Глава дома Кумб

Меньше всех могла вынести это Пёрышко. Ей казалось невероятным, что с ней сыграли такую злую шутку. Она заперлась в своей душной маленькой спальне с оборками и драпировками креветочно-розового цвета и горько плакала. Сначала она плакала, как ребёнок, которого внезапно увели с праздника в самый разгар веселья. Потом стала плакать от страха. В первую неделю после похорон у входной двери оставили множество визитных карточек с выражениями соболезнования; они скопились целой кучей на подносе, но по-настоящему навестили её очень немногие. Она понимала, что недавняя утрата служит всем оправданием, однако от этого дом казался ещё ужаснее. Прежде он никогда не бывал тихим и пустым. В нём всегда что-нибудь происходило, а теперь не слышалось ни звука: никто не ходил по лестнице, комнату Роба освободили от его вещей, оставив прибранной и пустой, а гостиная напоминала нарядную маленькую гробницу без покойника. Когда же она снова наполнится людьми? Сколько ещё придётся ждать, прежде чем можно будет, не нарушая приличий, кого-нибудь пригласить? Именно тут Пёрышко и охватил настоящий страх. Её ум не привык рассуждать и не мог долго следовать за одной мыслью. Она ещё не начала задаваться вопросами о средствах к существованию. Робу в последнее время везло в карты, к тому же он занял немного денег у нового знакомого, так что пропасть не разверзлась у её ног немедленно. Но стоило ей представить будущие праздники, как внезапная мысль заставила невольно схватиться за горло. Денег у неё совсем не было, счета громоздились повсюду; возможно, теперь, когда Роберт умер, лавочники перестанут отпускать товары в кредит. Она вспомнила, как всего за день до болезни Роб вошёл в дом, осыпая всё проклятиями: на пороге ему встретился сборщик квартирной платы, давно просроченной и подлежавшей немедленной уплате. У неё не было денег ни на аренду, ни на жалованье прислуге, ни на домашние счета, ни на ежемесячную плату за наём экипажа! Неужели её выставят на улицу? Неужели слуги уйдут? Неужели она останется даже без кареты? А что делать с нарядами! Теперь ей нельзя носить ничего, кроме траура, а когда траур закончится, прежние платья уже выйдут из моды. В то утро, когда эта сторона положения впервые открылась ей, Пёрышко так перепугалась, что принялась метаться по комнате, словно маленькая кошка, попавшая в ловушку и не видящая выхода.

— Это ужасно… ужасно… ужасно! — вырывалось у неё сквозь рыдания. — Что мне делать? Я ничего не могу! Ничего нельзя сделать! Это ужасно… ужасно… ужасно!

В конце концов она бросилась на кровать и плакала до полного изнеможения. У неё не хватало душевных сил даже на то, чтобы представить себе какое-либо занятие, кроме плача. Прежде она плакала очень редко: даже в пору стеснённых обстоятельств ей удавалось получать более или менее всё, чего хотелось, хотя, конечно, чаще «менее», чем «более». К тому же от слёз краснеют нос и глаза. На этот раз она совершенно забыла о носе и глазах и плакала так долго, что, поднявшись и взглянув в зеркало, едва узнала себя.

Она позвонила горничной и села ждать. Тонсон должна была принести чашку мясного бульона.

«Уже пора обедать, — подумала она. — От слёз я совсем обессилела. И пусть она промоет мне глаза розовой водой».

Обычно Тонсон не заставляла хозяйку ждать, но сегодня почему-то медлила. Пёрышко позвонила второй раз, потом в третий, уже нетерпеливо, и снова уселась в кресло. Вскоре она ощутила то, что в эти страшные дни чувствовала постоянно: мёртвую тишину дома. Именно эта отвратительная неподвижность и безмолвие вселяли в её душу наибольший ужас. Прислуга, обитавшая в полуподвале, была так надёжно отгорожена в своих мрачных каморках, что наверху её не услышали бы, даже если бы слуги захотели пошуметь. В последние недели Пёрышко порой даже желала, чтобы они были хуже воспитаны и производили хоть какой-нибудь шум — лишь бы нарушить тишину.

