Союз трёх девиц и последнее приключение

— Три богини, что долю младенца определяют, — пояснила ведунья. — Как дитя малость подрастёт — обряд предсказания чинили. А пред тем особые пироги пекли, рожаниц задабривая. Песни пели, зазывая их. Доставали дитя из люльки да клали на шкуру зверя, отцом его добытого. А на шкуре той игрушки раскладывали. Да не простые, со смыслом. Бусы, меч деревянный, Перунову звезду, куклу соломенную, яблочко. Что дитя выберет — такова, стало быть, и судьба его. На тот лад и нарекали.

— А я что выбрала? — полюбопытствовала Марфа.

— Давай-ка до бани дойдём, — молвила Ведана. — Не станем никому мешать. Да и беседа наша не для лишних ушей. Заедино травы запарю. Завтра девок особым сбором окроплю.

Они накинули тулупы и вышли в ночь.

— Ты меч выбрала, — бесстрастно произнесла ведунья. — Символ власти, защиты и опеки. И нарекли тебя Марфой, что по-нашему значит «госпожа» аль «хозяйка».

— Выходит, гибель батюшки и братьев — воля богов? — выдохнула княжна. Ей на мгновение стало трудно дышать.

— По правде сказать, первой ты иную игрушку схватила, — коли Ведана хотела отвлечь её от душевной боли, то этой фразой своего добилась.

— Сказывай, — поторопила Марфа замолчавшую ведунью.

— Ты звезду Перунову ухватила, — наконец произнесла Ведана. — Токмо символ сей мужским почитается, и матушка твоя надумала предсказание обмануть.

— А что звезда та означает? — взволнованно спросила княжна.

— То символ воинской доблести и славы. Под его защитой русские витязи род свой обороняли. Правителям он верное и мудрое решение принять пособляет. А ещё — знак человека, что у истока великого дела стоит.

Дальше они шли молча, пока не дошли до бани. Марфа обдумывала услышанное, а ведунья готовилась к разговору.

— Так о чём потолковать хотела? — спросила Ведана.

— А я уж и запамятовала, — растерялась княжна.

— Заморочила я тебя, — усмехнулась ведунья. — Ну, тогда молвлю то, что давно тебе поведать хотела. Разумеешь ведь, что не удержать их вечно?

Марфа кивнула, сразу догадавшись, о ком спрашивает Ведана:

— Разумею.

— Всякая из девок к иной доле готовилась, — продолжила ведунья. — Стать женою, матерью, хозяйкой.

Она искоса взглянула на Марфу.

— Пускай замуж идут, дома ставят, детей рожают, — спокойно сказала она. — Но токмо здесь, в моём княжестве. Муж должен сюда прийти да наш уклад принять. И возродим мы род, и отстоим свободу его.

— Мудро, — протянула ведунья. — Да токмо… как ты их к тому приведёшь?

— Властью княжны, — произнесла Марфа решительно. — Условие поставлю.

Ведана задумалась. Они сидели на крыльце, но тулупы защищали их от ночного холода. А над ними раскинулось тёмно-синее небо с россыпью звёзд, которые появились на нём впервые за много дней.

— Задумала ты верное и великое дело, — наконец заговорила ведунья. — Земли пращуров защитить и род сохранить — достойно чести наследницы. Да силы у тебя на то покуда нет.

Марфа хмуро безмолвствовала.

— Нет рати, — продолжала ведунья. — Да и девок твоих ничто здесь не держит — ни старики-родители, ни избы со скарбом. А придёт муж, так с чего ему тебя слушать? Ты для него княжна без силы. Ни решения своего не удержишь, ни земли.

Она говорила спокойно, но каждое слово тяжёлым камнем разбивало помыслы княжны.

— Придёт ворог под стены и крепость падёт. Супротив опытных ратников тебе нечего выставить.

Марфа в волнении стиснула пальцы.

— Златовласа троих порешила! — воскликнула она.

