Глава дома Кумб

— Много ли теперь хлопот людям от заповедей! — заметил лакей Дженнингс, слывший острословом. — Могу назвать одну, которую столько раз нарушали, что от неё и осколков не осталось. Разбей я эту тарелку в порошок, пришлось бы сметать его в мусорное ведро. Вот что случилось с некоторыми заповедями, и не с одной.

— Ну, — заметила кухарка миссис Блейн, — она в наши дела не лезет, а он счета оплачивает исправно. Помните, это лучше всяких заповедей. Хотите верьте, хотите нет, а моя мать рассказывала, что во времена королевы Виктории хозяйки спрашивали, сколько осталось холодного мяса и куда делся жир от жаркого. Цивилизация с тех пор далеко ушла вперёд — с заповедями или без них.

— А насчёт своевременной оплаты счетов он ужасно строг, — сообщил Дженнингс с видом человека, хорошо знающего свет. — Я однажды слышал, как он её отчитывал из-за неоплаченных счетов. Она истратила деньги на какую-то ерунду, а он разговаривал с ней весьма сурово, по своей странной манере. И совершенно правильно, скажу я вам. Я бы на его месте поступил точно так же. — Он подтянул воротничок и вытянул шею, изображая человека, которому в точности известны естественные чувства маркиза, справедливо выведенного из терпения. — Он дал ей понять: если деньги, предназначенные на оплату этих счетов, не пойдут по назначению, в следующий раз средств не предоставят. — Дженнингсу понравилось слово «предоставят», и он повторил его с особенным нажимом: — Именно: не предоставят.

— Это её напугает, — коротко заключила Эндрюс.

— Ещё как напугало! — подтвердил Дженнингс. — Она бы в истерику впала, если бы он её не осадил. У Кумба есть своя манера обращаться с людьми.

Эндрюс коротко, сухо рассмеялась.

— Знаете, как девочка её называет? — спросила она. — Дама Снизу. Она по-своему к ней привязана и всё старается хоть одним глазком на неё взглянуть, когда мы выходим. Я заметила: стоит нам пройти мимо комнаты, где та может находиться, как малышка вытягивает шею. Всё из-за красивых платьев и смеха. Детей привлекают яркие цвета и весёлые звуки.

— По-моему, ребёнок даже не знает, что это её мать! — сказала миссис Блейн, открывая духовку, чтобы взглянуть на булочки.

— А я думаю, если бы я сказала ей, что это её мать, она и слова такого не поняла бы. Это от меня она услышала про Даму Снизу, — продолжала Эндрюс, всё ещё посмеиваясь. — Бывало, говорю: «Дама Снизу услышит, если будешь шуметь». Или обещаю позволить ей взглянуть на Даму Снизу, если будет очень послушной. Я видела, что малышка немного робеет перед ней, хотя та ей ужасно нравится. Вот и нашёлся удобный способ держать её в руках. Можете не верить, но долгое время я даже не догадывалась, что она понятия не имеет о существовании матерей. А когда поняла, то решила, что объяснять бесполезно. Она бы всё равно не разобралась.

— Да и как вы собирались бы объяснить ребёнку, что такое мать? — заметил Дженнингс. — Я бы сказал, что это человек, который имеет право отвесить тебе затрещину, если ты его не слушаешься.

— А я сказала бы, что это женщина, которая заставляет тебя по пятнадцать часов в день надрываться на кухне, словно судомойку, — отозвалась миссис Блейн. — Моя мать служила кухаркой в большом доме и сама обучала меня своему ремеслу.

— А у меня матери вовсе не было, — сухо заявила Эндрюс. В действительности ей пришлось растить восьмерых младших братьев и сестёр, пока их родительница, если не ссорилась со своими детьми, спала тяжёлым храпящим сном после выпитого пива.

Горничная Джейн провела детство в деревне, и жизнь её была не так уж тяжела. Возможно, от природы она отличалась мягким сердцем.

— Я бы сказала, что мать — это та, кому ты принадлежишь и кто тебя любит, даже если иногда и заставляет слушаться, — вмешалась она.

— Её мать её не любит, да и сама вести себя не умеет, — возразил Дженнингс. — Значит, такое объяснение не годится.

— И по голове она её не бьёт, и кухонной работе не учит, — добавила миссис Блейн. — Так что ни ваше объяснение, мистер Дженнингс, ни моё не подходят. Мисс Эндрюс придётся самой что-нибудь придумать, когда без объяснения уже не обойтись.

— Пусть позаимствует слова из мелодрамы театра на Друри-лейн, — с большим остроумием предложил Дженнингс. — Придётся вам однажды вечером усадить девочку перед собой, мисс Эндрюс, и произнести: «Настал час, дитя моё, когда я должна открыть тебе Всю Правду».

