоскливее.

Андрей Левченко тоже оказался среди повстанцев. Он уже успел понять, что вооружённое движение не состоит из одних героев. Здесь были люди разных характеров, убеждений и жизненного опыта. Одни пришли защищать семьи, другие — мстить, третьи искренне верили в анархистскую революцию. Некоторые просто не видели другого способа выжить.

Андрей старался держаться подальше от тех, кто слишком легко говорил о расправе.

Его отношение к происходящему всё больше определялось словами Марии: вернуться не только живым, но и человеком.

В конце сентября Махно и Щусь договорились объединить свои силы. Это было важное решение. Два отряда, каждый со своими привычками и командирскими традициями, должны были научиться действовать совместно.

Вскоре повстанцы собрались в Дибровке. Здесь обсуждалось дальнейшее сопротивление, положение в окрестных селениях и опасность, исходившая не только от оккупационных войск, но и от новых вооружённых сил, появлявшихся на юге.

Особенно тревожили сведения о Добровольческой армии, которая формировалась на юге России и постепенно превращалась в серьёзную военную силу. Белое движение выступало против большевиков, но его представители также не собирались признавать крестьянское самоуправление и революционное перераспределение земель.

Для Махно это означало, что впереди появится ещё один противник.

Он понимал: если повстанцы будут бороться только против германских и австро-венгерских войск, не думая о будущем, то после ухода оккупантов их землю могут попытаться подчинить новые хозяева.

На одном из собраний Махно говорил о необходимости продолжать борьбу против всех сил, которые намерены лишить трудящихся свободы и права распоряжаться результатами собственного труда.

Среди присутствовавших возник спор. Щусь и некоторые его бойцы считали, что прежде всего необходимо сохранить отряд и не подвергать людей неоправданному риску. Махно же полагал, что бесконечное укрытие в лесах не решит проблему. Повстанцы должны были показать крестьянам, что способны не только скрываться, но и действовать.

Вопрос заключался в том, когда и каким образом нанести удар.

В этот момент Махно особенно остро ощутил разницу между политическим убеждением и военным решением. Можно было бесконечно говорить о необходимости сопротивления, но ответственность за конкретный шаг ложилась на того, кто отдавал приказ.

А приказ мог привести к гибели людей.

В конце сентября 1918 года обстановка вокруг Дибровки резко осложнилась. Повстанцы оказались под угрозой окружения. По сведениям, поступавшим в лагерь, противник располагал значительно большими силами и вооружением.

Щусь считал, что следует избегать открытого столкновения. Его опасения были понятны: небольшой отряд, не имеющий достаточного количества оружия и боеприпасов, мог быть уничтожен превосходящими силами.

Махно придерживался другой точки зрения.

Он полагал, что отступление без попытки изменить положение приведёт к постепенному распаду движения. Люди потеряют уверенность, а противник получит возможность преследовать повстанцев поодиночке.

Между командирами возникло напряжение.

— Ты хочешь идти прямо на них? — спросил Щусь.

— Я хочу, чтобы мы перестали только отступать.

— А если нас там всех положат?

— Если мы будем сидеть в лесу и ждать, пока нас уничтожат по одному, результат будет тот же.

Щусь нахмурился.

— Легко говорить, когда не знаешь, сколько у них людей.

— Поэтому и надо знать, сколько у них людей, где они стоят и чего ожидают. А потом решать.

Разговор был непростым. Оба понимали, что речь идёт не о личном самолюбии, а о судьбе всего объединённого отряда.

Наконец Махно обратился к повстанцам и крестьянам, находившимся рядом. Он говорил о том, что люди не могут бесконечно ждать в лесах, пока противник расправляется с их семьями и возвращает прежних владельцев на землю. Он убеждал их, что сопротивление должно быть организованным и решительным.

Точные слова этого выступления не сохранились в виде достоверной стенограммы. Однако в воспоминаниях участников и позднейших исследованиях сохранилась сама суть происходившего: Махно сумел убедить людей принять рискованное решение и выступить против превосходящего противника.

Тогда крестьяне Дибровки признали его своим Батькой.

— Отныне ты наш украинский Батька! — так передавали смысл обращения к нему в воспоминаниях. — Веди нас!

Это прозвище не было присвоено приказом, не появилось в результате официального назначения и не стало результатом решения какого-нибудь революционного комитета. Оно родилось из доверия людей, которые увидели в Махно человека, готового разделить с ними опасность.

