Глава дома Кумб

Шотландские владения (Бремарни) олицетворяют здоровье, силу, первозданную красоту и духовную свободу.

Образы диких вересковых пустошей (moors), холмов, где обитают олени, чистого воздуха и стремительных горных рек зеркально отражают характер Донала Мьюира — его физическое совершенство, жизнелюбие и независимость. Шотландская природа у Бернетт — это среда, где человек формируется сильным, гармоничным и неиспорченным лицемерной светской моралью.

Главная антитеза романа

Через язык и природу Бернетт выстраивает центральный конфликт произведения: искусственному, душному и фальшивому миру лондонских гостиных противостоит живой, естественный язык чувств и исцеляющая сила природы, способная вернуть надломленным или забытым детям (таким как Робин) радость бытия и веру в человека.

Детали быта

В романе Фрэнсис Ходжсон Бернетт «Глава дома Кумб» (The Head of the House of Coombe, 1922) детали быта играют важнейшую роль. Они не просто создают достоверный исторический фон поздней эдвардианской эпохи перед Первой мировой войной, но и служат ярким социальным маркером, обнажая пропасть между роскошным фасадом высшего света и нищетой за фасадом, а также между миром взрослых и одиноким существованием детей.

Ниже подробно рассмотрены ключевые детали быта, описанные в романе:

1. Быт лондонского высшего света (Майфэр и светские особняки)

«Узкий домик» (Slice of a House): Быт Фитер разворачивается в крошечном, узком особняке на фешенебельной улице Майфэр, который описывается как «кричащая маленькая конура», зажатая между двумя величественными зданиями (домом южноафриканского миллионера и особняком титулованной особы). Этот быт держится исключительно на видимости статуса и астрономической квартплате, выплачиваемой с огромным трудом.

Светские атрибуты и эстетика: В быт высшего общества органично вплетены дорогие детали: изысканные туалеты мадам Элен, шляпки и наряды самой Фитер (например, платья из черного шифона и дорогие ткани), оформление оконных ящиков живыми цветами силами флориста, а также крошечные элегантные экипажи (brougham), к которым подают лакеев в ливреях.

Чаепития и светские визиты: Чашка чая в изысканной гостиной, вышивание на кусочках шелка или марли, легкие закуски и светские беседы за чашкой чая составляют основу повседневного досуга взрослых персонажей.

2. Изоляция и спартанский быт детской (The Nursery)

Верхний этаж (The Day Nursery и The Night Nursery): Быт маленькой Робин разительно отличается от того, что происходит внизу. Ее мир — это две убогие, серые и неприглядные комнаты на самом верхнем этаже, куда годами проникает лишь лондонская копоть и туман.

Аскетизм и отсутствие игрушек: В детской Робин нет ни игрушек, ни книг. Ее быт сведен к строгому механическому уходу: вовремя поесть (включая пресловутое сгущенное молоко), одеться в аккуратное, но казенное платьице и ждать няню.

Воспитание через страх и молчание: Быт под руководством няни Эндрюс построен на жесткой дисциплине, где главным правилом для ребенка является «не шуметь» и не привлекать к себе внимания, чтобы не тревожить взрослых. Телесное наказание (щипки) используется как бытовой метод подавления детского плача.

3. Быт прислуги («Внизу», или Цокольный этаж)

Кухня и служебные помещения: Значительная часть закулисной жизни дома проходит в цокольном этаже и на кухне, где правят кухарка (миссис Блейн), лакей (Дженнингс) и горничная (Джейн).

Бытовые привычки прислуги: Их повседневность завязана на обсуждении хозяев за приготовлением еды (например, запеканием булочек в духовке), чтении романов («Секрет леди Одели»), а также на обсуждении жалования, чаевых и строгой экономии или, наоборот, расточительности хозяев. Быт прислуги подчеркивает прагматичный и циничный дух эпохи, где каждый преследует свою выгоду.

4. Шотландский быт и аристократические традиции

Поместье Бремарни (Braemarnie): Быт в шотландском имении Хелен Мьюир и ее сына Донала кардинально отличается от лондонской суеты. Он тесно связан с природой, активным движением на свежем воздухе, прогулками по вересковым пустошам (moors), общением с местными жителями и традиционным укладом старинного шотландского дома. Здесь царит атмосфера простора, здоровья, физической активности (катание на шетландских пони, шотландские килты и береты с орлиным пером).

