Глава дома Кумб

Не привыкшая к крепким напиткам, она сразу почувствовала приятное тепло. Через несколько минут Пёрышко забыла о голоде и заметила, что уже не так боится. Какое облегчение — перестать дрожать от ужаса! Словно утихла боль. Она даже взяла одну-две счётные книжки и взглянула на итоговые суммы. Если платить по счетам нечем, значит, нечем; в наши дни за долги уже не сажают в тюрьму. К тому же посадили бы не её, а Роба, а Роб умер. Что-нибудь случится... непременно что-нибудь.

Принявшись укладывать волосы на ночь, она вспомнила слова кухарки о лорде Кумбе. Она столько плакала, что выглядела уже не так прелестно, как обычно; однако после того, как промыла глаза холодной розовой водой, веки лишь слегка порозовели, а вокруг глаз залегли мягкие тени. Её чудесные пепельно-золотистые волосы особенно красиво смотрелись, когда двумя широкими мягкими косами спадали на плечи. Она могла сойти за пятнадцатилетнюю школьницу. Тонкая кружевная ночная рубашка была одним из самых выигрышных предметов женского туалета. Жаль, что нельзя надевать такие вещи на вечера. В них ведь нет ничего непристойного. Миллисент Хардвик сфотографировалась в своей ночной рубашке, и никто даже не догадался, что это такое.

Да, она напишет Кумбу коротенькую записку. Она знала, что мадам Элен согласилась сшить ей великолепный траурный гардероб лишь потому, что... Созданные ею наряды были совершенно неповторимы: тонкие, воздушные, чёрные, то струящиеся, то облегающие фигуру. Как счастлива была Пёрышко тем утром, когда делала заказ Элен! Завтра, когда она выспится и вновь наступит ясный день, она сумеет придумать, что написать лорду Кумбу. Придётся быть немного осторожной: он не любил, когда его утомляли. Смерть и вдовы могли поначалу слегка наскучить ему. Однажды она слышала, как он сказал, что не желает считать себя благотворительным учреждением. Нельзя было его отпугнуть. Возможно, если он продолжит бывать в доме и станет казаться особенно близким человеком, с поставщиками удастся как-нибудь договориться.

Она чувствовала себя гораздо менее беспомощной и, приготовившись ко сну, выпила ещё немного коньяка. Румянец сошёл с век и нежно-розовым цветом расцвёл на щеках. Забравшись между прохладными простынями и уютно устроившись на подушке, она с наслаждением почувствовала, как нарастает ощущение покоя — покоя. Какое счастье — засыпать!

И тут её потревожили: из сладостной дремоты, уже овладевавшей ею, Пёрышко вырвал долгий, пронзительный, жалобный крик!

Он доносился из детской спальни и в эту минуту показался ей едва ли не страшнее всего, что случилось за день. Он с ужасной ясностью вернул её к действительности. Разумеется, она снова забыла о Робин — а это кричала Робин! Луиза уехала вместе с Эдвардом. Вероятно, перед уходом она предусмотрительно уложила девочку спать. Теперь ребёнок проснулся и кричал. Пёрышко слышала, что у девочки дурной характер, но Луизе каким-то образом, лаской или строгостью, удавалось не давать ей докучать окружающим.

Крики заставили Пёрышко резко сесть на кровати. Их пронзительный звук, разрывавший абсолютное безмолвие пустого дома, вернул все её страхи, и сердце бешено заколотилось.

— Я... я не стану! — запротестовала она, едва не стуча зубами. — Не стану! Не стану!

С самого рождения дочери она ничего для неё не делала, ничего делать не умела и никогда не хотела учиться. Чтобы добраться до ребёнка теперь, пришлось бы выйти в темноту. Газовый рожок, который надо было зажечь, находился как раз у наружной двери спальни Роберта — той самой комнаты! Если она не умрёт от страха, пока будет зажигать газ, то затем придётся почти в темноте пробираться по крутой, кривой узенькой лестнице, ведущей в детские. И всё это время будут раздаваться вопли ужасного маленького существа, от которых чернота и мёртвая тишина нижних комнат станут ещё страшнее: комнаты покажутся ещё более отрезанными от мира и в то же время словно готовыми пробудиться к какому-нибудь новому кошмару.