Для него самого это имя означало не только признание, но и новую ответственность.

Батька — отец, защитник, человек, к которому обращаются не только за приказом, но и за справедливостью. В таком обращении было много народного чувства, но оно же создавало опасность. Человек, которого называют отцом, легко может привыкнуть к тому, что его слово становится последним.

Махно должен был помнить, что доверие народа не даёт права распоряжаться народом.

Ночью повстанцы подготовились к выступлению. Было решено действовать небольшими группами, используя знание местности и внезапность. Щусь получил свою задачу, Махно — свою. Каждый понимал, что в открытом столкновении противник обладает преимуществом.

В Дибровке и её окрестностях события развивались стремительно. Повстанцы пытались использовать внезапность, заходили с разных направлений, стремились нарушить расположение противника и не дать ему воспользоваться численным превосходством.

Подробности этого боя в источниках расходятся. Одни повествования описывают его как крупную победу над австро-венгерскими силами, другие исследователи ставят под сомнение масштаб столкновения и указывают, что противником повстанцев могли быть прежде всего подразделения местной охраны и гетманской администрации. Поэтому в романе важно не превращать легенду в бесспорный военный отчёт.

Несомненным остаётся другое: повстанцы сумели сохранить себя, объединить силы и укрепить авторитет Махно. События в Дибровке стали символической границей между разрозненной партизанской борьбой и формированием более устойчивого движения.

После столкновения люди всё чаще обращались к нему именно как к Батьке.

Для Андрея это было неожиданно. Он видел перед собой человека, который ещё недавно выступал на собраниях, спорил о земле и убеждал крестьян в необходимости самоуправления. Теперь вокруг него собирались вооружённые люди, ожидавшие решений и приказов.

Андрей подошёл к нему вечером.

— Теперь тебя все называют Батькой.

Махно посмотрел на молодого повстанца.

— А ты как думаешь, почему?

— Потому что доверяют.

— Доверие — вещь хорошая. Только его легче потерять, чем заслужить.

— А если люди начнут требовать от тебя невозможного?

Махно не сразу ответил.

— Тогда придётся объяснять им, что невозможное не становится возможным оттого, что его громко потребовали.

Андрей улыбнулся.

— Значит, ты не собираешься становиться настоящим отцом для всех?

Махно посмотрел на него строго, но в глазах мелькнуло веселье.

— Мне бы со своими товарищами справиться.

Вскоре после событий в Дибровке положение вновь осложнилось. Оккупационные войска и подразделения местной охраны усилили давление на повстанцев. Против них направлялись карательные экспедиции, применялась артиллерия, а жители селений подвергались преследованиям за помощь партизанам.

Самым тяжёлым испытанием стало новое наступление на Дибровку. По сообщениям участников движения, артиллерийский обстрел и последовавшие за ним расправы привели к разрушениям и пожарам. Многие жители лишились домов. В ходе столкновений были ранены и сами командиры повстанцев, в том числе Махно и Щусь.

Победа, которую народная память связывала с рождением Батьки, не означала окончания борьбы. Напротив, теперь противник знал, что перед ним возникает организованная сила, и стремился уничтожить её прежде, чем она станет ещё опаснее.

Повстанцам пришлось отступать и менять места расположения. Но теперь это было уже не просто бегство небольшого отряда. У движения появлялась собственная история, имя и всё более широкая поддержка среди крестьян.

Семен Кравец, увидев последствия обстрела, долго молчал. Он стоял возле разрушенной хозяйственной постройки и смотрел на обугленные балки.

— Ну что, Семён? — спросил Андрей.

— Думаю, — ответил тот.

— О чём?

— О том, что человек строит дом годами, а сжечь его можно за один вечер. Вот только интересно, кто потом будет строить новый.

Он поднял с земли обломок деревянной балки.

— И ещё думаю, что у тех, кто всё это устраивает, совести, должно быть, совсем не осталось. Или они её тоже реквизировали.

Андрей невольно улыбнулся.

Но улыбка быстро исчезла. За спиной слышались голоса людей, потерявших жильё. Женщины собирали уцелевшие вещи, дети стояли возле взрослых, не понимая, почему их привычный мир вдруг превратился в груду обгоревшего дерева и камня.

Мария узнала о происходящем из рассказов людей, прибывавших в Гуляйполе. Она помогала пострадавшим, искала одежду для детей, собирала продукты и пыталась организовать временное обучение для тех ребят, чьи семьи вынуждены были покинуть дома.