Комната, где она сидела, и примыкавшая к ней ужасная маленькая комната Роба были замкнутыми вместилищами совершенного безмолвия. Комната Роба казалась ужасной потому, что однажды она на мгновение увидела там на кровати нечто неподвижное и окоченевшее, прежде чем её, бившуюся в истерике, увели прочь. Весь дом онемел, даже с улицы не доносилось ни звука. Она не могла этого вынести. Как смеет Тонсон? Пёрышко вскочила и принялась звонить снова и снова, пока звон колокольчика не разнёсся по всему дому.

Затем она опять стала ждать. Ей показалось, что прошло минут пять, прежде чем она услышала, как молодой щеголеватый лакей медленно поднимается по лестнице. Она не стала ждать его стука и сама распахнула дверь.

— Как смеет Тонсон! — начала она. — Я звонила четыре или пять раз! Как она смеет!

Манеры молодого лакея были выработаны в хорошей школе. Он держался предупредительно и совершенно бесстрастно.

— Не знаю, мэм, — ответил он.

— Что вы хотите сказать? Что она себе позволяет? Где она? — От его невозмутимой учтивости у Пёрышка почти перехватило дыхание.

— Не знаю, мэм, — повторил он и с той же беспристрастностью прибавил: — Никто из нас не знает. Она ушла.

Пёрышко ухватилась за дверную ручку, почувствовав, что теряет равновесие.

— Ушла? Ушла? — еле выдохнула она.

— Вчера она уложила чемодан, а около часа назад увезла его на четырёхколёсном кэбе, мэм.

Пёрышко отпустила ручку, побрела обратно к креслу и бессильно в него опустилась.

— Кто же… кто же теперь будет меня одевать? — почти простонала она.

— Не знаю, мэм, — ответил молодой лакей с безупречной сдержанностью, не позволявшей себе ни советов, ни суждений. Однако он добавил: — Кухарка, мэм, просит позволения поговорить с вами.

— Скажите ей, пусть придёт сюда, — произнесла Пёрышко. — И я… я хочу чашку мясного бульона.

— Слушаюсь, мэм, — ответил он с полным почтением и тихо закрыл за собой дверь.

Вскоре дверь открылась вновь. Кухарка постучала, и Пёрышко велела ей войти. Большинство кухарок отличаются полнотой, но эта была худой, высокой женщиной с квадратными плечами и квадратным лицом, покрасневшим от постоянной близости к огню. Она получила образование в кулинарной школе. В руках у неё была стопка небольших счётных книжек, но больше она ничего не принесла.

— Я просила мясного бульона, кухарка, — с упрёком сказала Пёрышко.

— Бульона нет, мэм, — ответила кухарка. — В доме нет ни мяса, ни готового отвара, ни экстракта Либиха.

— По… почему? — запинаясь спросила Пёрышко. Даже при всей своей душевной слепоте она заметила в лице женщины нечто новое. На нём читалась какая-то окончательность.

Кухарка протянула стопку книжек.

— Вот счета, мэм, — пояснила она. — Возможно, поскольку вы не любите беспокоиться о таких вещах, вы и не знаете, сколько накопилось долгов. Уже несколько месяцев ничего не оплачено. Каждый день приходилось с боем добывать необходимое. Кухарке не слишком приятно постоянно бороться и упрашивать. Но мне приходилось это делать, потому что я дорожу своей репутацией и не могла подавать гостям какую-нибудь дрянь.

Пёрышко почувствовала, что бледнеет, и продолжала молча смотреть на неё. Кухарка подошла ближе и стала одну за другой класть маленькие книжки на столик рядом с хозяйкой.

