Глава дома Кумб

Отстранённость, с какой он спросил о новорождённой дочери беспечно-безответственной Пёрышко, вполне соответствовала его отношению к странному происшествию под названием Жизнь — с её Миром, Плотью и Дьяволом. Насколько можно было судить, ничто из этого не производило на него особого впечатления, не тревожило и не вызывало предубеждения. Собственный его опыт был чрезвычайно разнообразен; возможности наслаждаться, предаваться греховным или невинным удовольствиям, пороку в умеренной или неограниченной степени, приобретать необычные познания и пренебрегать скучными запретами были практически безграничны. При таких обстоятельствах потребовалось бы сверхчеловеческое милосердие, чтобы не предположить, что в пору цветущей молодости он воспользовался своими возможностями. Богатства и отсутствия ограничений самих по себе хватило бы, чтобы викторианский ум, воспитанный в духе нонконформизма, увидел в молодом — или уже немолодом — мужчине ужасный образец безнравственности. Но когда к этим соблазнам присоединялись красота и известный блеск ума, они настолько неизбежно сопровождались изысканным распутством, что выводы можно было считать заранее известными.

Тот факт, что в самых разных странах и кругах его с радостью принимали как интересного и желанного, пусть и более или менее возмутительно грешного человека, глава дома Кумб — ещё задолго до того, как действительно возглавил свой род, — воспринимал с отстранённостью, которой научился ещё раньше. Какое, собственно, значение имеет то, что думают о тебе люди? Какое значение имеет то, что ты сам думаешь о себе? И, следовательно, зачем вообще думать? В начале жизненного пути он был блистательно счастливым молодым язычником, исповедовавшим эту простую теорию. Спустя несколько лет счастья в нём поубавилось, но язычником он остался прежним и сохранил теорию, утратившую первоначальный беззаботный восторг и приобретшую скрытую горечь. Он не женился, и для объяснения этого обстоятельства рассказывали бесчисленные истории. Большинство из них были совершенно ложными, и ни одна — вполне правдивой. Когда он перестал быть молодым, его упорное уклонение от брака обсуждали особенно усердно, тем более после смерти отца, когда он занял место главы семейства. Он был достаточно взрослым, богатым и значительным человеком, чтобы женитьба стала почти обязательной. Однако он оставался холостяком. Более того, он, по-видимому, считал своё воздержание исключительно собственным делом.

— Вы и вправду так порочны, как о вас говорят? — однажды спросила его дерзкая молодая женщина. Она принадлежала к тому молодому кругу, который в тот сезон осторожно пробовал дерзость в качестве новой моды.

— Право, не знаю. Это так трудно определить, — ответил он. — Мне было бы легче судить, если бы я точно знал, что такое порочность. Как только выясню, непременно вам сообщу. Как любезно с вашей стороны проявлять интерес.

Он знал, что тридцатью годами раньше юная леди, прослышавшая о его порочности, скорее сгорела бы от стыда, чем позволила себе столь нескромно упомянуть об этом. Зато она могла бы деликатно попытаться оказать первую помощь его исправлению, с милой кротостью заведя разговор о посещении церкви.

Дерзкая молодая женщина посмотрела на него с таким вниманием, что он, разумеется, заметил: ответ лишь усилил её интерес.

— Я никогда не понимаю, что вы хотите сказать, — произнесла она почти с тоской.

— Я тоже, — любезно откликнулся он. — И уверен, что разбираться в этом не стоит. В самом деле, ни один из нас не знает, что имеет в виду. Возможно, я порочен настолько, насколько вообще умею быть порочным. А возможно, у меня есть досадные ограничения. Или их нет.

