АНАРХИЯ - МАТЬ ПОРЯДКА - (роман)

Он всё чаще задумывался о том, каким могло бы быть общество, если бы люди объединялись не под принуждением, а по собственной воле. Если бы труд и ответственность распределялись на основе взаимного соглашения, а не распоряжений сверху. Если бы общественная жизнь строилась на свободных объединениях, способных самостоятельно решать собственные вопросы.

Но тюремная действительность постоянно возвращала его к другой стороне проблемы.

Ведь и здесь существовало общество со своими правилами, обязанностями и распределением ролей. Только человек не мог выбирать, к какому сообществу принадлежать, не мог свободно покинуть его и почти не имел возможности оспорить решения тех, кто обладал властью.

Так возникало противоречие, которое Махно предстояло носить в себе всю жизнь: как организовать совместную жизнь людей, не создавая над ними новой системы господства?

Вместе с Аршиновым он обсуждал не только анархизм, но и историю революционных движений, социальные отношения, экономику, литературу. Читал книги из тюремной библиотеки, занимался русской грамматикой, математикой и историей. Его образование, начатое в тяжёлых условиях, постепенно становилось более широким и последовательным.

Нельзя сказать, что Махно превратился в кабинетного мыслителя. Напротив, его характер по-прежнему тяготел к практическому действию. Он не стремился стать человеком, который будет всю жизнь спорить о справедливом обществе, не пытаясь приблизить его создание. Но теперь за его прежней решительностью постепенно появлялось более основательное понимание политических идей.

Аршинов, судя по всему, сыграл в этом процессе значительную роль. Их дружба не ограничивалась обменом книгами и разговорами. Она продолжилась и после освобождения, а позднее Аршинов стал одним из важнейших историков махновского движения.

Однако годы заключения не были для Нестора временем спокойного интеллектуального развития.

Тяжёлые условия содержания, наказания и длительное пребывание в заключении подорвали его здоровье. Он переносил болезни, страдал от последствий тюремного режима, а позднее у него развился туберкулёз, который будет сопровождать его до конца жизни.

Иногда ему приходилось находиться в одиночестве, отрезанным от привычного общения. В такие периоды особенно остро ощущалась цена каждого человеческого контакта. Разговор, случайная встреча, возможность обменяться книгой или услышать новость с воли приобретали значение, которое свободный человек не всегда способен оценить.

Можно представить, как однажды вечером, после очередного конфликта с тюремной администрацией, Нестор и Аршинов снова заговорили о свободе. В нашем художественном представлении разговор мог бы выглядеть так.

— Ты всё ещё думаешь, что свободу можно отнять у человека только заперев его в камере? — спросил Аршинов.

Махно некоторое время молчал.

— А разве этого недостаточно? Попробуй прожить здесь хотя бы месяц и объяснить мне, что ты свободен.

— Я говорю не о свободе передвижения. Я говорю о свободе мысли.

— Мысль-то у меня пока никто не отнял. Но если я не могу выйти за дверь, не могу увидеть мать, не могу сделать того, что считаю необходимым, то какая же это свобода?

— Значит, нужно бороться за такое общество, в котором человеку не придётся просить разрешения быть человеком.

Махно усмехнулся.

— Хорошо сказано. Только кто же нам такое общество построит?

— Никто не построит его за нас. Люди должны научиться жить в нём сами.

Нестор посмотрел на товарища.

— Вот это уже труднее, чем свергнуть царя.

Аршинов улыбнулся.

— Возможно, именно поэтому после каждой революции появляются новые хозяева.

Эти слова, разумеется, являются нашей художественной реконструкцией, а не документально зафиксированным разговором. Но они выражают тот философский конфликт, который позднее станет одним из центральных в судьбе Махно.

Время шло. За стенами Бутырской тюрьмы менялась страна. Революционные организации продолжали действовать, власть сталкивалась с новыми трудностями, а Первая мировая война принесла миллионам людей страдания, голод и смерть.