— То резон токмо для вас самих, — мягко ответила ведунья. — Да и одна она у тебя такая. Надобен десяток, а пуще того — сотня.

Марфа опустила голову. Всё, что говорила Ведана сидело внутри неё. Она хорошо понимала слабость княжества под её управлением, но впервые это было произнесено вслух.

— Переиначить надобно задуманное тобой, — сказала ведунья. — Сделай так, дабы они сами захотели остаться.

Марфа подняла взгляд на ведунью и потухшие было глаза загорелись надеждой.

— Не княжество тебе надобно, а община, — пояснила Ведана. — Чтобы нужда у вас общая была и решения сообща принимались.

Марфа задумалась и просияла:

— И клятва… друг дружке… и земле сей.

— Так, — кивнула ведунья и пристально посмотрела на Марфу. — Власть придётся поделить, и не всё по твоему слову станется, а ответ держать всё одно тебе… Сдюжишь — выстоит княжество. Потом, когда всё наладится, они сами тебе полновластие вернут. Нелёгкая это ноша.

Они снова замолчали. Где-то в лесу пронзительно закричала серая неясыть. Марфа вздрогнула и тихо заговорила:

— Батюшка завсегда говорил, что род сыновьями обороняется, а у нас… одни дочери остались. Дюже странно для случайности. Не мыслишь ли так?

— Давно про то думаю, — ответила ведунья и осторожно спросила: — Что ведаешь ты о своём… чужестранце?

— Немного, — печально молвила Марфа. — Издалека пришёл. В сердце сразу запал и верила во всём, без оглядки.

— Вот это и неладно, — нахмурилась ведунья. — Окромя тебя, никто его не жаловал. Тёмный человек, закрытый. Вроде улыбается тебе, а глаза мрачные, токмо губы ощерит, зубы покажет, а радости нету. Дети и псы его сторонились, а то верный признак…

Ведунья замолчала.

— Признак чего? — нетерпеливо молвила Марфа.

— Ведомо чего, — пробурчала ведунья. — Недобрости.

Глава 13 Зимовка. Зима-весна 1899 года. Деревня близ Екатеринбурга

Волчок встретил знахарку тихим, щенячьим повизгиванием, припадая к полу и виляя всем телом. Они с Лизой вернулись на постоялый двор, чтобы сказать главное.

— Нужно лечение, — знахарка не стала ходить вокруг да около. — Везти в больницу нельзя. Не вынесет дороги.

Лиза стояла рядом, сжав пальцы в кулаки, и произнесла тихо, но твёрдо:

— Я Сашу не оставлю.

Верейская только тяжело вздохнула. Матильда нахмурилась, но спорить не стала, лишь коротко и остро взглянула на Лизу.

— Друзья, — сказал Павел, обращаясь ко всем, — предлагаю переждать зиму в той деревне, где ныне находится наш больной. В тех местах, куда мы держим путь, дороги уже, верно, заметены снегом, и железнодорожные, думаю, не исключение. Метели там случаются нешуточные.

— Таки вы там были, шоб так складно стращать? — ехидно заметил Фокусник.

Павел поморщился.

— Чтобы знать, не обязательно бывать, — ответил он сухо. — Достаточно читать или слушать тех, кто читает.

Фокусник хмыкнул, но, не найдя к чему прицепиться, отступил.

Решение было принято. Перемещались постепенно. Чтобы не тревожить больного, Лиза переносила каждого во двор, к бревенчатой завалинке, что опоясывала избу, где жили Александр и Екатерина. Снег там уже слежался и был утоптан.

Давыдов, оказавшись на месте, долго смотрел на неопрятный, занесённый снегом, двор, на старые постройки, в которых угадывались то ли амбар, то ли стайка для скотины, а может курятник или дровяник. Потом потёр висок и сказал:

— Однако…

Павел, напротив, сразу оживился. Осматривался внимательно и вдыхал полной грудью морозный воздух.