— Я... я не смогла бы, даже если бы захотела! — дрожащим голосом проговорила она. — Не посмею! Не посмею! Ни за миллион фунтов не пошла бы!

Она снова бросилась на постель, содрогаясь, зарылась с головой под одеяло и прижала к ушам подушки, чтобы не слышать криков.

Крики становились всё настойчивее и пронзительнее. Тихий дом отлично их слышал и словно усиливал. Но до Пёрышка они доходили уже приглушёнными, и под своей мягкой защитой она начала, задыхаясь, оправдываться:

— Даже если бы я пошла, я всё равно не знала бы, что делать. Если к ней никто не подойдёт, она поплачет и уснёт. Это... это просто каприз. О-ох! Какой ужасный вой! Точно... точно заблудшая душа!

Но она не шевельнулась. Только глубже забралась под одеяло и ещё крепче прижала подушку к ушам.

Временами этот крик и вправду походил на плач заблудшей души. Никто никогда не узнает, какой ужас охватывает младенца, который плачет один в темноте. И, возможно, стоит благодарить любых богов, какие только существуют, за то, что сам младенец этого не помнит. Какое страшное горе — внезапно лишиться защиты, когда сама жизнь возможна лишь благодаря чужой заботе! Какая жалкая паника перед чёрной, беспощадной пустотой! Нечленораздельный крик, сколь бы пронзительным он ни был, не способен ни объяснить, ни выразить этого.

Робин знала только Луизу, тепло, еду, сон и пробуждение. А если знала что-то ещё, то пока не сознавала этого. Она уже достигла возраста, когда дети обычно спят всю ночь. Возможно, она и не потревожила бы мать до утра, но предусмотрительная Луиза дала ей детское снотворное. Оно не подошло девочке и разбудило её. Ей было нехорошо, и вокруг стояла темнота. Обычно стоило ей вскрикнуть раз-другой, как Луиза являлась — сонная, несколько раздражённая, но знавшая, что делать. В эту странную ночь привычный крик, одновременно предупреждение и требование, не дал никакого результата.

Никто не пришёл. Неприятное ощущение не проходило, темнота оставалась непроглядной. Крики превратились в вопли, но ничего не изменилось; вопли стали долгими, отчаянными. Ни Луизы, ни света, ни молока. Чернота подступала всё ближе и превращалась во врага, с которым девочка пыталась бороться, бешено колотя маленькими ручками. Ни проблеска, ни шороха, ни звука! Тогда раздался плач заблудшей души — одной, совершенно одной в чёрной мировой пустоте, где не было даже другой заблудшей души. А затем пришли приступы паники, о которых никто не оставил и никогда не оставит свидетельств: ведь если охваченный таким ужасом младенец не умирает в загадочных судорогах, то, вырастая, теряет воспоминания о своём бесформенном прошлом. Разве что необъяснимые кошмары, от которых человек просыпается дрожа, в холодном поту, смутно повторяют давно скрытое переживание.

Что узнала маленькая Робин во тьме, возможно, странным образом узнал и молчаливый дом, откликавшийся эхом на её крики. Но наконец вопли иссякли и сменились рыданиями — страшными маленькими всхлипами, сотрясавшими крошечную грудь и всё детское тельце. Детские рыдания — невыразимая, невероятная вещь. Всхлипы Робин становились всё реже, между ними слышались глубокие судорожные вздохи и захлёбывающиеся звуки. И даже когда на неё снизошёл неестественный, похожий на наркотическое забытьё сон, горькие, безнадёжные, побеждённые рыдания ещё продолжались.

А голова Пёрышка по-прежнему была спрятана под мягкой защитой подушки.