После смерти отца он стал проводить несколько больше времени в Лондоне и несколько меньше — странствуя по свету. Однако к сорока годам он хорошо знал и дальние, и ближние страны, был близко знаком с их народами. В наиболее своеобразных кварталах большинства больших городов он нашёл бы дорогу даже с завязанными глазами. Он многое видел и многое узнал. Больше всего его занимали стремления и перемены в жизни народов, государственных деятелей, правителей и тех, кем они управляли или кто управлял ими. Его знали при дворах и в столицах; положение позволяло ему с полным удобством оставаться наблюдателем. Внешне он принадлежал к людям, не внушающим собеседникам осторожности, и потому слышал многое, что наводило на размышления, а порой прямо проливало свет на происходящее. Те, кто говорил с ним, не подозревали, что он надолго запоминает услышанное и умеет делать проницательные выводы. Между тем память у него была замечательная: не мешок с беспорядочно сваленными разноцветными лоскутами, а обширное, тщательно устроенное хранилище, где всё было рассортировано, внесено в каталоги и надёжно укрыто от чужих глаз. Он имел также привычку мысленно прослеживать всякий вопрос до его логического завершения. Он хорошо знал людей, которые, нахмурив брови и осторожно занеся руку, обдумывали ходы на великой шахматной доске — карте Европы. Следить за их игрой доставляло ему огромное удовольствие. Благодаря своему положению он был знаком с особами, носившими короны и привыкшими как к чему-то естественному принимать почести, выражаемые обнажёнными головами и преклонёнными коленями. В сорок лет он вспоминал, как впервые поразился нелепости, ненормальности и шаткости оснований, на которых стояли такие особы. Это открытие, почти кощунственное по своей новизне и смелости, пронзило его сознание словно удар молнии. Тогда он заговорил об этом лишь с одним человеком.

— Я не собираюсь высказывать нравственные или этические суждения, — сказал он. — Я только вижу. Всё это — в нынешнем виде — распадётся. Что придёт ему на смену, я совершенно не представляю, и оттого перспектива кажется мне довольно ужасной. Столько веков люди привыкали к старым ориентирам, к прежней пышности и живописности, что невозможно вообразить землю без них. Короли существовали даже на островах каннибалов.

Из него мог бы выйти дальновидный государственный деятель или дипломат, но он был слишком занят Жизнью как развлечением и слишком привык потакать себе, чтобы посвятить себя какой-либо работе. Он охотно признавал перед собой, что человек никчёмный, однако это его не тревожило. Раз уж природа наградила его определённым складом ума, этот ум наблюдал и работал помимо его воли, добавляя существованию остроты и занимательности. Вот и всё.

Нельзя сказать, чтобы с годами его особенно радовало сознание того, что, рассказывая о нём незнакомцу, люди почти неизменно упоминали: он самый безукоризненно одетый мужчина в Лондоне. Скорее ему была неприятна сама эта мысль, хотя он понимал, что утверждение совершенно справедливо. Совершенство его внешнего облика возникло ещё в молодости из тайного чувства уместности и гармонии. Фактура и цвет доставляли ему почти ненормальное наслаждение. Но как мужчина он имел определённые пределы для выражения этого чувства, и потому сосредоточился на совершенстве. Даже в двадцать пять лет его не называли щёголем, и даже в сорок пять никто ещё не намекал на Бо Браммелла, хотя к тому времени и мужчины, и женщины часто описывали друг другу покрой и цвет его одежды, а портные умоляли удостоить их хотя бы крохами своего покровительства в надежде получить право упоминать его среди клиентов. Стоило ему появиться в одежде определённого цвета или покроя, как это немедленно входило в моду: новинку подхватывали, носили, преувеличивали до тех пор, пока её создатель внезапно от неё не отказывался, и она не исчезала в безвестности дешёвых подражаний и дешёвых портновских мастерских. Как только возникало первое преувеличение созданной им гармонии, подлинник больше не появлялся.

У самой Пёрышко был поразительный дар подбирать наряды. Порой этот дар почти достигал уровня настоящего творчества. Её страсть украшать себя выражалась в изобретательных сочетаниях и временами в совершенно неожиданном своеобразии линий. Её стройная светловолосая фигурка и воздушные пепельно-золотые волосы позволяли ей носить маленькие и большие шляпы самых причудливых наклонов и изгибов, самых смелых оттенков — таких, которые не шли другим женщинам, но которые те неизменно пытались копировать, сколь бы плачевными ни были результаты. Из-под мягких опущенных или странно отогнутых полей, безнадёжно уродовавших большинство лиц, её личико выглядывало прелестно и забавно, словно лицо ребёнка на картине, примерившего бабушкин чепец. Всё ложилось на неё или облегало её восхитительными складками, которые при всей своей причудливости никогда не становились нелепыми.

— Мне всё идёт, — говорила она с полной простотой. — Но часто стоит заколоть платье парой булавок, подобрать его тут или там, или чуть примять шляпу, чтобы она сидела криво, и получается ещё лучше. Меня всё время спрашивают, как я это делаю, а я сама не знаю. На прошлой неделе я купила шляпу у Сериз, дважды легонько стукнула по ней кулаком — один раз по тулье, другой по полям, — и она стала чудесной. Горничная одной чрезвычайно важной особы пыталась выведать у моей горничной, где я её купила. Конечно, я запретила говорить.