До заключённых доходили новости, но далеко не всегда они могли понять весь масштаб происходящего. Война меняла привычные представления о государстве и обществе, а революционные настроения постепенно охватывали всё новые слои населения.

Нестор внимательно следил за этими известиями.

Он уже не был тем молодым человеком, который когда-то пришёл в революционную группу, руководствуясь прежде всего чувством протеста. Теперь за его убеждениями стояли годы чтения, споров, личных испытаний и наблюдений за человеческими характерами.

Но главное испытание ещё ожидало его.

В феврале 1917 года в России началась революция. Старая монархическая власть рухнула, а политические заключённые получили возможность выйти на свободу.

Весть об освобождении дошла и до Бутырок.

После долгих лет за решёткой двери тюрьмы наконец открывались перед человеком, который уже почти привык к их тяжёлому скрипу.

Нестор Махно покидал Бутырки не тем юношей, каким вошёл туда много лет назад. Он был физически ослаблен, но политически значительно более подготовлен. В его памяти остались годы заключения, товарищи, книги, конфликты и размышления о будущем.

Впереди его ждало Гуляйполе.

Он ещё не знал, что совсем скоро окажется в центре событий, которые изменят не только его собственную жизнь, но и судьбу миллионов людей.

Тюрьма закончилась, но история только начиналась.

Глава пятая. Возвращение домой

Весна 1917 года пришла в Россию не столько с теплом, сколько с тревогой. Снег ещё не везде успел сойти, дороги раскисли, реки набухли от талой воды, а в городах уже рушилось то, что совсем недавно казалось незыблемым. Империя, пережившая войны, восстания и революционные потрясения, вдруг обнаружила, что её огромная государственная машина больше не повинуется собственным приказам.

Февральская революция изменила судьбу миллионов людей. В Петрограде пала монархия, Николай II отрёкся от престола, а власть перешла к Временному правительству. Политические заключённые выходили из тюрем, ссыльные возвращались домой, старые запреты теряли силу. На улицах звучали слова, которые ещё недавно могли стоить человеку свободы или жизни: республика, равенство, народная власть, свобода собраний.

Для Нестора Махно эта революция началась с открытия тюремных ворот.

Второго марта 1917 года он вышел на свободу. За его плечами оставались годы арестов, суда, каторги и Бутырской тюрьмы. Он покидал её не тем юношей, каким когда-то вошёл за каменные стены. За время заключения он много читал, спорил, учился и постепенно выстраивал собственное представление о мире. Но никакие книги не могли заменить ему настоящей жизни. Теперь перед ним открывалась возможность проверить свои убеждения не в тюремной камере и не в споре с товарищами, а среди людей, которым предстояло жить с последствиями революции.

Некоторое время Махно провёл в Москве. Он встречался с анархистами, знакомился с новыми настроениями, обсуждал положение в стране. Москва кипела политическими разговорами. На улицах можно было встретить вчерашних заключённых, солдат, вернувшихся с фронта, рабочих, студентов, людей, которые ещё недавно не смели открыто говорить о своих убеждениях. Одни приветствовали революцию как начало новой эпохи, другие уже сомневались, что смена правительства сама по себе изменит жизнь простого народа.

Махно внимательно присматривался к происходящему. Он видел, что старые учреждения рушатся быстрее, чем возникают новые. Власть, казавшаяся вечной, исчезла, но вместе с ней не исчезли голод, бедность, земельный вопрос и привычка одних людей распоряжаться судьбами других.

Он хотел домой.

Ему было важно вернуться туда, где начиналась его собственная история, где жили его мать, братья, знакомые и те люди, с которыми когда-то он разделял первые революционные надежды. Москва могла предложить ему новые знакомства и политические возможности, но Гуляйполе было для него не просто точкой на карте. Это была земля, на которой он знал почти каждую дорогу, каждую улицу, каждый поворот судьбы.

В конце марта он отправился на юг. Дорога была долгой и беспокойной. Железнодорожные станции жили своей особой жизнью: эшелоны двигались с опозданиями, вагоны были переполнены, солдаты спорили о политике, пассажиры обменивались слухами. Никто уже не знал, кому следует подчиняться и чьи распоряжения завтра будут считаться законными.