Глава V

Утро выдалось более солнечным, чем обычно бывает в Лондоне, и солнечные лучи проникли в спальню Пёрышка, обнаружив всю её уютную прелесть в кораллово-розовых тонах. Она всегда любила эту комнату и обычно просыпалась здесь с тем чувством роскоши, какое, вероятно, испытывает домашняя кошка, потягиваясь на мягкой подушке, когда рядом уже ждёт блюдечко сливок.

Но сегодня, проснувшись, она не ощутила ни радости от солнечного света, ни привычного наслаждения уютом. Она, правда, спала; однако раз или два, когда подушка соскальзывала с уха, её тревожил доносившийся издалека жалобный вой какого-то маленького существа. Тогда она машинально, почти не сознавая этого, снова прикрывала ухо подушкой. Случалось это лишь через долгие промежутки времени: так уж устроено природой, что измученный младенец, накричавшись, засыпает. Вероятно, Робин проспала почти столько же, сколько её мать.

Глядя на окружавшую её розовую обстановку, Пёрышко наконец, не без напоминания со стороны собственного тела, пришла к какому-то вялому решению.

— Сейчас она спит, — пробормотала она. — Надеюсь, ещё долго не проснётся. Я чувствую слабость. Надо найти что-нибудь поесть — хотя бы печенье.

Она полежала, пытаясь вспомнить, что говорила кухарка о том, что голодать ей не придётся.

— Она сказала, что в кладовой и шкафах кое-что осталось. Может быть, там найдётся сгущённое молоко. Как его разводят? Если она заплачет, я могла бы пойти и дать ей немного. При дневном свете это уже не так ужасно.

Когда Пёрышко поднялась с постели и встала на ноги, её пошатывало. В девичестве у неё не было горничной, так что одеваться самостоятельно она умела, хотя терпеть этого не могла. Впрочем, приступив к туалету, она невольно заинтересовалась им: платье, в котором она ходила накануне, измялось, и она достала другое, совершенно новое. Оно тоже было тонким и мягким, а чёрный цвет удивительно шёл ей. Именно это платье она наденет, когда приедет лорд Кумб, после того как она ему напишет. Глупо, что она не написала раньше, хотя и знала, что после похорон он уехал из города. Письмо ему перешлют.

— Теперь в столовой должно быть совсем светло, — сказала она, стараясь подбодрить себя. — А Тонсон как-то говорила, что внизу солнце заглядывает только в кладовую и кухню, да и то всего на час рано утром. Нужно попасть туда поскорее.

Закончив одеваться и убедившись, что отражение в зеркале способно хотя бы немного поднять ей настроение, Пёрышко открыла дверь спальни. Теперь предстояло обследовать опустевший дом, и от мысли о неизбежности этого предприятия её пробирала дрожь. Она спустилась по узкой лестнице, испуганно покосившись на пустые гостиные, которые, казалось, провожали её пристальными взглядами. В столовой было солнечно. Открыв буфет, она нашла в графинах немного вина, печенье и даже несколько орехов, изюм и апельсины. Она разложила находки на столе, села, немного поела и почувствовала, что дрожь понемногу унимается.

Если бы ей позволили посидеть подольше, переварить съеденное и собраться с мыслями, она, возможно, решила бы, что именно написать лорду Кумбу. Письма давались ей нелегко, и каждую фразу требовалось обдумывать. Но как раз в ту минуту, когда она начала ощущать приятное тепло солнечных лучей, падавших из окна ей на плечи, её едва не подбросил со стула знакомый слабый плач, похожий на мяуканье котёнка и снова спускавшийся откуда-то сверху по лестнице.

— Только я начинаю — в ту самую минуту, когда я наконец хоть немного успокаиваюсь и пытаюсь подумать, — она опять принимается за своё! — воскликнула Пёрышко. — Это хуже всего на свете!

Крупные, точно хрустальные, слёзы покатились по её щекам и упали на полированную столешницу.

— Полагаю, если я не дам ей еды, она умрёт от голода — и виноватой объявят меня! Люди будут говорить обо мне гадости. А ведь мне самой нечего есть.