5. Провинциальный быт острова Джерси

Жизнь семьи сельского врача: Прошлое Фитер на острове Джерси прописано через детали стесненного провинциального быта: нехватка денег в семье сельского доктора, старый дом, где воспитывалось множество детей, необходимость рано «выставлять девушек на рынок» ради удачного замужества, поскольку их содержание в тягость семье.

6. Финансовый быт и долговая культура эдвардианской эпохи

Культура долгов и маскировки: Особенностью быта обедневшей аристократии и «светских паразитов» в романе является постоянное лавирование между кредиторами. Жизнь в долг, уговоры лавочников, сокрытие неоплаченных счетов, игра в «благополучие» при пустых карманах и страх перед внезапным визитом судебных приставов или агентов по аренде — реалии, из которых складывается изнанка блестящей лондонской жизни Фитер.

Глава I

История событий, о которых пойдёт речь, началась много лет назад — по крайней мере, теперь так кажется. Во всяком случае, началась она за много лет до того, как мир, содрогаясь и раскачиваясь, стал в коротких промежутках между потрясениями обнаруживать поразительные возможности нового расположения частиц своего калейдоскопа, чтобы тотчас же перемешать их снова, и снова, и ещё раз, пока вера в неизменность какого бы то ни было порядка не исчезла, а обитатели земли не замерли в беспомощном ожидании, глядя на меняющиеся звёзды и краски в состоянии полного душевного смятения.

Первые события этой истории относятся к поре, когда у людей ещё были основания верить в постоянство вещей. Многие из них — кто по простодушию, кто по врождённой глупости — прониклись необычайной уверенностью в значительности и прочности своего имущества, желаний, честолюбивых замыслов и убеждений.

Лондон в те времена, подобно другим великим столицам, считал себя чем-то окончательно сложившимся, хотя и гордился тем, что стал гораздо подвижнее и восприимчивее к переменам, чем полвека назад. Говоря о себе, он по крайней мере опирался на устойчивые обычаи, обстоятельства и связанные с ними общепризнанные факты, порождавшие остроумные — или вовсе не остроумные — шутки.

Одна из часто повторявшихся шуток гласила, что в Лондоне можно жить хоть под зонтиком — лишь бы зонтик стоял в надлежащем квартале и на надлежащей стороне улицы. Именно этим правилом объяснялось, почему некая девочка в течение первых шести лет жизни проводила иные дни у окна маленькой, унылой комнаты на верхнем этаже узкого, словно отрезанного от соседних домов жилища на тесной, но чрезвычайно модной лондонской улице. Она смотрела, как в тусклой дневной серости проезжают автомобили и экипажи, проходят люди.

Комнату возвысили над её истинным положением, назвав «Дневной детской», а другое, столь же мрачное и неприветливое помещение именовалось «Ночной детской». Узкую часть дома занимала хорошенькая миссис Гарет-Лоулесс, с явной неохотой выплачивавшая непомерную аренду — по-видимому, не без помощи тех самых «воронов», которые, как принято надеяться, приносят пропитание истинно достойным. Непомерной плата казалась лишь тому, кто трезво сопоставлял её с самим домом: пёстрой, претенциозной конуркой, втиснутой между двумя сравнительно величественными особняками. С одной стороны жил баснословно богатый южноафриканский миллионер, с другой — особа с баснословно высоким титулом; вместе эти обстоятельства вполне оправдывали баснословную арендную плату.

Надо сказать, миссис Гарет-Лоулесс принадлежала к породе людей, которым необходимо жить на правильной стороне улицы, иначе они обратятся в ничто, — тем более что природа, казалось, с самого начала создала её настолько близкой к ничтожеству, насколько вообще может быть близко к нему существо из плоти и крови. Столь воздушным и невесомым было её стройное белокурое обличье и столь неуловимо прозрачными представлялись человеческому восприятию её ум и характер, что друзья — и враги, каких могла иметь столь незначительная особа, — ласково прозвали её «Пёрышком». Её настоящее имя, Амабель, и вполовину не было так очаровательно и причудливо уместно. Она обожала прозвище «Пёрышко», а поскольку в удивительном, хотя и забавном кругу её знакомых было принято давать друг другу фантастические прозвища по названиям птиц, зверей, рыб и даже неодушевлённых предметов, она и порхала по своей странной жизни под именем «Пёрышко». Так случилось, что именно она была матерью девочки, которая часто глядела из окна мрачной, неуютной Дневной детской. Девочка была ещё слишком мала, чтобы ясно осознать смутное, беспорядочное чувство, временами бушевавшее в ней, от которого маленькое тело становилось горячим и беспокойным. Но в основе этого чувства лежало нечто очень похожее на настоящую ненависть к одному человеку, который, несомненно, ничего намеренно не сделал, чтобы заслужить её отвращение.