Она создавала моды, и ей подражали так же, как главе дома Кумб, но её это приводило в восторг, и вся сила серого вещества, помещавшегося в её крохотных мозговых клетках, была сосредоточена на желании изобретать всё новые фантазии и удивлять свой свет.

Не прошло и года после свадьбы, как в сознание Боба Гарета-Лоулесса начал закрадываться страшный вопрос: не окажется ли она со временем невыносимо скучной — особенно если к тому же утратит часть своей красоты? Она без умолку болтала о пустяках и была такой легкомысленной, расточительной дурочкой, одержимой нарядами — нарядами, нарядами, — словно без них нельзя было дышать. Однажды утром он около двух часов наблюдал, как она сидела перед зеркалом и приказывала горничной снова и снова менять причёску: делать нежные пышные завитки и свободные локоны, гладкие мягкие пряди и петли, косы и узлы. Наконец он коротко, неловко рассмеялся и высказал своё мнение — хотя она не поняла, что он высказывает мнение, да и не поняла бы, даже если бы знала.

— Если у тебя есть душа, а я вовсе не уверен, что она у тебя имеется, — сказал он, — она разделена на ателье портнихи, парикмахерскую и шляпную мастерскую. Там навалены груды шляп, платьев и бриллиантовых гребней. Ужасный беспорядок, Пёрышко.

— Надеюсь, там есть ещё обувная и ювелирная лавки, — весело засмеялась она. — И кружевная мастерская. Мне всё это необходимо.

— Это лавка тряпья, — сказал он. — В ней одни шифоновые лоскутки.

— Если я вообще думаю о душах, то представляю их смешными газовыми созданиями, которые плавают, как маленькие воздушные шарики, — беззаботно ответила она.

— А ведь мысль! — отозвался он, рассмеявшись громче. — Твою можно было бы сделать из розового и голубого газа, усыпанного теми блёстками, которые ты называешь пайетками.

Эта фантазия её увлекла.

— Будь у меня такая душа, — сказала она с довольным, вдохновенным видом, — она бы прелестно смотрелась, паря над моим плечом. Или даже над шляпкой. Или по вечерам над волосами, прикреплённая тоненькой сверкающей цепочкой с бриллиантовой булавкой, и с чудесными маленькими розовыми и голубыми ленточками. С истинно гениальным чутьём она тотчас отвела этой идее надлежащее место в устройстве своей вселенной. Роберт рассмеялся ещё громче.

— Не смеши меня, — сказала она, подняв руку. — Мне сейчас укладывают волосы к тому бледному мышиному платью, такому строгому, почти квакерскому, с маленьким старомодным чепчиком. Я хочу и лицо под него настроить. Нужно выглядеть милой и скромной. В таком платье и шляпке нельзя по-настоящему смеяться. Можно только улыбаться.

Несколькими месяцами раньше Бобу трудно было бы поверить, что она говорит это без малейшего юмора, но теперь он понимал, что дело именно так и обстоит. У него самого было некоторое чувство юмора, и одна из причин смутного опасения, что жена станет ему скучна, заключалась в том, что у неё этого чувства не было вовсе.

Именно на садовом приёме, куда она явилась в тонком мышином платье квакерского вида и маленьком чепчике, глава дома Кумб впервые увидел её. Приём устраивал модный художник, живший в Хэмпстеде, где у него был сад и несколько прекрасных старых деревьев. Пёрышко намеренно выбрала этот нежный, приглушённый тон. Все остальные женщины были в голубом, розовом, жёлтом, белом или в цветочных узорах, а она в своей прохладной дымчатой ткани необычного оттенка изысканно выделялась среди них. На других головах красовались широкие, изогнутые или обвислые шляпы, а она напоминала маленькую монахиню или воображаемый портрет очаровательной юной прабабушки. Ни одна женщина на изумрудной лужайке или под раскидистыми деревьями не привлекала внимания так, как она.

Когда взгляд Кумба впервые упал на неё, он беседовал с группой гостей и внезапно умолк. Один человек, стоявший совсем рядом, впоследствии рассказывал, что на секунду-другую Кумб побледнел — почти как человек, увидевший нечто пугающее.

— Кто это под медным буком, с кем разговаривает Харлоу? — спросил он.

Пёрышко действительно слушала с кротким видом, опустив веки ровно настолько, насколько это гармонировало с ангельским маленьким чепчиком.