Так внизу, среди прислуги, обсуждали миссис Гарет-Лоулесс и её материнские чувства. Между тем примечательным оставалось одно обстоятельство: для Робин Дама Снизу была всего лишь сияющим, прекрасным существом, которое порхало по некоторым комнатам, смеялось или щебетало, словно птица, и всегда носило красивые платья — каждый раз новые. Иногда её удавалось увидеть в дверном проёме. А если в нужную минуту прижаться лицом к оконному стеклу, можно было заметить, как она садится в свою нарядную маленькую карету на улице. Дженнингс захлопывал дверцу, и Дама Снизу изящным движением расправляла платье, устраиваясь среди подушек густого тёмно-синего цвета.

Есть нечто почти грозное в мысли о том, что новорождённое человеческое существо может знать лишь то, чему его научат. Учение это бывает сознательным или невольным, разумным или нелепым, прекрасным или жестоким. Образы, которые день за днём открываются пробуждающемуся восприятию ребёнка благодаря окружающим людям, запечатлеваются в его душе, в мозгу, в самом теле — единственном средстве, посредством которого в земной жизни он может выразить всё усвоенное. То, что с первыми проблесками сознания само собой становится Законом, остаётся для него Законом Бытия, Законом Вселенной. Человеку, осторожному в вопросах ответственности, это порой представляется чем-то устрашающим и, пусть даже отдалённо, наводит на мысль, что, быть может, следовало бы, образно говоря, снять обувь и ступать осмотрительно, бережно выбирая каждый шаг, как поступают почтительные люди, приближаясь даже к незнакомому алтарю.

Если признать эту истину и научной, и духовной, не останется ничего загадочного в том, что шестилетняя Робин, наблюдая за воробьями в саду сквера, не знала названия чувству, которое постепенно росло в ней благодаря случайным встречам с Дамой Снизу. Это чувство заставляло её жадно искать встречи с ней или хотя бы с чем-нибудь, что ей принадлежало; напрягать детский слух, стараясь уловить её голос; мечтать, чтобы Эндрюс или другие слуги заговорили о ней, и в то же время робеть настолько, что она не смела задать ни единого вопроса. На лестнице, ведущей в детскую, Робин отыскала место, откуда, прижавшись к перилам, можно было иногда увидеть, как Дама входит в свою розовую спальню или выходит из неё. Девочка сидела на ступеньке и заглядывала между балясинами, а сердце её колотилось. Иногда, когда её уже укладывали спать, а Эндрюс благополучно развлекалась внизу, Робин просыпалась от звуков из нижней комнаты, выбиралась из постели и кралась к заветной ступеньке. Там, замирая от восторга, она видела Даму: в волосах и на прекрасной, почти совсем обнажённой белой шее сверкали драгоценности, сияли украшения на руках, а воздушные ткани всевозможных оттенков превращали её в видение света и цвета. Дама была столь ослепительна, что ребёнок порой судорожно втягивал воздух, словно всхлипывая от счастья; губы дрожали, будто она вот-вот заплачет. Но Робин не знала, что испытывает тоску по тому, что называется любовью, — самому простому, естественному, обыкновенному чувству, о котором ей неоткуда было узнать на собственном опыте. Не зная, что такое мать, она не знала и что такое нежность: Эндрюс сочла бы излишней сентиментальностью говорить с ней об этом.

В те чрезвычайно редкие минуты, когда Дама Снизу появлялась на пороге дневной детской, Робин — неизменно только что переодетая в одно из своих лучших платьиц — стояла, глядя на неё огромными изумлёнными глазами, и шёпотом отвечала на самые обыденные вопросы. Дама показывалась так редко и задерживалась на пороге, точно яркая тропическая птица, так ненадолго, что девочка успевала лишь задохнуться от волнения и уставиться на внезапное видение. Зачем Дама приходила, когда всё-таки приходила, Робин не понимала. Было очевидно, что ей не место в маленьких унылых детских, которые год от года ветшали и становились всё грязнее под неустанным натиском лондонской копоти и туманов.

Приходя, Пёрышко всегда приподнимала подол платья. Она вовсе не заходила бы сюда, если бы её раза два не спросили, хорошеет ли девочка; признаться же, что она совсем не видит собственного ребёнка, казалось бы нелепым.

— По-моему, она довольно хорошенькая, — говорила Пёрышко внизу. — Кругленькая, румянец яркий — даже чересчур яркий, и глаза тоже круглые. Либо она немного глуповата, либо застенчива, а одно другого не лучше. Вечно стоит и таращится.

Если бы во время прогулок с Эндрюс Робин играла с другими детьми, она, несомненно, узнала бы кое-что о существовании матерей и об их обычном отношении к детям просто из случайных разговоров. Но так уж вышло, что она никогда не сближалась с воспитанниками других нянь. Долгое время девочка принимала это как следствие какого-то таинственного правила, установленного Эндрюс. Та и сама, казалось, не стремилась к знакомствам. Иногда она садилась на скамейку и немного разговаривала с другой няней, но редко дважды беседовала с одним и тем же человеком. Чаще она сидела одна, вязала крючком или шила, придавая себе высокомерный и недоступный вид, а заметив, что Робин потихоньку подбирается к какому-нибудь ребёнку, немедленно подзывала её обратно.