Когда она вышла замуж за Роберта Гарета-Лоулесса, красивого молодого человека, дурного скорее по безответственности, чем по сознательному выбору, никто ещё не называл её восхитительным именем «Пёрышко». Тогда она была Амабель Даррел, самой прелестной девушкой в прелестном уголке острова Джерси. Её отец, сельский врач, произвёл на свет многочисленное семейство очаровательных созданий и растил их на удручающе скудные доходы своей совершенно неудачной практики. Хорошеньких дочерей следует пристраивать пораньше, пока их рыночная стоимость не упала. Поэтому появление молодого человека хорошего происхождения, пусть и без заметных средств, подобно парусу на горизонте: его естественно приветствуют в надежде, что судно, которому он принадлежит, сможет увезти хотя бы часть груза, который измученная спина с радостью переложила бы на чужие плечи. Отец шести прелестных дочерей ещё может считать их капиталом, если у него есть деньги, положение, щедрая родня либо энергия и неистощимый изобретательный ум. Но усталому человеку, не слишком умному и ничем не выдающемуся, который вырастил своё потомство на одном из Нормандских островов и во всех затруднениях мог рассчитывать лишь на поблёкшую, глуповатую, непривлекательную жену, разумнее предоставить безнадёжное положение случаю и удаче. Иногда удача приходит сама, но почти всегда — нет.

«Пёрышко», бывшая тогда ещё Амабель, сочла Роберта Гарета-Лоулесса невероятной удачей. Он совершенно случайно появился в её летней жизни: яхта его приятеля, на которой он путешествовал, зашла в гавань пополнить припасы. Девушка, похожая на Ариэль, в тонком белом платье, с большими васильковыми глазами, устремлёнными на вас из-под трепещущих полей шляпы, едва ли станет возражать против того, чтобы самой показать дорогу, о которой вы её спросили. И вот уже положено превосходное начало знакомству.

В ночь после встречи с Гаретом-Лоулессом на дорожке, по краям которой густо росли колокольчики, Амабель и её сестра Алиса тесно прижались друг к другу в постели и, едва переводя дыхание, шёпотом обсуждали возможности, которые — если будет на то Божья воля — могло открыть дальнейшее знакомство с мистером Гаретом-Лоулессом. Обе были возбуждены и тревожно нетерпеливы, но они были молоды — молоды даже в своём нетерпении, — и Амабель не могла нарадоваться его красоте.

— Он такой красивый, Алиса, — шептала она, обнимая сестру не от нежности, а от восторга. — Ему никак не больше двадцати шести или двадцати семи. И я уверена, что понравилась ему. Ты ведь знаешь, как мужчины иногда смотрят на тебя? Это заметно даже здесь, где встречаются одни младшие священники да всякие такие люди. У него карие глаза — словно тёмная, сверкающая вода в глубоких заводях. Ах, Алиса, если бы он только…

Алиса, пожалуй, не разделяла восторга сестры. Амабель увидела молодого человека первой, а в доме Даррелов существовало нечто вроде неписаного, далеко не всегда соблюдавшегося правила, непрочно основанного на поговорке «Кто первый пришёл, того и очередь». В самом начале знакомства ещё можно было как бы сказать остальным: «Руки прочь!» Но ненадолго.

— Неважно, насколько они хорошенькие: мужчины редко делают предложение, — проворчала Алиса. — И у него, может быть, ни гроша за душой.