— Это миссис Роберт Гарет-Лоулесс. Мы зовём её Пёрышко, — ответили ему. — Видали ли вы когда-нибудь что-нибудь хитроумнее этого неожиданного дымчатого платья? Будь оно огненного цвета, его заметили бы не так быстро.

— И смотрели бы на него не так долго, — сказал Кумб. — Тут невольно рискуешь уставиться. А эта шляпка — или чепчик — с торчащими полями, завязанная под розовым ушком атласным бантом, который придерживает бледный бутон! Не избавит ли меня кто-нибудь от неприличного разглядывания, подведя к ней? Если я буду с ней разговаривать, это уже не будет разглядыванием. Прошу вас.

Когда его повели через лужайку и он приблизился к медному буку, бледность снова проступила на его лице. Он всё ещё был довольно бледен, когда Пёрышко подняла на него глаза. Природа придала её глазам такой разрез, что, поднимая их, она казалась ангелом. Бывают глаза именно такой формы. Но не прошло и пятнадцати минут разговора, как он понял, что больше нет никакой действительной причины бледнеть при виде этой женщины. Поначалу ему показалось, что такая причина существует. С безошибочным чутьём, всегда помогавшим ей определять, что к чему подходит, она ещё до истечения этих пятнадцати минут — едва цвет успел вернуться к его лицу — принялась рассказывать, как её муж представлял себе её душу: воздушным шариком из розового и голубого газа, усыпанным пайетками. А также о собственной задумке носить этот шарик над плечом или волосами, подвесив на лёгкой сверкающей цепочке, с нежными развевающимися ленточками. Его смех очень её обрадовал, хотя показался ей несколько надтреснутым и резким. Она знала, что перед ней важная особа, а когда люди смеялись, она всегда считала, что имела успех.

— Восхитительно! — сказал он. — Отныне я никогда не смогу представить вас без этого украшения. Но разве не придётся иногда менять его цвет?

— О да! Чтобы подходил к платью, — серьёзно ответила она. — Не могу же я надеть розово-голубой шарик с этим... — Она взглянула на свою дымчатую мышиную ткань. — Или пайетки.

— О нет, только не пайетки, — почти серьёзно согласился он; резкий смех уже стих.

— Невозможно сразу представить себе точный оттенок. Нужно подумать, — размышляла она. — Может быть, что-нибудь туманное, тускло-голубоватое, как край дождевой тучи, почти вовсе без цвета.

На миг её взгляд затуманился мягкой грустью, словно она всматривалась в сон. Он пристально наблюдал за ней. Так могла бы выглядеть женщина, подобная ангелу, когда спрашивала бы себя, о чём её чистая душа смеет молиться. Потом он снова рассмеялся, и Пёрышко рассмеялась вместе с ним.

В её голове уже торопливо сменяли друг друга весьма практические мысли. Для них было бы лучше всего, если бы она ему действительно понравилась. У Боба возникали всевозможные неприятности с кредиторами. Счета присылали снова и снова, письма становились всё менее любезными. Портниха и модистка позволяли себе самые грубые намёки, которые, собственно, уже трудно было назвать намёками. Она едва осмеливалась заговорить с их нарядным молодым лакеем, зная, что тот согласился служить в их узком домике лишь потому, что ему обещали возможность сделать следующий шаг в карьере. Она не знала, что в агентстве положение обрисовали так:

— Пара красивая, и он племянник лорда Лодора. Они непременно захотят пожить в своё удовольствие, а к ним будут ездить модные люди, потому что она так хорошенька. Продержатся, может быть, два-три года, а ты станешь открывать двери таким гостям, которые запомнят ладного молодого человека, если он покажет, что знает своё дело лучше обычного.

Чем больше мужчин положения главы дома Кумб будет посещать их тесный домик, тем вероятнее, что хозяев станут чаще приглашать в хорошие дома и продолжат давать им в кредит, — это Пёрышко понимала. Кроме того, простодушно рассуждала она, если он богат, то, несомненно, одолжит Бобу денег. Она уже знала, что некоторые мужчины, которым она нравилась, поступали именно так. Её это ничуть не смущало. Деньги ведь необходимы.

Так началось знакомство, вызвавшее множество споров за чайными чашками, на званых обедах, в будуарах и даже по углам пёстрой маленькой гостиной самой Пёрышко. Спорили о том, насколько сильно Кумб ею заинтересован. Степень его интереса к любой женщине всегда возбуждала любопытство — особенно у самой женщины, и притом втайне. Случайные и поверхностные наблюдатели говорили, что он совершенно увлечён ею, если только человек его склада вообще способен увлечься. Люди более вдумчивые утверждали, что для человека его склада это невозможно и что, если Пёрышко чем-то его привлекает, причина особенная, понятная лишь ему самому; объяснить её мог бы только он — но не станет.