— Это счёт мясника, — сказала она. — Уже три дня он ничего не присылает. Мы доедали остатки. Он сказал, что больше ничего не даст, и это не пустые слова. Это счёт булочника. Он не появлялся целую неделю. Я пекла булочки сама, потому что оставалось немного муки. Теперь мука кончилась, и с булочником тоже всё кончено. Это бакалея. Фирма «Мерком и Физ» написала мистеру Гарету-Лоулессу, когда доставляла припасы за прошлый месяц, что до оплаты это будет последняя поставка. Здесь счета за вино, уголь и дрова, прачечную и молоко. А вот жалованье, мэм, с которым дальше так продолжаться не может.

Пёрышко всплеснула руками с почти безумным видом.

— О, уйдите! Уйдите! — вскрикнула она. — Если бы мистер Лоулесс был здесь…

— Но его нет, мэм, — перебила кухарка не свирепо, а таким тоном, который пугал сильнее любой ярости: он неумолимо указывал на конец всему. — Пока в доме есть джентльмен, обычно остаётся хоть какая-то надежда, что дела удастся как-нибудь уладить. Во всяком случае, есть человек, которому можно высказать всё прямо, даже если после этого придётся уйти со службы. Но когда нет джентльмена, нет ничего и никого, порядочным людям, которым надо зарабатывать на жизнь, приходится самим заботиться о себе.

Женщина вовсе не собиралась дерзить. Говоря, что после смерти хозяина не осталось «ничего» и «никого», она не вкладывала в эти слова сознательной насмешки над бесплотной, почти невесомой сущностью Пёрышка. Что же до остального, её профессионально обучили не только готовить, но и защищать собственные интересы; нравы времён её бабушки, когда слуги бывали по-настоящему привязаны к хозяевам, до неё не дошли.

— О, уйдите! Уйди-и-те! — почти завизжала Пёрышко.

— Я и ухожу, мэм. И Эдвард, и Эмма, и Луиза тоже. Нет смысла ждать и предупреждать за месяц. Жалованья за этот месяц мы всё равно не получим, а торговцы не станут кормить нас даром. Мы не можем оставаться здесь и голодать. К тому же сейчас такое время года, когда нужно искать новые места. Не держите на нас зла, мэм. Для вас же лучше, если к вечеру нас уже не будет в доме. Сегодня вечером и увезут наши сундуки.

Тут Пёрышка охватила паника. Впервые в жизни она столкнулась с простыми житейскими обстоятельствами, которые выросли перед ней сплошной каменной стеной: её нельзя было ни перепрыгнуть, ни подкопать, ни пробить, ни обойти. Она была так потрясена и сбита с толку, что не могла придумать даже ловкой, наскоро сочинённой лжи, которая помогла бы ей выпутаться. Более того, ужас был так велик, что она вообще забыла о существовании лжи.

— Вы хотите сказать, — вскричала она, — что все вы покинете дом? Что не останется ни одного слуги, чтобы прислуживать мне? Что здесь нечего будет есть и пить? Что мне придётся остаться одной… и умереть с голоду?!

— Если мы останемся, то сами умрём с голоду, — просто ответила кухарка. — Конечно, в кладовой и шкафах кое-что ещё осталось. Можно нанять женщину, которая будет приходить на день. Вы не умрёте с голоду, мэм. У вас ведь родные на Джерси. Мы и ждали-то потому, что были уверены: мистер и миссис Даррел непременно приедут.

— Мой отец болен. Кажется, он умирает. Мама не может отойти от него ни на минуту. Возможно, он уже умер, — запричитала Пёрышко.

— Но у вас есть лондонские друзья, мэм…

Пёрышко буквально заломила руки.

— Мои друзья! Неужели я могу ходить по чужим домам, стучать в парадную дверь и говорить, что у меня нет ни прислуги, ни еды? Разве я могу так поступить? Могу?! — Она говорила как безумная.