Когда Андрей встретил её после очередного возвращения из леса, он долго не мог подобрать слов.

— Я видел, что они сделали, — сказал он наконец.

— Я тоже видела.

— Теперь я понимаю, почему люди берутся за оружие.

Мария посмотрела на него.

— Понимать причину — ещё не значит оправдывать всё, что делают с оружием.

— Я знаю.

Она взяла его за руку.

— Тогда не забывай этого, Андрей. Особенно когда тебе будет казаться, что ради победы можно всё.

В ноябре 1918 года положение в Украине вновь изменилось. Германская революция привела к падению монархии в Германии, а вместе с ней ослабла и оккупационная система, державшаяся на присутствии германских и австро-венгерских войск. Гетман Павел Скоропадский лишался главной внешней опоры. В стране усиливалось восстание против его режима, а войска Директории Украинской Народной Республики начали борьбу за власть.

Для махновцев это открывало новые возможности.

В ноябре повстанческие силы активизировали наступление в районе Гуляйполя. Отряды, действовавшие в окрестностях, постепенно объединялись, а Махно укреплял своё положение как один из наиболее влиятельных командиров крестьянского сопротивления.

Возвращение в Гуляйполе стало не просто военным успехом. Оно означало, что движение вновь получило возможность действовать на родной территории, где его поддерживала значительная часть населения.

Однако вместе с этим возникала новая проблема.

Крестьяне ожидали, что после изгнания оккупантов и гетманских представителей наступит долгожданный мир. Но в стране уже начиналась новая борьба. Директория стремилась установить собственную власть, большевики готовились вернуть контроль над Украиной, а белые силы на юге усиливали военное присутствие.

Махно не собирался признавать безусловную власть ни одной из этих сил.

Его движение постепенно приобретало собственное лицо. Оно опиралось на крестьянские массы, партизанские отряды и анархистские организации. В нём уже были командиры, разведчики, связные, люди, отвечавшие за снабжение и вооружение.

Пока ещё многое держалось на личном авторитете Махно и доверии к нему со стороны местных жителей. Но движение росло, а вместе с ним возрастала потребность в организации и дисциплине.

Однажды вечером, когда повстанцы собрались возле костра, Семен Кравец достал гармошку. Он долго настраивал её, проверял меха, затем сыграл несколько весёлых тактов.

— Ну что, братцы, — сказал он, — будем отмечать возвращение домой или сначала составим протокол о том, кто кому должен?

— Играй лучше! — крикнул кто-то.

Семен улыбнулся и начал знакомую мелодию. Вскоре несколько человек подхватили мотив песни «Любо, братцы, любо».

Пели негромко, нестройно, каждый по-своему. Кто-то знал один вариант, кто-то другой. У одних песня была связана с казачьей службой, у других — с дорогой, конями и солдатской долей. В ней слышалась и удаль, и грусть, и то особое чувство, которое возникает у людей, не знающих, вернутся ли они завтра туда, откуда сегодня уходят.

Андрей сидел рядом с Марией. Она пришла на короткое время, чтобы передать ему продукты и чистую одежду.

— Тебе нравится эта песня? — спросил он.

— Нравится.

— Почему?

Мария посмотрела на огонь.

— В ней есть что-то такое, чего не хватает нашим разговорам. Люди поют о своей судьбе, а не о том, как должна выглядеть правильная революция.

Андрей улыбнулся.

— А Семён говорит, что скоро напишет новую песню о свободе.

— Только пусть сначала научится не путать её с отсутствием начальника.

В этот момент Семен услышал их разговор.

— Граждане! — объявил он. — Прошу не вмешиваться в творческий процесс. Великие песни рождаются не по приказу, а по вдохновению. А если вдохновения не будет, напишем частушку.

Смех разнёсся над лагерем.

Махно сидел чуть в стороне и слушал. Он не всегда участвовал в подобных вечерах, но понимал, насколько важны для людей эти короткие минуты обычной жизни. Война отнимала у них слишком многое. Песня возвращала хотя бы на несколько минут ощущение того, что они остаются людьми, а не только бойцами.

Он смотрел на костёр и думал о том, что произошло за последние месяцы.

Ещё весной он был вынужден покинуть родные места. Летом вернулся почти безоружным, не имея ни армии, ни надёжной базы. Осенью объединил несколько повстанческих групп, получил народное прозвище Батька и стал одним из руководителей движения, которое уже нельзя было считать случайным скоплением вооружённых людей.