В одном из вагонов ехали несколько солдат, возвращавшихся с фронта. Их шинели были потёрты, сапоги покрыты дорожной грязью, а лица выражали усталость людей, которые слишком долго жили среди опасности. Один из них, пожилой артиллерист с седыми усами, громко рассказывал соседям, как его батарея однажды потеряла лошадь, а вместе с ней и половину продовольственного запаса.

— Командир спрашивает: где лошадь? А я ему отвечаю: товарищ поручик, если бы я знал, где она, я бы уже давно сидел на ней верхом и домой ехал. А он мне: ты, мол, отвечать должен! Ну, я и ответил: так я же отвечаю, что не знаю!

Солдаты засмеялись. Смех был негромким, но искренним. В нём чувствовалось облегчение людей, которым наконец разрешили смеяться над тем, что ещё недавно казалось неизбежной частью их жизни.

Махно слушал молча. Он знал, что за солдатскими шутками скрывается не только усталость, но и глубокое недоверие к прежнему порядку. Армия, которая ещё вчера считалась опорой государства, теперь сама не понимала, ради чего должна продолжать воевать.

К концу марта поезд приблизился к родным местам. Махно смотрел в окно на степь, ещё не покрывшуюся густой зеленью. Земля казалась серой, местами чёрной от влаги, но уже чувствовалось приближение весны. Редкие деревья тянули к небу голые ветви, на полях темнели остатки прошлогодней стерни, а вдали медленно поднимался дым из крестьянских хат.

Он возвращался туда, откуда когда-то ушёл мальчишкой, а теперь приехал человеком, прошедшим через тюрьму и каторгу.

Двадцать четвёртого марта 1917 года Махно прибыл в Гуляйполе.

Весть о его возвращении быстро разошлась по местечку. Для многих он был не просто бывшим заключённым. Он стал человеком, который пережил годы каторги и вернулся после революции, когда прежние власти уже не могли ему ничего приказать. Встречали его знакомые, крестьяне, бывшие товарищи по революционному движению. Одни хотели расспросить о Москве, другие — о тюрьме, третьи просто желали увидеть того, о ком столько лет говорили шёпотом.

В этой встрече не было ничего похожего на торжественный приём государственного деятеля. Не играли оркестры, не стояли почётные караулы. Люди пришли потому, что знали его, помнили его семью и считали возвращение человека из каторги событием, которое касалось всего местечка.

Самым важным для Махно было увидеть мать.

Она постарела. Годы тревоги не прошли бесследно, и радость встречи не могла вернуть ей прежние силы. Но перед ней снова стоял сын, которого она когда-то проводила из дома и которого долгое время могла считать потерянным навсегда.

В этой встрече было больше, чем могли выразить слова. За плечами матери оставались годы ожидания, страх перед неизвестностью, надежды, которые то возникали, то угасали. Теперь Нестор был рядом. Он мог войти в родной дом, сесть за стол, услышать знакомые голоса и почувствовать запах простого домашнего хлеба.

Он вернулся не победителем и не человеком, получившим окончательные ответы на вопросы, мучившие его в юности. Он вернулся с убеждениями, которые предстояло проверить самой жизнью.

Гуляйполе встретило его не только родными лицами, но и совершенно новой политической обстановкой.

Местечко, как и вся страна, оказалось между старым порядком и неизвестным будущим. Помещичьи владения продолжали существовать, крестьяне требовали земли, рабочие — достойной оплаты и права участвовать в управлении предприятиями. Временное правительство провозглашало свободы, но не спешило решать вопрос о земле. Старые чиновники ещё пытались сохранять влияние, хотя их распоряжения всё чаще встречали открытое сопротивление.

Власть словно растворилась в воздухе, но её место уже стремились занять новые люди.