Во всяком случае, прежде чем писать Кумбу, нужно было как-то прекратить этот плач. Придётся спуститься в кладовую и поискать сгущённое молоко. У этого создания ещё не было зубов, но, возможно, оно сумеет размять дёснами печенье или несколько изюминок. А если удастся заставить его проглотить немного портвейна, оно, быть может, заснёт.

Когда Пёрышко добралась до кухни и кладовой, солнце как раз наносило им свой короткий утренний визит. Но несколько тараканов бросились врассыпную у неё из-под ног, и она издала короткий истерический вскрик. Сгущённое молоко, однако, нашлось, а в чайнике оставалось немного тёплой воды, потому что огонь в плите ещё не совсем погас. Она кое-как развела молоко и наполнила бутылочку, которой вообще не следовало находиться внизу: Луиза принесла её сюда и оставила после одного из нежных свиданий с Эдвардом.

Поскольку всё найденное невозможно было унести в руках, Пёрышко поставила бутылочку, печенье и остатки холодной ветчины на поднос. Чувство оскорблённого достоинства и отчаяние едва не заставили её разрыдаться.

— Я совсем как прислуга — таскаю подносы наверх! — всхлипывала она. — Я… я могла бы быть Эдвардом… или… или Луизой.

Горе её ещё усилилось, когда в столовой она добавила к своей ноше портвейн, орехи, изюм и миндальное печенье: всё это, как ей казалось, могло каким-то образом дополнить младенческое питание и навеять сон. Конечно, уверенности у неё не было, но она знала, что младенцы любят что-нибудь сосать и обожают сладкое.

Младенец, которого оставили без присмотра, предоставив ему кричать до изнеможения, засыпать и, проснувшись, снова кричать до изнеможения, вовсе не являет недоброжелательному наблюдателю той цветущей, нежной красоты, которой принято восхищаться в детях. Когда Пёрышко внесла поднос в детскую спальню и увидела беспорядочную колыбель, где лежало её дитя, вид девочки показался ей ужасным. Лицо Робин было искажено, глаза почти закрылись. Пёрышко дрожала всем телом, поднося бутылочку к её рту и наблюдая, с какой отчаянной жадностью маленькие ручки вцепились в неё. Девочка уже умела хватать — и теперь хватала изо всех сил, сосала яростно, с голодным неистовством, хотя поначалу раз или два ей всё-таки приходилось останавливаться, чтобы выплеснуть остатки сорвавшегося крика.

До сих пор Пёрышко видела дочь только белоснежным, пушистым и благоухающим созданием на руках у Луизы или в детской коляске. Робин была на редкость живым ребёнком с блестящими глазами, и прохожие невольно оглядывались на неё.

— Кто же будет её купать? — запричитала Пёрышко. — Кто станет переодевать? Ведь кто-то должен! Может быть, для этого можно нанять приходящую женщину? Кухарка говорила, что можно нанять женщину на день.

Тут она вспомнила, что прислугу находят через агентства. Но где находятся эти агентства? И даже женщина, приходящая на день, потребует жалованья и еды.

И тут зазвонил колокольчик у парадной двери.

Что делать? Что же делать? Спуститься и самой открыть дверь, чтобы все узнали, что она осталась без прислуги? Или позволить посетителю звонить, пока ему не надоест и он не уйдёт? Положение её было поистине безвыходным, хотя Робин уже перестала плакать и, прижимая бутылочку к груди, жадно насыщалась. Пусть уходят — пусть! Но тут её осенила безумная мысль: а вдруг это и есть Нечто — то самое Нечто, которое непременно должно произойти, когда дела становятся совсем плохи? И вдруг оно уже пришло, а дом кажется пустым? Она не пошла вниз по лестнице, а побежала. Сердце колотилось; добравшись до двери, она запыхалась и, открыв её, так и застыла на пороге, тяжело дыша.

На ступенях стояли незнакомые люди. Оба были молоды, весьма приятной наружности и безупречно одеты — мужчина и женщина. Мужчина вынул из бумажника листок и протянул ей с любезной, извиняющейся учтивостью.