— Алиса, — почти мучительно прошептала Амабель, — мне было бы совершенно всё равно, есть ли у него хоть грош, — лишь бы он сделал предложение! Разве у меня есть хоть грош? Или у тебя? Или хоть у кого-нибудь, кто сюда приезжает? Он живёт в Лондоне. Он увёз бы меня отсюда. Жить даже на задворках Лондона было бы раем! И нужно уехать как можно скорее. Непременно! И ах! — Она снова обняла сестру, но на этот раз объятие сопровождалось дрожью. — Подумай, на что пришлось пойти Дорис Хармер! Вспомни его толстую красную старую шею, его ужасную тучность! И как он дышал носом! Дорис говорила, что поначалу ей становилось дурно от одного взгляда на него.

— Она привыкла, — шепнула Алиса. — Теперь сама почти такая же толстая. Зато вся увешана жемчугом и прочими драгоценностями.

— А мне не пришлось бы ни к чему привыкать, — сказала Амабель, — если бы этот сделал предложение. Я могла бы влюбиться в него за одну минуту.

— Ты слышала, что сказал папа? — Алиса произнесла эти слова медленно и неохотно. Ей совсем не хотелось сообщать подробность, которая ещё ярче освещала и без того раздражающе блестящие перспективы сестры. И всё же она не смогла устоять перед возбуждением. — Нет, не слышала. Тебя тогда не было в комнате.

— О чём? О нём? Надеюсь, ничего ужасного? Да и что ужасного может быть?

— Он сказал, — протянула Алиса с оттенком девичьего злорадного равнодушия, — что, если он принадлежит к бедной ветви Гаретов-Лоулессов, у него почти нет надежды унаследовать титул. Его дяде, лорду Лодору, всего сорок пять, и у него четверо великолепных здоровых сыновей — настоящие маленькие великаны.

— Ах, я и не знала, что в семье есть титул! Как чудесно! — восторженно воскликнула Амабель. Затем, предавшись на несколько мгновений невинным девичьим размышлениям, она с нежной надеждой прошептала из-под простыни: — Дети ведь так часто болеют скарлатиной или дифтерией. И, знаешь, говорят, что самые крепкие умирают от них чаще слабеньких. Викарий из Шина потерял четверых за одну неделю. А потом умер и сам. Доктор сказал, что дифтерия его не убила бы, если бы не потрясение.

Алиса, у которой ума было на чайную ложечку больше, чем у сестры, разразилась таким хихиканьем, что ей пришлось заткнуть рот простынёй.

— Ах, Амабель! — булькала она сквозь смех. — Какая же ты ослица! Ты способна ляпнуть такое даже при посторонних. Представь, если бы он услышал!

— А почему его это должно волновать? — простодушно спросила Амабель. — Человек ведь не может запретить себе думать. Если бы это случилось, он стал бы графом Лодором и…

Она вновь погрузилась в сладостные размышления, пока Алиса ещё немного хихикала. Потом и та замолчала и задумалась. В конце концов, может быть… Надо же смотреть на вещи практически. Мысли её приняли такое направление, что, когда Амабель нарушила тишину дрожащим шёпотом, исполненным кроткого благоговения, Алисе уже было не до смеха.

— Алиса, как ты думаешь, молитва действительно помогает?

— Я молилась о разном, но никогда ничего не получала, — ответила Алиса. — Но ты ведь помнишь, что викарий говорил в воскресной проповеди: «Просите, и дано будет вам».

— Может быть, ты молилась не с тем душевным настроем, — с истинным благочестием предположила Амабель. — А что, если мы… если мы попробуем? Давай встанем с постели и преклоним колени.

— Сама вставай и преклоняй колени, — без всякого сочувствия ответила Алиса. — Ты ради меня и пальцем не пошевелила бы.

Амабель села на край кровати. В слабом лунном свете, в белой ночной рубашке она казалась почти ангелом. В руке она держала конец длинной мягкой светлой косы, спускавшейся через плечо, а глаза её были полны упрёка.

— Мне кажется, тебе следовало бы проявить хоть немного участия, — жалобно сказала она. — Ведь если бы меня здесь не было, у тебя и у остальных стало бы больше шансов.

— Вот и подожду, пока тебя здесь не будет, — невозмутимо ответила Алиса.