В местечке действовал общественный комитет, связанный с органами Временного правительства. Существовали различные политические группы, среди которых были социалисты-революционеры, социал-демократы и анархисты. Каждая предлагала собственный путь преобразования общества. Одни надеялись на Учредительное собрание, другие призывали к немедленной передаче земли крестьянам, третьи считали, что сама государственная власть должна быть уничтожена.

Махно вернулся с твёрдым намерением не ограничиваться разговорами.

Он понимал, что революция не станет настоящим переворотом в жизни крестьян, если люди останутся лишь зрителями политической борьбы. Можно сколько угодно произносить речи о свободе, но крестьянину всё равно придётся весной выходить в поле, кормить семью и платить за аренду земли. Его интересовало не только то, кто будет заседать в новом учреждении, но и то, изменится ли положение человека, который всю жизнь работал на чужой земле.

Первые встречи с бывшими товарищами по революционной группе оказались непростыми. За годы его отсутствия многие из них продолжали жить обычной жизнью, кто-то отошёл от политики, кто-то утратил прежнюю решимость. Они не сразу поняли, насколько изменился их товарищ и насколько решительно он намерен действовать.

Одни считали, что прежде всего необходимо распространять анархистские идеи, проводить собрания и убеждать людей. Махно полагал, что этого недостаточно. Он хотел создать организацию, которая могла бы объединить крестьян и рабочих, стать реальной силой в местной жизни.

Для него главным вопросом было не то, насколько красиво звучит революционный лозунг, а то, кто и как будет принимать решения.

Вскоре вокруг этой идеи началась практическая работа. В конце марта 1917 года в Гуляйполе был создан Крестьянский союз, председателем которого избрали Махно. Организация должна была объединить сельских жителей, защищать их интересы и дать им возможность влиять на решение земельных и общественных вопросов. Постепенно возникали профессиональные объединения рабочих и ремесленников, формировались новые органы местного самоуправления.

Махно всё чаще оказывался в центре происходящего.

Он посещал собрания, встречался с крестьянами, обсуждал положение рабочих, участвовал в заседаниях общественных организаций. Ему приходилось заниматься не только большими политическими вопросами, но и самыми обыкновенными делами: жалобами, спорами, распределением обязанностей, продовольствием, землёй и отношениями между местными учреждениями.

Революция, как выяснилось, состояла не только из громких выступлений. Она состояла из бесконечного множества мелких решений, каждое из которых могло вызвать недовольство одной стороны и надежду другой.

Именно здесь начиналось настоящее испытание его убеждений.

Однажды на собрании крестьяне долго спорили о земле. Одни требовали немедленно разделить помещичьи угодья, другие опасались, что поспешное решение приведёт к столкновениям. Кто-то напоминал о посевной, кто-то говорил, что ждать больше невозможно. В зале стоял гул голосов, и председательствующему приходилось несколько раз призывать присутствующих к порядку.

Среди выступавших был пожилой крестьянин, много лет работавший на чужом поле. Он говорил медленно, подбирая слова, словно каждое из них давалось ему с трудом.

— Мы не за то, чтобы у соседа последнее отнять. Мы за то, чтобы самим не ходить всю жизнь с протянутой рукой. Земля кормит всех, а распоряжаются ею немногие. Сколько ещё ждать, пока нам объяснят, что мы имеем право работать на своей земле?

Его слова вызвали одобрительный шум.

Махно слушал внимательно. Он понимал, что перед ним не отвлечённая политическая дискуссия. Люди требовали перемен, потому что их терпение подошло к пределу. И если новая власть снова предложит им ждать, она рискует потерять доверие быстрее, чем прежняя.

Однако и здесь возникал вопрос, который впоследствии станет одним из самых трудных в истории махновского движения: кто имеет право решать, как именно следует делить землю, и что делать с теми, кто не согласен с большинством?

Пока этот вопрос не имел окончательного ответа.

Махно был уверен, что народ должен сам распоряжаться своей жизнью. Но он уже начинал понимать, что организация народной воли требует дисциплины, согласованных действий и ответственности. Люди могут собраться на площади и единодушно потребовать справедливости, но когда наступает время распределять землю, воду, скот и инструменты, единодушие нередко исчезает.