— Надеюсь, мы пришли не настолько рано, чтобы потревожить вас, — сказал он. — Мы подождали до одиннадцати, но в половине двенадцатого нам нужно успеть на поезд. Это разрешение на осмотр дома от фирмы «Карсон и Бейл».

Последнее он добавил потому, что Пёрышко не сводила глаз с бумажки.

«Карсон и Бейл» были агентами, через которых они сняли дом. Именно сборщика платежей этой фирмы Роберт встретил на пороге и обругал за два дня до того, как заболел. Значит, дом уже сдают кому-то другому, прямо у неё над головой, а её саму вышвырнут на улицу?

Молодые люди, обнаружив перед собой прелестное создание в изысканном трауре, почувствовали себя до ужаса неловко. Очевидно, это была та самая вдова, о которой говорил Карсон. Но почему она сама открывает дверь? И почему смотрит так, словно ничего не понимает? Молодой человек начал сердиться на «Карсон и Бейл».

— Прошу прощения! Мне ужасно жаль! Боюсь, нам не следовало приходить, — запротестовал он. — Агентам полагалось бы лучше разбираться в обстоятельствах. Они сказали, что вы немедленно освобождаете дом, и мы побоялись, как бы его не снял кто-нибудь другой.

Пёрышко держала разрешение на осмотр и беспомощно смотрела на них.

— Здесь… нет… нет прислуги, чтобы показать вам дом, — произнесла она. — Если бы вы могли подождать… несколько дней… быть может…

Она была так прекрасна, а воздушное чёрное творение мадам Элен само по себе так взывало к сочувствию, что доброжелательные молодые незнакомцы сразу отступили.

— О, разумеется, разумеется! Простите нас, пожалуйста! «Карсон и Бейл» не должны были… Нам так жаль. Всего доброго, всего доброго!

Смущённые, полные сочувствия и учтивости, они поспешно удалились — почти убежали.

Закрыв за ними дверь, Пёрышко осталась стоять, дрожа.

«Меня выгонят из дома! Мне придётся жить на улице! — думала она. — Но где же я буду хранить свои платья, если стану жить на улице?»

Даже она понимала, что мыслит по-идиотски. Разумеется, если у человека всё отберут и продадут, у него вообще не останется платьев, а значит, и шкафы, комоды и гардеробные уже не будут иметь значения. Осознание того, что почти ни за одну вещь в доме не заплачено, потрясло её до ужаса. Шатаясь, она поднялась в первую гостиную, где стоял хорошенький, но нелепый маленький письменный столик в технике буль.

Опустившись перед ним на стул и придвинув лист почтовой бумаги, она почувствовала себя ещё более беспомощной. Мысли никак не желали складываться в связное целое; она не представляла, что должна написать Кумбу. Вернее, казалось, у неё вообще не осталось мыслей. Она могла только вспоминать всё, что случилось, и обнаружила, что ничего другого написать не способна. Словно больше ничего на свете не существовало.

«Дорогой лорд Кумб, — дрожащей рукой вывела она на листке. — Дом совсем пуст. Прислуга ушла. У меня нет денег. И еды тоже нет. Меня собираются выгнать на улицу, а ребёнок плачет, потому что голоден».

Тут она остановилась, понимая, что писать следовало вовсе не так. Но, остановившись и глядя на написанные слова, она сама принялась жалобно выть — почти как Робин, которая плакала в темноте, когда мать не хотела её слышать и не шла к ней. Это было письмо нищенки — нищенки! Она сообщала, что у неё нет денег и еды, что её выгонят за неуплаченную аренду. И что ребёнок плачет, потому что умирает от голода!

— Это письмо нищенки — самой настоящей нищенки! — громко вскрикнула она в пустой комнате. — И всё это пра-а-авда!

В её плаче было не меньше безнадёжности, чем в плаче Робин. Она уронила голову на столик, отделанный в технике буль, и оставила её лежать там.

Однако даже этого ей не позволили. В следующую минуту до её испуганного слуха донёсся новый звонок у входной двери, прокатившийся эхом по всему дому, а вслед за ним — два резких металлических удара в нарядный латунный дверной молоток. Лишь потому, что она совершенно растерялась и не знала, как поступить иначе, Пёрышко поднялась и снова поплелась вниз по лестнице.