Но Амабель чувствовала, что в данном случае ждать нельзя. Яхта, которая «зашла» в гавань, могла очень скоро «выйти» обратно. Она опустилась на колени, сложила тонкие юные руки и склонила на них лоб. По существу, она умоляла Божественную Премудрость направить мистера Роберта Гарета-Лоулесса на столь желанный путь. Она также дала всевозможные обещания, ибо нет ничего легче, чем обещать. Под конец она с мягким пылом попросила, чтобы, если молитва будет услышана, «что-нибудь случилось» и она могла стать графиней Лодор. Невозможно было выразить такую просьбу с большей осторожностью и деликатностью.

Поднявшись с колен, она почувствовала себя необыкновенно возвышенной и даже чуточку святой. Алиса уже крепко спала, и Амабель нежно вздохнула, укладываясь рядом с ней. Едва её прелестная головка коснулась подушки, как глаза закрылись. Она тоже заснула и в слабом лунном свете, с длинной мягкой косой на плече, выглядела ещё более ангельской, чем прежде.

Было ли это следствием трогательного обращения к Престолу Благодати или нет, но Роберт Гарет-Лоулесс действительно сделал предложение. Через три месяца в старинной деревенской церкви состоялась свадьба, и пять похожих на цветы подружек невесты последовали за самой невестой-цветком к алтарю, а позднее в тот же день — на станцию, откуда мистер и миссис Роберт Гарет-Лоулесс отправились в Лондон. Возможно, Алиса и Олив тоже преклонили колени у своих белых кроватей в ночь после свадьбы: ведь в тот счастливый день двое друзей жениха, один из которых владел яхтой, решили снова приехать туда, где обитали самые нимфоподобные создания, каких им доводилось видеть. Какие нежные маленькие светловолосые головки, какие прелестные вздёрнутые носики и стройные белые шеи, какой поток весёлой болтовни и милого вздора! Если у мужчины достаточно собственного состояния, почему бы не взять в жёны самую хорошенькую девушку, какую он встретит? Так Алису и Олив тоже увезли прочь. Бедные мистер и миссис Даррел вздохнули с облегчением, а в некогда переполненном доме, где теперь появились свободные комнаты, прибавилось и возможностей, и оснований для светлых надежд.

Некоторая рассеянность со стороны Провидения, несомненно, была причиной того, что с семьёй лорда Лодора так ничего и не «случилось». Напротив, четверо его сыновей-великанов росли на удивление крепкими, а спустя несколько месяцев после свадьбы Гаретов-Лоулессов леди Лодор, словно несколько перестаравшись, подарила мужу ещё и близнецов-мальчиков. Они оказались такими богатырями, что долгие годы их в шутку называли «двумя Геркулесами».

К тому времени Амабель уже превратилась в «Пёрышко» и, несмотря на изобретательную, тщательно продуманную Робертом систему жизни буквально без всяких средств, успела убедиться, что «жизнь на задворках Лондона» отнюдь не усыпана розами. Ведь и задворки непременно должны были находиться «на правильной улице», а вся обстановка — хотя бы казаться принадлежащей к миру беспечной светской лёгкости. Поэтому долги не кончались, от кредиторов приходилось прятаться, а притворяться и лгать — ловко и с весёлым видом. Порой положение становилось настолько отчаянным, что приходилось пропускать важнейшие встречи, и для сочинения правдоподобных оправданий требовалась настоящая гениальность. Узкий домик между двумя большими особняками был безрассудной затеей медового месяца, но после года изящных маленьких обедов у себя и поездок на роскошные большие обеды к другим в щегольском, хотя и небольшом бруэме (бруэм, от англ. Brougham — это тип закрытого пассажирского экипажа) положение супругов стало напоминать попытку удержать равновесие на острие меча.

Тогда родилась Робин. Разумеется, она была незваной гостьей и настоящим бедствием. Никто и на мгновение не предполагал её появления. Когда Пёрышко впервые объявила, что, вероятно, станет матерью, она проплакала целую неделю. Потом, однако, сумела забыть о грядущей неприятности, продолжала бывать на вечерах и танцевать до самого последнего срока, сохраняя неизменный успех: её красота была восхитительна, а прозрачность ума нисколько не утомляла поклонников обоего пола.

Мысль о том, что Пёрышко стало матерью, породила немало легковесных острот, когда нянька принесла вниз Робин, похожую на свёрток кружев, чтобы показать гостям в тесной, пёстрой гостиной маленького дома на улице в Мэйфэре.