Кухарка, выступавшая от имени остальных, сказала всё, ради чего пришла. Разговор был неприятным, но женщина знала, что не вышла за пределы своих прав и опиралась исключительно на факты. И всё же ей совсем не хотелось видеть, как её глупенькая хозяйка бьётся в истерике.

— Не распускайте себя, мэм, — сказала она. — Лучше немного полежите и постарайтесь успокоиться.

Она на мгновение замешкалась, глядя на хорошенькое воплощение отчаяния, которое поднялось с кресла и стояло перед ней, дрожа всем телом.

— Конечно, не моё дело… давать советы, — тихо произнесла она. — Но не думали ли вы, мэм, послать за лордом Кумбом?

Сквозь разорванную пелену мыслей Пёрышка на секунду пробилось нечто, имевшее очертания действительности. Кухарка заметила, что её дрожь, кажется, начала униматься.

— Кумб, — едва слышно прошептала Пёрышко, словно обращаясь к себе, а не к кухарке. — Кумб.

— Его светлость был очень дружен с мистером Лоулессом и, кажется, любил… бывать в нашем доме, — добавила кухарка в подтверждение своего совета. — Если вы приляжете, я принесу вам чашку чая, мэм. Правда, не мясного бульона.

Пёрышко, пошатываясь, добралась до кровати и упала на неё ничком — плоская, как тоненький блинчик, среди складок лёгкой чёрной ткани, свисавшей и колыхавшейся вокруг неё.

— Сливок к чаю не будет, — сказала кухарка, выходя. — Со вчерашнего дня у Луизы для мисс Робин есть только сгущённое молоко.

— О-о! — простонала Пёрышко. Не потому, что её ужаснул чай без сливок, хотя и это было достаточно страшным знаком, а потому, что впервые с тех пор, как её мир начал рушиться, она вспомнила о ещё одном бедствии — о существовании Робин.

Глава IV

Если бы кто-нибудь вздумал посвятить свои умственные силы размышлениям о том, что происходит за бесстрастными фасадами домов на любой улице большого города, воображение могло бы завести его очень далеко. Снаружи видны лишь кирпич, штукатурка, окна, двери да ступени, ведущие к порогу. За стенами может не происходить ничего особенного, а могут скрываться трагедии, преступления, чудовищные страдания. Вывод столь очевиден, что граничит с банальностью, но столь же богат пищей для размышлений. Настолько богат, что людям чрезмерно впечатлительным и наделённым слишком живым воображением ради собственного спокойствия лучше вовсе об этом не задумываться. В большинстве случаев положение не изменилось бы, даже если бы такой человек постучал в дверь и потребовал впустить его с обнажённой шпагой — в лице сопровождающего полицейского.

Узкий фасад дома, в котором жила Пёрышко, ещё сохранял свежесть недавнего ремонта. Стены были выкрашены в кремовый цвет, двери и оконные рамы белели, а из зелёных оконных ящиков свисали пёстрые побеги барвинка; над землёй, которой флорист наполнил ящики, красовались розовые герани, тёмно-синие лобелии и папоротники. Прохожие часто бросали на дом взгляд и думали, что это милое жилище, забавная миниатюрность которого сама по себе придавала ему очарование. Он немного напоминал новенький кукольный домик.

Никто из прохожих, взглянувших на него под вечер того дня, не мог заподозрить, что за кремовым фасадом происходит нечто необычное. Медные украшения входной двери были начищены, цветы в ящиках политы, из комнат не доносилось ни единого призыва о помощи. Дом и в самом деле был тих и снаружи, и внутри. Внутри даже тише обыкновенного. Слуги готовились к уходу постепенно, без шума и суеты. Уже несколько недель, ещё до болезни Роберта Гарета-Лоулесса, каждый вечер они обстоятельно и негромко обсуждали своё положение.