Когда она открыла дверь, на пороге стоял лорд Кумб — само воплощение безупречной соразмерности облика, безукоризненной элегантности и совершенного самообладания.

Глава VI

Если лорд Кумб и собирался что-то сказать, то, увидев её, сразу передумал. Он просто вошёл и закрыл за собой дверь. Необычайные жизненные обстоятельства отточили его врождённую наблюдательность и способность мгновенно принимать решения.

Будь перед ним женщина иного склада, он избавил бы и её, и себя от тягостной сцены и умело направил бы разговор к тому, чтобы они могли встретиться на обычной, приличествующей им почве. Но когда прелестная женщина, к делам которой вы не имеете ни малейшего отношения, хозяйка изящного дома, где всё до сих пор отвечало последнему слову светской моды, вдруг сама открывает входную дверь — без всякого объяснения отсутствия лакея — и предстаёт перед гостем на грани истерики, становится ясно: действовать надо немедленно.

Но Пёрышко не дала ему ни секунды на размышление. Она была уже не на грани истерики — она перешагнула эту грань. И вот он здесь! О, он здесь! Она упала на колени и в самом деле обхватила его безукоризненно одетые ноги.

— О, лорд Кумб! Лорд Кумб! Лорд Кумб! — повторила она трижды: сейчас для неё существовала только одна мысль.

Он не стал вырываться из её объятий, но совершенно определённо освободился от них.

— Не нужно становиться на колени, миссис Лоулесс, — сказал он. — Может быть, пройдём в гостиную?

— Я… писала вам. Я умираю с голоду… Но когда написала это, мне показалось, что получается ужасная глупость. А ведь это правда! — Отрывистые слова звучали столь же нелепо, как показались ей самой на бумаге.

— Поднимемся в гостиную, и вы объясните мне, что именно хотите сказать, — предложил он и заставил её отпустить его и встать.

С годами он освободился от стольких слабостей и связанных с ними волнений, что считал себя человеком, до которого уже ничто не может добраться. Он был немолод и слишком хорошо знал, какими неприятностями оборачиваются некоторые поступки, поэтому ловко избегал даже на вид безобидных обстоятельств, способных впоследствии причинить беспокойство. И всё же, следуя за миссис Гарет-Лоулесс и наблюдая, как она, словно наказанный ребёнок, спотыкается на лестнице, он почувствовал, что опасно близок к жалости — чувству, которое не желал испытывать к людям. Эта жалость была чем-то большим, чем возмущение при мысли о том, что столь прекрасное, поверхностное и хрупкое создание угодило под огромные колёса Жизни.

Он знал, о чём намеревался с ней говорить, но совершенно не представлял, в каких обстоятельствах она действительно оказалась. Разумеется, многие догадывались, что её муж жил на пределе средств, привык к долгам и настойчивым требованиям кредиторов. Но когда прелестное существо обхватывает ваши колени и говорит о «голоде» — на этой самой улице в Мейфэре, — невольно задаёшься вопросом, в какую историю попал. Ни сама Пёрышко, ни вообще кто-либо на свете не знал, что у лорда была особая причина как будто допускать её в свой круг, что именно поэтому его со временем стали считать постоянным посетителем узкого дома и что по той же причине он порой наблюдал за хозяйкой с серьёзным интересом, порой с раздражением, а порой с совершенно непроницаемым лицом. Причина эта существовала. Только она и привела его сегодня к её порогу; только она помешала ему с большей решительностью освободиться от нелепых объятий, когда он обнаружил себя в положении сурового родителя из мелодрамы, которому вцепились в колени.

В знакомой обстановке гостиной пепельно-золотистые волосы Пёрышка и воздушное чёрное платье придавали её красоте столь поразительную выразительность, что Кумб откровенно признал про себя: она обладала достоинствами, способными изменить решение большинства мужчин в большинстве обстоятельств.