Фокусник же оказался самым бывалым из них. После двух походов в Мир магического серебра его уже трудно было чем-то пронять. Он насвистывал что-то бравурное, прохаживаясь по двору и с заметным удовольствием поглядывая то на растерянного Давыдова, то на сосредоточенного Павла.

— Таки катаюсь я, как колобок, по белу свету, — хихикнул он, развёл руки в стороны и довольно прищурился. — Эх, знала бы ридна мати, шо за доля у её сыночка… не поверила бы.

Пристанище нашлось на краю деревни.

Покинутый хозяевами дом, с прохудившейся местами крышей и заколоченными окнами, в которые давно не заглядывал солнечный свет. Внутри пахло лишь сохлой пылью, без липкой затхлости, что обычно бывает в заброшенных избах.

— Жить можно, — решил Павел.

Он и Матвей сразу взялись за дело, а Фокусник старался помогать.

Для начала освободили окна. Доски снимали осторожно, чтобы не повредить, но одну створку всё же не уберегли и пришлось перестеклять. Небольшие стекла нашлись в сенях, отложенные про запас и бережно завернутые в мешковину.

Потом выметали и выносили мусор. Пыль поднялась столбом и начала оседать на волосах, прилипать к потной коже, забиваться в ноздри. Чихали, ругались, смеялись и снова брались за дело. Наконец подступили к печи. Большая, ладно сложенная, она казалась крепкой, только побелка местами осыпалась. Но стоило её затопить, как едкий серый дым повалил в избу.

Павел хмыкнул, почесал в затылке и полез на крышу. Долго там возился, что-то стучало, сыпалась сажа.

— Труба замусорилась, — пояснил он, когда появился в избе, вымазанный жирной сажей. — Теперь должно получиться.

И правда, когда затопили снова, печь быстро и ровно прогрелась. Тепло разошлось по комнате, вытеснив холод.

На следующий день, замешав глину тоже найденную в сенях, замазывали щели в печи. А потом сколачивали лежанки и лавки.

Ещё через день перевезли, до сих пор остававшихся на постоялом дворе, Верейскую, Матильду и волчка, а также весь походный скарб.

Давыдов с Павлом занялись крышей. Забрались наверх, латали дранкой, подбивали, подгоняли, пока ветер не перестал свистеть в щелях.

Фокусник сперва путался под ногами и мешался во всяком деле. То доски уронит, то глину рассыплет. Это раздражало Павла и выводило из себя Давыдова.

— Я ж стараюсь! — драматически всплескивал руками парень, в очередной раз испортив дело.

— Стараться мало, — сердито отвечал Матвей. — Надо ещё и думать.

Но постепенно у Фокусника стало получаться всё лучше, особенно когда старшие товарищи ему показывали, кипя при этом от раздражения. Дали ему в руки молоток, показали как пользоваться и оставили сколачивать лавку.

Он ругался, путал гвозди, бил себя по пальцам и даже заплакал один раз с досады, по-детски зло. За всем этим наблюдали вездесущие деревенские мальчишки, прибежавшие поглядеть на странных гостей. Они весело смеялись над незадачливым столяром, подзадоривали и дразнили его:

— Эй, городской! Растопырки прямые, небось, потерял?

Фокусник огрызался, но не сдавался. И когда у него получилась немного кособокая, но вполне устойчивая лавка, он непомерно возгордился. За ужином он восседал на своём творении и разглагольствовал:

— Та я вас умоляю… У меня, можно сказать, врождённый талант ко всему, за что ни возьмусь. Ещё день-другой и я вам такое замастырю…

Давыдов хмыкнул, а Павел только устало вздохнул.

— Соколы молчат, а цыплята верещат, — съязвила Матильда.

Сама она весь день была в непривычных хлопотах. Повязав голову платком, на крестьянский манер, белила печь — ровно, тщательно, не торопясь. Скребком и кипятком отмывала застарелую грязь с подоконников, стола и пола. Руки её огрубели, потемнели от работы, но она не обращала внимания.