Оставался, однако, несомненный факт: он находил возможность видеться с нею очень часто. Можно было даже сказать, что он словно следовал за ней по пятам. И не один из вдумчивых наблюдателей замечал, как он иногда стоял чуть поодаль и смотрел на неё — наблюдал с выражением, в котором одинаково явственно читались глубокая задумчивость и твёрдое намерение ничем не выдать своих размышлений. Но в обращении с ней не было и тени глубокомыслия. Он разговаривал о том, о чём ей нравилось говорить больше всего: о ней самой, её успехах и нарядах, имевших ещё больший успех, чем всё остальное. Он бывал на небольших, но чрезвычайно оживлённых обедах Гаретов-Лоулессов и, хотя слыл человеком, уже не любящим танцевать, время от времени танцевал с ней на балах.

У самой Пёрышко не было ни малейших сомнений на его счёт. Она была совершенно уверена, что он влюблён в неё. Её представление об этом всеобщем чувстве сводилось к нарядам, близости и красоте, а ещё к тому, что, если проявить немного ума, благодаря любви можно получить желаемое. Её собственная всепоглощающая любовь к Бобу и его любовь к ней обеспечили ей жизнь в Лондоне со всеми её развлечениями. Когда она говорила мужу об этом желанном завоевании, её откровенность была лёгкой и дружеской.

— Разумеется, теперь ты сможешь брать в долг у его портного: вы ведь так хорошо знакомы, — сказала она. — Когда на прошлой неделе я уговорила его пойти со мной к мадам Элен, она была сама любезность. Он помог мне выбрать шесть платьев, и, кажется, она позволила бы выбрать ещё шесть.

— Она думает, что он за них заплатит? — спросил Боб.

— Неважно, что она думает, — очень мило рассмеялась Пёрышко.

— Неважно?

— Ни капельки. Платья-то у меня будут. Что с тобой, Роб? Ты весь красный и сердитый.

— У меня уже три дня болит голова, — ответил он. — Мне жарко, я раздражён. И многое из того, что ты говоришь, мне совсем не нравится, Пёрышко.

— Не глупи, — возразила она. — Мне тоже многое не нравится из того, что ты говоришь. Да и делаешь, если уж на то пошло.

Роберт Гарет-Лоулесс, сидевший на стуле в её туалетной комнате, тихо хмыкнул, потирая покрасневший, пылающий лоб.

— Есть же... какой-то предел, — заметил он. Немного помедлив, угрюмо добавил: — Тому, что человек... говорит.

— Совсем как Алиса, — невозмутимо ответила она. — Она всегда со мной ссорилась из-за того, что я что-нибудь говорила. А мне кажется, одна из причин, по которым меня любят, состоит в том, что я смешу людей своими словами. Лорд Кумб смеётся. Очень полезное знакомство, — практично добавила она. — Он почему-то имеет вес. Помнишь, ещё до знакомства с ним, когда он долго был за границей, люди то и дело упоминали его, словно не могли не вспоминать, какой он человек? Я уже много о нём знала: о его уме, манерах, о том, как он держит женщин на расстоянии, не обижая их, о том, что он говорит насчёт королевских особ и аристократии, выходящей из моды. И об одежде. Я обожаю его одежду. И убеждена, что он обожает мою.

В самом деле, она заметила его одежду ещё тогда, когда он шёл через лужайку к её месту под медным буком. Она увидела, что его стройная, тонкая фигура одета с неподражаемым совершенством, являя взору ту окончательную безупречность линии, при которой всякие замечания излишни. Он не просто носил вещи — они выражали тонкости его ума. Пёрышко же знала, что сама именно носит одежду, как бы прекрасно она ни выглядела в ней.

— Он мне нравится, — продолжала она. — Я ничего не знаю о политических партиях и положении в Европе, поэтому не понимаю его слов, которые все считают такими блестящими, но он мне нравится. На самом деле он не так стар, как мне показалось в первый день. Тогда у него был какой-то измученный вид, особенно возле рта и глаз. Казалось, душа из розового и голубого газа, с блёстками и маленькими развевающимися ленточками, принесла бы ему облегчение.