И сама Пёрышко, увидев его на привычном фоне, услышав его голос, заметив, как он сел в кресло, уловив едва различимый оттенок его костюма и почти незаметный цветной штрих, словно даже не принадлежавший одежде, вспомнила дни, которые теперь казались безвозвратно ушедшими, — и снова заплакала.

Он встретил её слёзы с деликатным отсутствием всякой театральности.

— Не надо, миссис Лоулесс, — сказал он. — Иначе я тоже разрыдаюсь. Я ведь существо чувствительное.

— Ах, называйте меня Пёрышком, а не миссис Лоулесс! — взмолилась она. — Вы ведь иногда называли меня Пёрышком.

— Буду называть и сейчас, если вы перестанете плакать, — ответил он. — Это очаровательное имя.

— Мне кажется, больше никто никогда не назовёт меня так, — содрогнулась она, пытаясь осушить глаза. — Всё кончено!

— Что именно кончено?

— Вот это! — Она безнадёжно обвела взглядом две крошечные комнаты, набитые безделушками и всякой чепухой. — Приёмы, веселье… всё на свете! Сегодня я съела только немного печенья и изюма… А домовладелец собирается выставить меня на улицу.

Поверить в то, что она говорит чистую правду, было почти невозможно — до того нелепо всё звучало. И всё же… Посмотрев на неё секунду, он повторил свой вопрос, заданный внизу:

— Объясните мне, пожалуйста, что именно произошло.

Он сидел неподвижно и слушал, пока она изливала перед ним всё накопившееся. Слушая, он осознавал, что особую жутковатость происходящему придавало простое будничное обстоятельство: они находились в узком доме с кремовым фасадом, между особняком знатной дамы с одной стороны и роскошным жилищем миллионера — с другой.

Не было нужды сгущать краски и придавать рассказу оттенок отчаяния. Любая попытка Пёрышка сделать это только ослабила бы впечатление от неприкрытых фактов. Фактов было вполне достаточно: в своей обыденной неотвратимости они говорили сами за себя. Бледная, охваченная паникой, совершенно утратившая достоинство Пёрышко излагала случившееся с ясностью, которая и без её помощи обладала подлинной драматической силой. И это несмотря на то, что её мысли метались из стороны в сторону и она то и дело приплетала подробности и обрывки событий, не связанные между собой. Уследить за ней мог только ум, способный мгновенно отбирать главное и отбрасывать лишнее. Кумб внимательно наблюдал за ней. За её муками не стояли ни скорбное одиночество молодой вдовы, ни разбитое сердце. И задним планом её страданий, и передним была она сама. Сильное красивое тело, распростёртое на постели в комнате, о которой она вспоминала с ужасом, белое застывшее лицо, прежде привлекательное, а теперь изменившееся так, что она не могла вынести воспоминания о нём, — всё это вызывало в ней жалость лишь постольку, поскольку Роберт невероятным и противоестественным образом подвёл её: умер и оставил одни неоплаченные счета. По мере того как она сообщала всё новые подробности, эта правда делала положение ещё более жалким и безысходно грязным. Счета накапливались с тех пор, как супруги поселились в узком доме; поставщиков водили за нос, обещания подкрепляли ловкими уловками, искусно выдуманными объяснениями и ложью, из-за которых ни муж, ни жена не испытывали угрызений совести, а только смеялись. Кумб видел всю картину целиком и понимал, что сама Пёрышко даже не сознаёт всего, о чём рассказывает. Он представлял, как росло давление кредиторов, как их возмущали разоблачавшиеся хитрости и как постепенно крепла решимость покончить с этим делом единственным возможным способом. Всё дошло до крайности ещё до болезни Роберта. Пёрышко сама слышала о бурных объяснениях и видела письма с угрозами, но не верила, что за ними стоит что-то серьёзное. Раз уж всё так долго сходило с рук, значит, думала она, так будет продолжаться и дальше. Особенно настойчиво угрожали из-за платы за дом и мебели, за которую так и не расплатились. Роберт надеялся, что, возможно, сумеет «кое-что вытянуть из Лодора: вряд ли тому понравится иметь родственника, которого выставили на улицу!»