Давыдов всё чаще поглядывал на неё и всякий раз в груди у него становилось теплее. Он видел с каким упорством Матильда делает, в принципе, необязательное дело, но которое сделает их жизнь приятнее и комфортнее. И всё больше влюблялся в эту чудесную девушку. Хотя казалось, куда уж больше.

А Матильда, однажды взглянув на своё отражение в мутном зеркальце на стене, вдруг усмехнулась:

— Ну вот… совсем как баба деревенская. Да и ладно.

Матильда решила, что для полного счастья им необходимы красивые вещи, и попросила Лизу сопроводить её в Екатеринбург. Они переместились в город. У Матильды были грандиозные планы, поэтому наняли извозчика на целый день, чтобы складывать в экипаж покупки.

Первым стал магазин с тканями, где полки ломились от товара, а на деревянных прилавках приказчики разворачивали для покупателей тяжёлые сукна, пёстрые ситцы, глянцевые атласы и замысловатые кружева. В этом царстве материй пахло анилиновыми красителями, аммиачно-сладковатый запах которых так хорошо удерживала шерсть, а также пылью и свежезаваренным цейлонским чаем, которым угощали посетителей.

Матильда остановила свой выбор на декоративных гобеленах и плюшевых тканях приятных расцветок. Управилась она быстро — выбирала решительно, покупала не торгуясь.

— Ты ему веришь? — спросила Лиза, с опаской поглядывая на дюжего возницу. — Не скроется он с нашими покупками?

Они ехали в экипаже, нагруженном большими свертками. У Лизы ещё свежи были воспоминания о том, как её похитил Бирюк, прикинувшись извозчиком да как в Полевском их обманул нанятый кучер.

— Так поэтому мы его на бирже извозчиков и наняли, — важно сказала Матильда. — Видишь у него металлическая табличка на спине? Сто девяносто пять — это номер, под которым он числится. А 1897 — год выдачи этого номера. Легковой — значит пролётка возит только пассажиров. А если бы возил грузы, то написали бы ломовой. Все промышляющие извозом уплачивают в казну пошлину. А клиентов получают на бирже, путём жеребьёвки.

Матильда подняла палец вверх и с апломбом изрекла:

— Учёт и контроль! Тут не забалуешь.

— Откуда ты всё это знаешь? — изумилась Лиза.

— Ах, подруженька, — улыбнулась Матильда. — Ты забыла, что красота развязывает язык каждому второму мужчине.

— Да я и не знала об этом, — хмыкнула Лиза. — Где я и где красота?

— Перестань, — отмахнулась Матильда. — Ты очень милая. К тому же теперь богатая и знатная. Так что, оставить уныние.

— А ещё внутри меня сидит тварь, которая может убить всё живое в моём окружении, — съязвила Лиза. — Так что повод для уныния вполне…

— Отставить, я сказала! — прикрикнула на подругу Матильда и резко сказала: — Ты сама тянешь время и осталась в этой деревне добровольно, чтобы излечить этого… душегуба.

— «Я Сашу не оставлю» — передразнила она Лизу и та насупилась.

Следующей остановкой стала большая посудная лавка.

— Мне нужна помощь, потому как в кухонной утвари я не разбираюсь, — решительно заявила Матильда и, хихикнув, добавила: — Любимицей Аксиньи была ты. Должна же быть от этого какая-то польза?

И они вместе выбрали чайный сервиз на 12 персон, обеденные тарелки и приборы, салфетки, скатерти и прехорошенький медный чайник литров на пять. Лиза увлеклась покупками и хандрить перестала.

Потом были лавки со съестным — мясная, молочная, бакалейная. Девушки покупали много и с удовольствием. Наконец, экипаж был заполнен. Они хотели отдохнуть и найти укромное место, из которого перенесут обновы и приобретения к месту проживания, не вызвав недоумения окружающих. Лиза предложила вокзал и Матильда согласилась.