Первый вопрос о ребёнке задал глава дома Кумб.

— Что вы собираетесь с ней делать? — спросил он с отстранённым видом.

Даже столь часто упоминаемый «ещё не рождённый младенец» не мог бы смотреть невиннее, чем прелестное Пёрышко. Её васильковые глаза были столь же свободны от мыслей и намерений, как чистая родниковая вода в самый ясный день.

Её звонкий смех тоже был чист — восхитительно чист.

— Делать? — повторила она. — А что вообще «делают» с младенцами? Полагаю, нянька знает. Я не знаю. Ни за что на свете не стала бы её трогать. Она меня пугает.

Она чуть приблизилась и наклонилась посмотреть на ребёнка.

— Я буду звать её Робин, — сказала она. — На самом деле её зовут Роберта, ведь Робертом девочку не назовёшь. Люди станут оборачиваться, услышав, что девушку зовут Робин. К тому же у неё глаза как у малиновки. Хотела бы я, чтобы она открыла их и вы сами увидели.

И по случайности именно в эту минуту девочка медленно открыла глаза. Они были тёмно-карими, влажно блестящими; казалось, они целиком состояли из сияющей радужки, неподвижно устремлённой на предмет, оказавшийся в поле зрения. Этим предметом был глава дома Кумб.

— Она смотрит прямо на меня. «В её взгляде чувствуется неприязнь», —сказал он и тоже неподвижно посмотрел на неё, но с некоторым холодным интересом.

Глава II

«Глава дома Кумб» — такого титула нельзя было найти ни в справочнике Бёрка, ни у Дебретта. Это была тонкая ирония самого обладателя титула; знакомые подхватили выражение и нередко употребляли его в минуты веселья с тем же ироническим оттенком. В списках пэров он значился маркизом, к каковому достоинству прилагалось ещё несколько менее значительных титулов.

— Когда английское общество соблюдало приличия, порою даже до неповоротливости, — так излагал он свою точку зрения, — родиться «главой дома» означало принять на себя тяжёлую, внушающую трепет обязанность. Во время грозных бесед с родителями и наставниками, когда вас наедине обличали за безнравственные поступки — например, за долги или непосещение церкви, — это обстоятельство приводилось как последний, неопровержимый довод. Глава дома обязан был служить Примером. В деревне надлежало являться на своё место в церковной скамье и громогласно объявлять себя «жалким грешником», регулярно приглашать приходского священника к обеду, а «дамы» семейства раздавали деревенским жителям чай, фланелевые нижние юбки и детское бельё. В те блаженные времена мужчины и женщины именовались «леди» и «джентльменами». Человек что-нибудь Представлял: партии в парламенте, благотворительные общества, британское гостеприимство в виде невероятно долгих обедов, на которых провозглашали тосты и произносили речи. В цветущей юности танцевали шоттиш (шоттиш или скотиш — это популярный парный бальный и народный танец Викторианской эпохи, XIX век), польку и круговой вальс, который лорд Байрон объявлял непристойным. Когда доводится ужинать в кабаре, воспоминание о пылкости его стихотворения вызывает улыбку.

Когда он разбирал собственное отношение к окружающему миру, его считали чрезвычайно забавным.

— Я родился несколько слишком поздно и несколько слишком рано, — объяснял он со свойственной ему лёгкостью, холодноватой отстранённостью. — Я родился и получил воспитание на исходе одной эпохи, а жить мне пришлось уже в другой, к которой надобно было приспособиться. Можно сказать, меня качали в колыбели среди драгоценных реликвий нравственных правил времён Георгов, королевы Шарлотты и цветущей королевы Виктории. Сам я был в расцвете сил, когда «дамам» делали замечания за слишком глубокие вырезы платьев на придворных приёмах. Такое воспитание придаёт своеобразный интерес модам, при которых лиф становится сущей безделицей, а греческие нимфы, танцующие босиком и обнажающие прекрасные ноги, могут оказаться вашими собственными родственницами. Надеюсь, никто не заподозрит в моих словах даже тени осуждения. Я лишь наблюдаю за стремительностью перемен с совершенно беспримесным интересом. Как глава дома Кумб я уже не уверен, Примером чего — или для кого — должен служить. Вот почему иногда я позволяю себе смотреть на себя в этом качестве с несколько непочтительной весёлостью.