Но теперь начинался новый этап.

Махно всё чаще должен был принимать решения не только за себя. От его приказов зависели сотни людей, а вскоре их могли стать тысячи. Он мог требовать дисциплины, организовывать разведку, назначать командиров и определять направление военных действий.

Именно здесь возникала опасность, о которой он когда-то говорил на собраниях.

Свобода, которую приходится защищать силой, может незаметно превратиться в новую систему власти.

Ночью костёр постепенно погас. Люди разошлись по своим местам, дозорные заняли позиции, лошади тихо переступали в темноте.

Над степью стояло холодное небо. Ветер шевелил сухую траву, а где-то вдали слышался глухой звук колёс.

Нестор Махно поднялся и посмотрел в сторону Гуляйполя.

Он вернулся домой. Но дом уже не был прежним, и борьба за него только начиналась.

Теперь его называли Батькой.

Оставалось доказать, что это имя будет означать защиту народа, а не право распоряжаться им.

Глава десятая. Степь выбирает сторону

Ноябрь 1918 года пришёл в степь с холодными ветрами и тревожными новостями. Осень уже почти уступила место зиме, но земля всё ещё хранила тепло недавних дней. На дорогах стояла непросохшая грязь, по балкам тянулись туманы, а над Гуляйполем всё чаще слышался глухой гул далёких выстрелов.

Война, казалось, никак не могла насытиться этой землёй.

Ещё недавно здесь распоряжались австро-венгерские и германские части, за спинами которых стояли местные помещики и сторонники гетманской власти. Теперь привычный порядок рушился. Из Германии приходили вести о революции, кайзер отрёкся от престола, а солдаты, прежде уверенно шагавшие по украинским дорогам, всё чаще думали не о победе, а о возвращении домой.

Вчерашние хозяева положения вдруг сами оказались в положении людей, которым следовало поскорее покинуть чужую землю.

Но уход иностранцев не означал, что наступил мир.

Наоборот, освобождавшееся пространство немедленно становилось предметом спора. Его хотели занять сторонники Директории, большевики, белые офицеры, местные атаманы, всевозможные вооружённые отряды. Каждый обещал крестьянину землю, порядок и справедливость. Каждый требовал, чтобы крестьянин признал именно его власть.

А крестьянин хотел прежде всего одного: чтобы его перестали грабить, чтобы не отбирали хлеб, чтобы не уводили лошадей и чтобы можно было спокойно засеять поле.

Впрочем, спокойная жизнь в те годы казалась почти неприличной мечтой.

Андрей Левченко стоял у ворот своего двора и наблюдал, как по дороге проезжает небольшая группа вооружённых всадников. На плечах у них висели винтовки, за поясами торчали револьверы. Лошади были усталые, некоторые всадники выглядели так, словно несколько дней не снимали сапог.

— Опять новые хозяева? — спросил он у Семёна Кравца, который возился возле телеги.

— Хозяева? — Семён поднял голову. — Не торопись, Андрей. Хозяева обычно приезжают с ключами от амбара. Эти пока только с винтовками. Значит, ещё не определились.

— А если определятся?

— Тогда нам придётся снова объяснять, что амбар принадлежит не тому, у кого громче голос, а тому, кто его наполнял.

Семён был неутомимым собеседником. Даже в самые тяжёлые дни он находил слова, способные заставить человека улыбнуться. Правда, его шутки не всегда нравились вооружённым людям. Особенно тем, кто привык считать себя начальством.

— Ты бы осторожнее разговаривал, — заметил Андрей.

— Я и разговариваю осторожно. Вот если бы я говорил всё, что думаю, тогда пришлось бы держать при себе не только язык, но и запасную голову.

Андрей невольно улыбнулся.

Из дома вышла Мария. На ней было тёмное пальто, а волосы были аккуратно убраны под платок. Она несла корзину с хлебом и небольшим куском сала.

— Опять стоите и обсуждаете судьбу мира? — спросила она.

— Нет, Мария Ивановна, — ответил Семён. — Мы обсуждаем судьбу амбара. Мир пока подождёт.

— Амбару, по крайней мере, известно, кто его строил, — сказала она. — А вот людям всё труднее понять, кто за что отвечает.

Семён посмотрел на неё с уважением.

— Вот потому я и говорю, что учительница — опасная профессия. Человек привык задавать вопросы, а потом ещё и требует ответов.

Мария поставила корзину на телегу.