А перед тем, как туда поехать, девушки зашли в кондитерскую, оставив извозчика охранять купленное и распорядившись подать ему горячего чаю с коньяком и лимоном, да блюдо с пирогами. Внутри было оживлённо, сладко пахло мёдом и выпечкой. Девушки разместились за столиком и с наслаждением принялись за еду.

Утолив голод, они молча и неспешно пили чай. Матильда, вынырнув из своих грёз, взглянула на Лизу пристально и чуть прищурившись.

— Ты как-то вдруг сдружилась с Екатериной, — сказала она. — Или мне показалось? Помнишь ли ты недавнее прошлое?

Лиза повела плечами, словно стряхивая с них невидимую тяжесть.

— Помню, конечно, — отозвалась она с кривой улыбкой. — Но кто старое помянет, тому глаз вон .

— А кто забудет — тому оба, — возразила Матильда. — Слыхала такое продолжение?

Лиза тяжело вздохнула. Пальцы её теребили край скатерти, выдавая нерешительность.

— Понимаешь… она мне… мы… мы вроде как сёстры, — с трудом произнесла она.

Матильда вытаращила глаза и подалась вперёд

— Сёстры?! — переспросила она, не веря ушам. — Родные? У графини была ещё одна дочь? Или граф прижил ребёнка от любовницы?

С губ Матильды были готовы сорваться множество вопросов. Лиза поморщилась и быстро сказала, желая пресечь это:

— Двоюродная. Наши отцы — родные братья.

Матильда медленно выдохнула и откинулась чуть назад.

— Вот это perdu monocle… — протянула она задумчиво. Потом внимательно посмотрела на Лизу: — И что ты теперь чувствуешь?

Лиза помолчала. Руки её всё еще терзали скатерть.

— Не знаю, — сказала она наконец. — Сложно это всё… У меня ведь никогда не было… настоящих родных.

Голос её звучал тихо, слова давались с усилием.

— В моей семье... — продолжила она, — ...в приёмной семье меня… не жаловали.

Матильда не перебивая, слушала подругу, подавшись вперёд и превратившись во внимание.

— А тут вдруг оказалось, что у меня есть сестра, которую я почти убила, — тяжко вздохнула Лиза. — А ещё, она и Саша… И я не понимаю, что я должна испытывать к ней. Ведь сестёр принято любить?

Она попыталась усмехнуться, но губы лишь дрогнули. Лиза, наконец, прекратила истязать скатерть и руки её бессильными птицами легли на стол.

«Люди не меняются, — мысленно произнесла Матильда, — и Екатерина не исключение. При первом же удобном случае она поведёт себя по прежнему».

А вслух произнесла, ласково гладя безвольную ладонь Лизы:

— Не спеши. Должно пройти время. Всё сложится само.

Лиза чуть нахмурилась.

— Мы с ней больше об этом не говорили, но мне кажется, что она изменилась…

— Мы не знаем этого точно, — проворчала Матильда.

— Она столько перенесла…

— Возможно, — упрямо сказала Матильда. — Но ты будь осмотрительна и рассказывай нам обо всём. Ведь мы тоже твоя семья.

Глава 14 Желанные гости. Давным-давно. Русские земли

Марфа не стала долго тянуть с созданием общины. Она готова разжать кулаки, в которых сжимала власть и саму себя, пока тяжкая ноша не сломила её окончательно. Она хотела разделить это бремя.

Осень раскрасила багрянцем и золотом кроны деревьев. В прозрачном воздухе ясного тёплого дня летала тонкая паутина. Пахло прелой листвой и яблоками. Бабье лето дарило передышку перед холодными дождями.

Хлопот в крепости поубавилось, поэтому удалось восстановить ещё одну избу, не сгоревшую дотла.