Молодой лакей Эдвард, щеголеватый и умевший добывать полезные сведения, взял на себя роль частного сыщика. Со временем он выяснил всё, что только можно было выяснить. Расследование убедило его: это вовсе не тот случай, когда благоразумнее ждать, пока семейные обстоятельства естественным образом переменятся. Впереди не было никаких перспектив — решительно никаких. Дела могли только ухудшаться, и кончилось бы всё тем, что прислуга не только потеряла бы невыплаченное жалованье, но и оказалась на улице, выйдя из дверей опозоренного дома, хозяев которого тоже выставили бы вон, распродав их имущество за долги. Лучше уйти, пока всё окончательно не развалилось и не начались неприятности. А неприятности непременно начнутся: отрицать, что с поставщиками обходились нечестно, было невозможно.

Миссис Гарет-Лоулесс была всего лишь одной из многочисленных хорошеньких дочерей бедного провинциального врача с острова Джерси. Самого доктора хватил удар, а после его смерти вдове не на что будет жить. Вот на что могла рассчитывать миссис Лоулесс. Что касается лорда Лодора, Эдвард узнал от людей, которые действительно были осведомлены, что тот никогда не одобрял племянника, называл его дураком за женитьбу и наотрез отказывался иметь с ним дело. К тому же у него теперь шесть сыновей и дочь, а большие поместья, как всем известно, уже не приносят прежних доходов. Кухарке, Эдварду, Эмме и Луизе оставалось одно: убраться из дома без разговоров и споров.

— Она не из тех, кто останется без покровителя, — заключил Эдвард. — Кто-нибудь непременно возьмёт её под своё крыло, пожалеет. А мы-то не вдовы и не сироты. Нас никто жалеть не станет, никому и дела нет, в какую передрягу мы угодили. Чем дольше останемся, тем больше жалованья нам положат.

Эдвард не был ни особенно испорченным, ни циничным молодым человеком, но, закончив речь, слегка рассмеялся.

— Есть ведь ещё маркиз, — прибавил он. — Он так давно сюда наведывается, что разговоров о нём предостаточно. Самое время ему объявиться.

Выпив чашку чая без сливок, Пёрышко уснула: возбуждение и тревога истощили её силы. Вполне в духе её натуры было то, что ещё до того, как закрыть глаза, она перестала верить, будто слуги и в самом деле покинут дом. Это казалось слишком нелепым. Она была совершенно неспособна рассуждением прийти к бесспорному выводу: слугам, которым не платят и которых даже не кормят, незачем оставаться. Лёгкое возбуждающее действие чая подсказало ей также утешительную мысль: если они «будут плохо себя вести», она не даст им рекомендаций. Ей и в голову не пришло, что рекомендации из карточного домика, позорно рассыпавшегося и отныне олицетворявшего сомнительное банкротство, никому не понадобятся. С этой мыслью она и заснула.

Когда Пёрышко проснулась, на улице уже горели фонари. Свет одного из них, стоявшего прямо напротив дома, проникал в спальню. Он освещал маленький столик, возле которого она сидела, и первое, что она увидела, была стопка небольших счётных книжек. Затем её взгляд упал на стеклянную дверную ручку: тот же свет ярко блестел на ней. Дверь вела в комнату Роберта.

Она поспешно отвела глаза, нервно содрогнувшись. Близость комнаты Роба внушала ей ужас. Будь в доме другое крыло, где можно было бы спать, она перебралась бы туда, едва он заболел. Но дом был слишком мал, чтобы иметь какие-либо «крылья». Крошечные гостиные громоздились над столовой, хозяйские спальни — над гостиными, а детские и мансардные комнатушки, где спали Робин и прислуга, располагались одна над другой под самой крышей. Поэтому ей пришлось остаться и всё вынести.