Свобода должна была обрести практическую форму. И именно в этом заключалась её трудность.

В те месяцы Махно ещё не был тем легендарным Батькой, имя которого позднее будут произносить с восхищением, страхом или ненавистью. У него не было армии, знаменитой тачанки, большого штаба и власти над обширными территориями. Он был человеком, вернувшимся из тюрьмы в небольшое южное местечко, где его знали с детства и где теперь открывалась возможность начать всё заново.

Внешне его жизнь могла показаться почти обычной. Он снова работал, участвовал в собраниях, встречался с людьми, занимался организационными вопросами. Впоследствии исследователи отмечали, что в этот период Махно не только выступал как революционер, но и выполнял вполне будничную работу местного общественного деятеля.

Его путь ещё не был предопределён.

Впереди оставались месяцы политической борьбы, новые союзы и конфликты, попытки создать крестьянское самоуправление и столкновения с теми силами, которые стремились установить собственный порядок. Но пока Гуляйполе жило надеждой, что после падения монархии наступит время, когда человек наконец сможет распоряжаться плодами своего труда.

Вечерами на улицах становилось тише. Из открытых окон доносились голоса, где-то спорили о политике, где-то пели старые песни. На окраинах местечка крестьяне готовились к весенним работам, проверяли инвентарь, приводили в порядок упряжь. Жизнь продолжалась, хотя никто уже не мог сказать, какой она станет через несколько месяцев.

Махно часто задерживался после собраний. Ему хотелось разговаривать с людьми не только с трибуны, но и без свидетелей, слышать их сомнения, узнавать, чего они боятся и на что надеются. Он видел, что крестьяне не обязательно разделяют все положения анархистской теории. Многие вообще не интересовались философскими спорами. Им нужна была земля, возможность спокойно работать и уверенность, что завтра к ним не придут очередные хозяева с новыми приказами.

И всё же именно эти люди могли стать основой движения, о котором пока никто не имел ясного представления.

В одну из таких весенних ночей Махно возвращался домой после очередного собрания. Над местечком стояло прохладное звёздное небо. Ветер тянул с полей запах сырой земли. Где-то вдали лаяли собаки, а возле одной из хат ещё долго не гас свет.

Он остановился и посмотрел на дорогу, ведущую за околицу.

Когда-то эта дорога уводила его из родного края. Теперь она снова лежала перед ним, но уже не казалась дорогой бегства. Он вернулся, чтобы участвовать в жизни людей, среди которых вырос. И хотя впереди его ожидали события, о масштабе которых он ещё не мог догадываться, одно становилось очевидным: прежняя жизнь не вернётся.

Революция открыла перед ним дверь, но не дала готового ответа на вопрос, что делать дальше.

Махно верил, что человек не должен быть рабом другого человека. Он верил, что народ способен самостоятельно устраивать свою жизнь. Но теперь ему предстояло доказать, что эти убеждения могут существовать не только на страницах книг и в пламенных речах.

Гуляйполе становилось для него первой настоящей политической ареной.

И здесь, среди крестьянских дворов, рабочих мастерских, пыльных дорог и бесконечных разговоров о земле, начиналась история человека, которому вскоре предстояло столкнуться с куда более сильными противниками, чем тюремные надзиратели.

Пока же над южной степью поднималась весна 1917 года. Она обещала свободу, но ещё не знала, какой ценой людям придётся за неё заплатить.

Глава шестая. Земля не любит ожидания

К началу лета 1917 года Гуляйполе уже не походило на то местечко, в которое Нестор Махно вернулся после освобождения из Бутырской тюрьмы. Революция проникла в повседневную жизнь. Она звучала на базарной площади, в мастерских, на заводских дворах и в крестьянских хатах. Её обсуждали за обедом, по дороге на работу, у колодцев и даже во время коротких встреч соседей, которые прежде предпочитали не говорить о политике.

Слова изменились быстрее, чем сама жизнь.