— Я сегодня была у Черненко. Они получили известие от родственников из Александровска. Говорят, гетманская власть окончательно слабеет. Директория объявила о восстании против Скоропадского.

— Значит, будет ещё одна власть, — сказал Андрей.

— Значит, будет ещё одна борьба, — поправила Мария.

Она произнесла это спокойно, но в её голосе чувствовалась усталость. Ей всё меньше нравилось, что судьбы людей решаются где-то далеко, в штабах и кабинетах, а расплачиваться за решения приходится тем, кто не присутствовал ни на одном совещании.

В Гуляйполе возвращались повстанцы.

Не все приходили одновременно. Одни появлялись небольшими группами, другие прибывали верхом, третьи добирались пешком, прихватив с собой оружие и немногочисленные пожитки. Некоторые были ранены, некоторые выглядели измученными, но почти у всех в глазах читалось одно и то же: они пережили очередной круг войны и пока не собирались складывать оружие.

Встречали их по-разному. Кто-то радовался возвращению знакомых лиц, кто-то опасливо выглядывал из-за ворот. Люди помнили, что повстанцы выступали против помещиков и оккупационного режима, но помнили и другое: вооружённый человек, даже если он говорит о свободе, способен принести в дом страх.

В этом и заключалась одна из главных трудностей движения Махно. Ему предстояло не просто собрать людей с винтовками. Нужно было убедить крестьян, что новая сила не станет очередной властью, которая сначала обещает справедливость, а потом начинает распоряжаться чужой жизнью.

Махно понимал, что одного боевого успеха для этого недостаточно.

В местных собраниях всё чаще говорили о необходимости создать более устойчивую организацию. Разрозненные отряды могли наносить неожиданные удары, уходить от преследования, появляться там, где их не ждали. Но против многочисленных и хорошо организованных сил этого было мало. Нужны были командиры, связь между отрядами, снабжение, разведка, дисциплина и хотя бы общее понимание того, ради чего люди продолжали воевать.

И здесь начиналось противоречие.

Анархистская идея не признавала господства одного человека над всеми. Но вооружённая борьба требовала приказов, согласованности и подчинения в бою. Нельзя было каждый раз собирать общее собрание, когда противник уже приближался к деревне.

Махно всё чаще оказывался перед вопросом, который не давал простого ответа: как сохранить свободу внутри армии, где без дисциплины люди погибают?

Однажды вечером в помещении, где собрались командиры и представители местных организаций, разговор затянулся далеко за полночь. На столе лежала карта, рядом стояли керосиновая лампа и несколько кружек с остывшим чаем. Кто-то принёс хлеб, кто-то — сушёную рыбу. В комнате пахло дымом, мокрой одеждой и конским потом.

Фёдор Щусь, как всегда, держался свободно. Он был человеком ярким, резким, с заметной склонностью к эффектным жестам. Его появление в комнате обычно сопровождалось шумом, шуткой или каким-нибудь неожиданным замечанием.

— Если мы будем долго спорить, — сказал он, — нас успеют окружить ещё до того, как мы решим, кто должен отвечать за окружение.

Несколько человек рассмеялись.

Махно, сидевший у стола, поднял глаза.

— А если мы перестанем спорить, то очень скоро появится человек, который решит всё за остальных. И тогда зачем мы вообще начинали?

— В бою не до собраний, Батька, — заметил один из командиров.

— В бою — не до собраний. Но после боя нельзя забывать, ради чего мы воевали.

Он говорил негромко. Его голос не был особенно громким, но люди привыкли прислушиваться к нему.

— Отряд должен иметь командира. Это понятно. Но командир не становится владельцем людей. Он отвечает за них, а не приобретает право распоряжаться ими по своему желанию.

— А если кто-нибудь не выполнит приказ? — спросил другой.

— Тогда надо разбираться, почему не выполнил. Если приказ был необходим, а человек сознательно подверг опасности товарищей, это одно. Если же приказ был глупым, то виноват не тот, кто отказался идти на бессмысленную смерть.

Щусь усмехнулся:

— Хорошо сказано. Только попробуй объяснить это пулемёту, который уже начал стрелять.

— Пулемёту объяснять не надо, — ответил Махно. — Его надо заставить замолчать.

На этот раз рассмеялись почти все.

Но за шуткой скрывалась серьёзная задача. Движение росло, а вместе с ним росла опасность, что в его рядах появятся люди, которых привлекала не идея, а возможность безнаказанно командовать, грабить и вершить собственный суд.