Тесная комната Роба прежде всегда была полна щегольских ботинок, запаха сигар и мужской одежды. Роб много двигался, насвистывал, смеялся, ругался и ворчал. Ни у него, ни у Пёрышка не было дурного нрава, так что они не ссорились. Одеваясь, они переговаривались через открытую дверь, придумывали ловкие способы выпутываться из денежных затруднений, сплетничали и высмеивали знакомых. А теперь дверь была заперта, и комната превратилась в источник ужаса. Пёрышко не могла подумать о ней, не увидев мысленно неподвижную, окоченевшую фигуру на кровати, плотно сжатый прямой рот и белый, заострившийся нос — такой узкий и твёрдый, каким нос Роба никогда не был при жизни. Почему-то особенно невыносимым ей казалось воспоминание об этих резких, неестественных очертаниях белого неподвижного носа. Она не могла этого вынести! Стоило ей увидеть свет на дверной ручке, как картина вновь возникла перед глазами. Она поднялась и принялась ходить по комнате, стараясь забыть её.

Именно тогда она подошла к окну и посмотрела вниз, на улицу, вероятно, привлечённая каким-то слабым шумом, хотя сама не отдавала себе отчёта, что что-либо услышала.

Но что-то она всё-таки услышала. Перед дверью стояли два четырёхколёсных кэба, и кучера с помощью Эдварда укладывали на крыши сундуки. Это были сундуки прислуги. Кухарка уже сидела в первом кэбе, набитом бумажными свёртками и всякой мелочью. Пока хозяйка смотрела из окна, туда же села Эмма, держа в руках строгую шляпную коробку. Эмма служила горничной и отличалась степенностью. Едва дверца захлопнулась и кучер взобрался на козлы, первый кэб тронулся. Во второй села Луиза: без чепца и передника няни, в сшитом по фигуре тёмно-синем костюме и шляпке с пером, она выглядела совершенно не так, как подобает прислуге. За ней последовал Эдвард, в котором теперь ничто не напоминало лакея: скорее можно было принять его за банковского служащего, отправившегося по личным делам. Второй кэб поехал вслед за первым. Затаив дыхание, Пёрышко смотрела, как оба скрываются за углом улицы.

Когда экипажи совсем исчезли из виду, она отвернулась от окна. Лицо её побелело, глаза широко раскрылись, черты заострились и исказились от такого жалкого, безнадёжного ужаса, что исчезла даже её красота.

— Они уехали... все до одного! — выдохнула она.

На мгновение Пёрышко замолчала; грудь её тяжело вздымалась. Потом ещё более прерывисто произнесла:

— В доме никого не осталось. Он... пустой!

Вот что происходило за кремовым фасадом, белыми окнами и зелёными цветочными ящиками узенького дома в тот вечер, когда мимо проезжали автомобили и экипажи, увозившие людей на званые обеды и в театры, а позднее по улице медленно прохаживался полицейский, совершая обход.

В маленькой прихожей тусклый свет выхватывал дальний угол, где над изящной скамьёй на крючке висела мужская шляпа новейшего фасона, блестящая как зеркало, а рядом — нарядное вечернее пальто. Они принадлежали Роберту Гарету-Лоулессу, который умер и больше в них не нуждался. Тот же слабый свет обнаруживал крутизну и тесноту лестницы с белыми перилами, уходившей вверх, в зловещие тёмные закоулки. А миниатюрные гостиные, куда проникал лишь свет с улицы, словно ждали, что кто-нибудь объяснит, почему в них полумрак, почему пустуют кресла и царит противоестественная тишина.

Это была бы настоящая могильная тишина, если бы время от времени её не нарушал приглушённый, словно подавленный крик, за которым следовало что-то похожее на стон. Звуки проникали сквозь потолок из комнаты наверху.