Ещё недавно крестьянин снимал землю у помещика и старался не спорить с управляющим. Теперь он мог открыто заявить, что не намерен платить прежнюю арендную плату. Рабочий, привыкший получать назначенную хозяином заработную плату, требовал повышения и права участвовать в решении вопросов предприятия. Люди, которые всю жизнь исполняли чужие распоряжения, неожиданно обнаружили, что могут собраться вместе и потребовать объяснений.

Но свобода не означала, что все сразу научились договариваться.

В этом Махно убеждался почти ежедневно.

Его Крестьянский союз рос. На собрания приходили не только жители Гуляйполя, но и представители окрестных селений. Одни просили защитить их от произвола землевладельцев, другие требовали пересмотра арендных договоров, третьи хотели знать, когда наконец будет решён вопрос о земле. Нередко люди приходили с конкретными жалобами, а уходили, получив вместо готового решения приглашение участвовать в общем обсуждении.

Такой порядок нравился далеко не всем.

Некоторые крестьяне полагали, что после революции достаточно сменить начальников и выбрать новых людей, которые будут отдавать распоряжения уже от имени народа. Махно смотрел на это иначе. Он опасался, что новая власть очень скоро станет похожа на старую, если люди вновь передадут кому-то право решать за них всё, от земельного вопроса до порядка на улицах.

Он хотел, чтобы крестьяне сами участвовали в управлении.

Однако между желанием и действительностью лежала огромная дистанция. Одни умели говорить убедительно, другие стеснялись выступать. Кто-то обладал знаниями и опытом, а кто-то впервые в жизни оказался на собрании, где его мнение действительно имело значение. И далеко не каждый был готов тратить время на общественные дела, когда дома ждали поле, скот и семья.

Махно приходилось не только убеждать людей, но и учиться самому. Тюремная школа политических споров дала ему немало, однако она не могла подготовить к тому, что происходило теперь. Здесь не было возможности закрыть книгу и отложить решение до следующего дня. За каждым вопросом стояли реальные люди, их имущество, труд и надежды.

Особенно острым становился вопрос о земле.

Землевладельцы не желали добровольно расставаться с прежними правами. Крестьяне, напротив, считали, что после падения монархии больше нет оснований терпеть старую систему землепользования. Вокруг помещичьих владений возникали споры. В одних местах крестьяне отказывались выполнять распоряжения управляющих, в других требовали пересмотра арендных условий, а кое-где уже начинали самостоятельно распоряжаться угодьями.

Вопрос был не только экономическим. Земля означала независимость, достоинство и возможность прокормить детей. Для человека, который десятилетиями работал на чужом поле, разговор о справедливом распределении земли был разговором о всей его жизни.

Именно поэтому Махно всё настойчивее добивался того, чтобы крестьяне не оставались разрозненными. Он видел в их объединении основу будущих преобразований.

В этой обстановке постепенно складывался круг людей, которым предстояло пройти через события гораздо более страшные, чем споры на собраниях.

Андрей Левченко был одним из тех молодых крестьян, кто с особым вниманием прислушивался к новым разговорам. Ему исполнилось двадцать два года. Он вырос в бедной семье, рано узнал цену тяжёлому труду и не питал особого уважения к людям, которые привыкли судить о крестьянине по его одежде и происхождению.

Андрей был крепким, широкоплечим, немного угрюмым молодым человеком. Он не любил длинных речей и редко выступал первым. Зато, если уж принимал решение, изменить его было трудно. Он умел обращаться с лошадьми, знал полевые работы и мог починить почти любую нехитрую сельскую снасть. Его отец, человек осторожный и недоверчивый, считал, что политика редко приносит пользу простому крестьянину.

— Сынок, — говорил он, — ты смотри, чтобы за красивыми словами не пришлось потом расплачиваться собственной шкурой. Начальники меняются, а мужику всё равно землю пахать.

Андрей не спорил. Он понимал отца, но не мог согласиться с его выводом. Если каждый будет только пахать и молчать, рассуждал он, то ничего никогда не изменится.