Марфа созвала всех на двор ратных упражнений. Девушки собрались почти в полном составе. Ведунья стояла чуть в стороне. Безмятежный взгляд её навевал воспоминания о глади лесного озера. Все молча ждали, что скажет княжна.

Она обвела их взглядом, ощутила как пересохло в горле и непроизвольно коснулась пальцами застёжки на вороте душегреи, словно тот стал ей тесен.

— С сего дня, — её голос, поначалу тихий, окреп и зазвучал решительно, — боле мы не княжество. И отныне не приказываю я вам.

По толпе пробежал шёпот, похожий на шелест сухой листвы.

— Не хочу я, чтобы участь ваша от воли единого человека зависела. Дабы сберечь наши жизни, земли и вольность мы станем общиной. Изберём Совет и всё сообща решать будем.

Девушки растерянно переглядывались. Все они выросли независимыми и имели право голоса с юных лет, но впервые им предлагали разделить ношу ответственности за важные и судьбоносные решения — бремя, что тяжелее любого меча.

— Совет из пяти голосов, — продолжала Марфа. — Разделим заботы наши на пять путей. Всякая избранная свою долю на себя возьмёт. Первый — ратное дело и чин воеводы. Вторым, хозяйским путём, ключница ведать станет. Лечение хворей и ведунство, мыслю, сразу Ведане отдадим. Четвёртый путь — сбережение знаний и ведение летописи.

— А пятый-то каков? — крикнула Дарьяна. — Каков его удел?

— Пятый над всеми четырьмя стоит, и за ним решающее слово, — спокойно ответила Марфа. — Без главы Совет в торжище обратится, где всяк своё твердит. Главу изберём общим словом.

Марфа высмотрела среди девушек Злату и, глядя на неё, возгласила:

— В воеводы предлагаю Златовласу. Умения её делом испытаны.

— Верно, — зашумели девушки. — Она совладает.

Раскрасневшаяся Злата шагнула к Марфе и низко поклонилась ей, почти коснувшись пальцами земли.

— Принимаю волю твою, — звонко ответила она. — Но и я молвлю! Во главе Совета тебе стоять должно, княжна. Ты сберегла нас, тебе и вести нас дале.

— Ладно! — выкрикнул кто-то из толпы, и этот клич подхватили десятки голосов.

— Стало быть, община всем по сердцу? — спросила Марфа.

Девушки примолкли.

— По сердцу! — ответила за всех Злата.

Марфа поклонилась всем в ответ:

— Благодарствую!

После недолгих споров выбрали ключницу. Ею стала Добродея, русоволосая пышнотелая дочь бортника, с простым добрым лицом, та самая, что ведала пасекой. Основательная и разумная девушка не хуже Марфы разбиралась, где что лежит и что нужно сделать, чтобы накормить и одеть людей.

С летописцем возникла заминка. Грамотой владели многие, но просто уметь писать и читать было недостаточно. Нужно уметь наставлять других. Но и здесь, в конце концов, пришли к согласию. Летописцем стала Яромира, острая на язык, светловолосая девушка, с детским личиком и угловатой фигурой подростка. Говорила и писала она одинаково бойко.

После выбора Совета многие девушки вздохнули с облегчением. Но власть, даже разделенная, вызывает зависть. Дарьяна, стоявшая поодаль и прикидывавшая, кому сколь власти достанется, обиженно спросила:

— А я-то почто? Отчего меня не избрали?

Марфа спокойно посмотрела на неё.

— Оттого, что Совет не для того надобен, дабы всем угождать.

Дарьяна побледнела, потом вспыхнула.

— Стало быть, порешили вы, что я недостойна? — взвизгнула она. — Выходит, хуже я прочих? Аль оттого, что кланяться не умею, как тебе по нраву?

Марфа тяжело вздохнула и в наступившей тишине этот вздох прозвучал как предвестье бури.