К тому времени Робин исполнился год. Она неуверенно ковыляла по мрачной маленькой дневной детской, где проходила вся её жизнь, кроме тех случаев, когда няня, сразу влюбившаяся в нарядного молодого лакея, относила её вниз, в кухню и комнату для прислуги в подвальном этаже. Там пахло землёй и водилось множество тараканов. Название «комната для прислуги» было дано этому помещению в каталоге модного агентства, сдававшего дом; в действительности оно было таким же тесным и грязным, как две детские наверху.

На следующий день после полудня Роберт Гарет-Лоулесс, пошатываясь, вошёл в гостиную жены и рухнул на диван. Он тяжело дышал и смотрел на неё.

— Пёрышко! — выдохнул он. — Не знаю, что со мной. Кажется, я... ужасно болен! Всё плывёт перед глазами. Не могу думать.

Он беспомощно завалился набок, на подушки, так что Пёрышко бросилась к нему.

— Не надо, Роб, не надо! — воскликнула она с неподдельной мукой. — Лорд Кумб ведёт нас в оперу, а потом на ужин. Я собиралась надеть... — Она осеклась, принялась трясти его и пыталась приподнять ему голову. — О, постарайся сесть! — жалобно умоляла она. — Ну постарайся. Только не сдавайся до вечера. Но ей не удалось ни усадить его, ни заставить услышать её слова. Он тяжело лежал, раскрыв рот, с хриплым дыханием, совершенно без сознания.

Именно в эту минуту, когда она стояла над диваном, ломая руки, доложили о приходе главы дома Кумб. Он подошёл к ней и посмотрел на Гарета-Лоулесса.

— Вы послали за врачом? — спросил он.

— С ним это... только что случилось! — воскликнула она. — Я этого не вынесу. Вы говорили, что принц будет на ужине после оперы, и...

— Вы всё ещё собирались ехать? — тихо спросил он.

— Конечно, придётся вызвать сиделку... — начала она. Он даже позволил себе прервать её.

— Вам лучше не ехать, если позволите мне это сказать, — предложил он.

— Не ехать? Совсем не ехать? — простонала она.

— Совсем не ехать, — ответил он. В его тоне не было ни малейшего ободрения, и Пёрышко опустилась на стул и разрыдалась.

Не прошло и двух недель, как Роберт умер, оставив её прекрасной, без гроша вдовой с ребёнком на руках.

Глава III

Двумя или тремя десятилетиями раньше все, вероятно, сошлись бы на том, что положение «бедняжки миссис Гарет-Лоулесс» поистине жалкое. Знакомые сочувственно обсуждали бы её беспомощность и полное отсутствие средств. Такая хорошенькая, такая молодая, мать прелестной маленькой девочки — и осталась без дохода! Как печально! Что же ей теперь делать? Избранные дамы навещали бы её и, сидя в затемнённой гостиной, горячо убеждали уповать на Создателя, а для чтения советовали Священное Писание. Некоторые из них — редкие и необычные души даже для своего времени — действительно понимали бы смысл своих слов и говорили бы искренне, хотя выразить свои чувства пока умели лишь посредством привычных благочестивых формул. Остальные повторяли бы те же выражения просто потому, что готовая формула удобна, безопасна и всегда производит достойное впечатление.

Но в ближайшем окружении Пёрышка множество приглашений, лихорадочная погоня за удовольствиями и успехом, тревоги, мелкие и крупные страхи и бешеная круговерть дней не оставляли времени на созерцание чужих несчастий. Крошечный домик, на лестнице которого, тесно прижатой к стене, даже одинокий посетитель чувствовал себя так, словно создаёт давку, внезапно перестал быть местом весёлых вечеринок — столь же шумных и увлекательных, сколь и соответствующих последней моде. Здесь говорили, делали и носили всё самое дерзкое, о чём судачил Лондон. Здесь испытывали новые светские забавы — танцы и песни, поначалу казавшиеся почти скандальными, но постепенно входившие во всеобщее употребление. Здесь всегда много смеялись, болтали вздор, перебрасывались остротами и модными словечками. А Пёрышко порхала между гостями и говорила восхитительно глупые вещи, вызывавшие взрывы хохота. Подобное место не могло вдруг сделаться обителью скорби. Казалось почти неприличным, что Роберт Гарет-Лоулесс притащил к ним Смерть во всей её неприкрытой наготе: умер в постели одной из маленьких спален, был уложен в гроб, который спустили по лестнице, царапая стену, а затем увезли на катафалке. Никто не мог вынести даже мысли об этом.