Сначала Пёрышко, как и днём, металась по комнате, точно перепуганная кошка. Затем с ней случилось нечто вроде истерики: она упала лицом вниз на ковёр и принялась хвататься за волосы, пока причёска совсем не распалась. Её нельзя было судить обычной меркой: она принадлежала к числу необъяснимых явлений человеческого существования. Прошли времена, когда люди, уверенные в собственной нравственной правоте, могли без колебаний определять степень ответственности существа, словно бы родившегося без ума, души и мужества. Те, кто стремится к нравственности, основанной на справедливости — на одной только справедливости, — часто не решаются выносить приговор. До сих пор от Пёрышка никогда не требовали храбрости. Её у неё не было вовсе, и теперь она испытывала лишь панику и обиду. Ей некогда было горевать о Роберте: она была слишком занята собой. Роберт умер, а она жива — здесь, в пустом доме, без денег и без слуг. И вдруг она с пугающей ясностью поняла, что не знает ни одного человека, от которого не было бы безумием ожидать помощи.

Ни у кого не хватает денег даже на себя, как бы богат человек ни был. Чем он богаче, тем больше ему нужно. Именно при этой мысли она и вцепилась себе в волосы. Хорошенькие, нарядные женщины и приятные, более или менее красивые мужчины, которые болтали, смеялись и флиртовали в её гостиных, в эту самую минуту болтали, смеялись и флиртовали в других домах — или сидели в театре и аплодировали модному актёру-антрепренёру. В эту самую минуту, когда она лежала на ковре в темноте, а за закрытыми дверями каждой маленькой комнаты таился ужас. Особенно за дверью комнаты Роберта, расположенной так страшно близко к её собственной: казалось, там по-прежнему лежала на кровати неподвижная, окоченевшая фигура. Когда она вспоминала об этом, противоестественную тишину гостиных прорезал короткий, наполовину сдержанный истерический вскрик, а затем сквозь потолок доносился стон. Ей почти чудилось, что дверная ручка вот-вот повернётся и нечто холодное, окоченевшее попытается войти.

Так проходили часы за кремовыми наружными стенами, белыми окнами и весёлыми цветочными ящиками. Улица становилась всё тише и тише, пока наконец тяжёлые, размеренные шаги обходившего свой участок полицейского не начали казаться громкими, почти гулкими.

Даже смутно поставить перед собой вопрос, требующий каких-либо действий, было выше её умственных возможностей. Когда она стала понимать, что от голода у неё кружится голова, ей всё равно не хватило смелости даже подумать о том, чтобы спуститься вниз и поискать еды. Что она знала о нижнем этаже? Она никогда туда не заглядывала и не обращала ни малейшего внимания на жалобы Луизы, что кухня и помещение для прислуги тесные, тёмные, неудобные и что там бегают тараканы. Пёрышко охотно придерживалась простой философии: лондонские слуги привыкли к таким вещам, и, пока они выполняют свою работу, всё остальное не имеет значения. Но выйти из комнаты в этой ужасной тишине, красться вниз, по пути зажигая газовые рожки, а затем столкнуться с лестницей в подвал и разбегающимися тараканами — это было ещё невозможнее, чем умереть с голоду. Она сидела на полу, распустив волосы по плечам и измяв тонкое чёрное платье.

— Я бы почти всё отдала за чашечку кофе, — слабо пожаловалась она. — И ведь звонить совершенно бесполезно!

Мать должна была приехать, болен отец или нет. Он ведь не умер. А Роберт умер, и мать обязана была приехать, чтобы, что бы ни случилось, дочь не оставалась совсем одна и кто-нибудь мог что-нибудь для неё сделать. Вероятно, именно эта нежная мысль о матери напомнила ей день свадьбы и один из свадебных подарков. Это была хорошенькая серебряная дорожная фляжка; она вспомнила, что фляжка, должно быть, лежит сейчас в несессере и в ней ещё осталось немного коньяка. Пёрышко поднялась и подошла туда, где хранилась сумка. Коньяк поднимает настроение и помогает уснуть; если бы удалось проспать до утра, при дневном свете дом уже не казался бы таким страшным, а там, может быть, что-нибудь случится. Фляжка оказалась почти полной. Ни она, ни Роберт особенно не любили коньяк. Она налила немного в стакан, разбавила водой и выпила.