— Терпению моему мера есть, — процедила она сквозь зубы, сдерживая вскипающий гнев. — Коли не по нраву тебе уклад наш, Дарьяна, то ворота не заперты. Уйти может всякая. Силком держать не станем. Обдумай всё до заката. Нынче у костра мы клятву дадим, кровью и словом скрепим. Решай — с нами ты аль сама по себе.

Когда солнце закатилось, во дворе развели большой костер. Пламя жадно лизало поленья, рассыпая искры золотыми зёрнами. Девушки вышли налегке и в будничных сарафанах. Недосуг было шить обновы изо льна, это дело отложили на предстоящие зимние дни. Но женское сердце всегда к красе тянется. Из дарёных сундуков каждая взяла шёлковую ленту или отрез узорной тесьмы — кто подпоясался, кто вплёл в косы, а кто обвязал чело. Всем хотелось почувствовать, что они живут, а не выживают.

Марфа стояла у самого пламени и смотрела, как вокруг него собираются девушки, ставшие сестрами по нелёгкой доле. Из темноты вышла Ведана, неся нож в костяных ножнах и чистый льняной отрез. Княжна обвела взглядом притихших девушек:

— Слушайте и памятливы будьте! Отныне мы — единый род. Не просто хлеб делим, а друг за дружку держимся, ровно звенья в кольчуге. Коли одна дрогнет — другая плечо подставит. Грянет беда — не по углам хорониться станем, а встретим её единым щитом. Мы — община. И покуда слово это в сердцах наших крепко, дотоле и мы крепки.

Она взяла нож, и в лезвии отразилось пламя костра.

— Поклянёмся же, что ни по доброй воле, ни по лихому помыслу не отречёмся от круга нашего! Станем беречь друг друга, покуда дыхание в груди не угаснет и покуда кровь в жилах не остынет!

Ведунья подступила к княжне. Острое лезвие холодно блеснуло, укололо кожу на ладони, и на холстину упали горячие багряные капли.

— Клянусь беречь и защищать круг наш, покуда дыхание в груди не угаснет! — воскликнула Марфа. — А коли нарушу клятву, да покарают меня боги, а сестры отвернутся навеки.

За Марфой вышла Златовласа, за ней — ключница Добродея, следом — Яромира. Без страха брали они нож в руки. Та же клятва звучала из их уст, а кровь окропляла лëн.

Следом подходили остальные девушки. Кто-то плакал, кто-то дрожал от страха, но ни одна не отказалась и не воспротивилась. Только Дарьяна, давая клятву, смотрела на Марфу с вызовом, произнося слова сквозь зубы и княжна это запомнила.

Потом, в просторной трапезной комнате, они сидели за огромным столом, уставленным почти забытыми угощениями — золотистыми лепёшками, зайчатиной, томленой с лесными грибами, кругами мягкого сыра и яблочными пирогами. Пили душистую медовуху, которую сготовила одна из девушек, по заветам покойной матушки.

Хмельной мед согрел кровь. Смех, поначалу робкий, зазвенел над столом. Ведь они были молоды, и жизнь, хоть и надломленная лихом, требовала радости.

Первая зима, что должна была показать верно ли они приготовились к лютой поре, наступила. И община, вопреки страхам, выстояла под ледяными ветрами. И понемногу холодные пальцы тревоги, столько месяцев сжимавшие сердце Марфы мертвой хваткой, начали ослабевать, выпуская ее из плена вечного ожидания беды.

Наступила весна. Ноздреватый. потемневший снег оседал, стекал с пригорков весёлыми ручейками. У южной стены крепости уже чернели проталины, пахнущие оживающей землёй. Громко славили жизнь птицы. Ярко светило солнце.

Дорога, что вела к крепости, за зиму превратилась в крепкий тракт, потому что по ней исправно возили на поля подстилку из-под коров и лошадей. Именно по этому утоптанному пути к распахнутым настежь воротам без труда приблизился небольшой конный отряд.