Глава дома Кумб

— Он должен был что-нибудь сделать, — жаловалась Пёрышко. — Ведь сам Роберт стал бы лордом Лодором, если бы его дядя умер прежде, чем обзавёлся всеми этими отвратительными детьми.

Она не знала, как часто Кумб удерживался от замечаний в её присутствии — хотя изредка позволял себе не сдерживаться. На этот раз он не удержался от простого замечания:

— Но дядя отличается отменным здоровьем и дети у него есть: шесть крепких мальчиков и одна крепкая девочка. По-видимому, родственные чувства вышли из моды.

Пока она бессвязно продолжала свой рассказ, Кумбу казалось, будто его самого втащили в спальню креветочно-розового цвета и он стоит там свидетелем сцены, когда лакей за дверью «не знал», куда ушла Тонсон. На мгновение он почти ощутил аромат, который непременно исходил от драпировок и гардероба. Он увидел, как кухарка кладёт счётные книги на маленький столик, услышал её слова и понял её. Увидел и Пёрышко у окна, затаившую дыхание при виде двух кэбов с сундуками прислуги на крышах, и самих слуг — одетых прилично, но уже не как прислуга, спокойно уезжающих прочь без непрактичных угрызений совести. Он понимал и их, прекрасно зная, почему в современных отношениях хозяев и прислуги угрызения совести не играют никакой роли. Да и почему должны?

Когда Пёрышко дошла до необходимости упомянуть Робин, какое-то счастливое воспоминание о прежних предостережениях Элис внезапно подсказало ей, что некоторые подробности лучше опустить.

— Сначала она немного плакала, — сказала Пёрышко, — но потом заснула. Я была рада, потому что боялась идти к ней в темноте.

— Она была в темноте?

— Кажется, да. Может быть, Луиза приучила её спать без света. Когда я утром принесла ей сгущённого молока, света не было. А дать ей я могла только с-сгущённого молока.

Она расплакалась и стала задыхаться, описывая своё путешествие в нижние помещения и тараканов, разбегавшихся перед ней по щелям.

— Мне нужна няня! Непременно нужна! — почти всхлипнула она. — Кто-то должен переодевать её и купать!

— А вы не можете? — спросил Кумб.

— Я?! — Она выронила платок. — Но как… как я могу?

— Не знаю, — ответил он и с отстранённым изяществом поднял платок.

Именно Робин стала для Пёрышка последней каплей.

Кумбу показалось, что она вот-вот снова бросится на него. Она схватила его за руку, и её глаза цвета васильков смотрели совершенно безумно.

— Разве вы не видите, в каком я положении? Что у меня ничего нет и никого нет… Разве не видите?

— Вижу, — ответил он. — Вы совершенно правы. Ничего и никого. Я сам был у Лодора.

— Вы говорили с ним?

— Вчера. Именно поэтому я сегодня пришёл. Он не желает ни видеть вас, ни получать от вас писем. Говорит, что слишком хорошо знает, чем начинаются такие истории. Возможно, родственные чувства нынче не в такой чести, как прежде, но вы, вероятно, помните, что ваш муж привёл его в бешенство ещё много лет назад. К тому же положение Англии теперь не столь надёжно, как когда-то, а у него семья. Он согласен выплачивать вам сто фунтов в год — и ни пенни больше.

— Сто фунтов в год! — выдохнула Пёрышко. С её нежных плеч ниспадали прозрачные чёрные рукава, похожие на шарфы. Она подняла один из них, расправив, словно крыло ночной бабочки. — Одно это стоило сорок фунтов, — сказала она едва слышно. — Хорошая няня стоит сорок! А кухарка… лакей… горничная… кучер… и карета… Я даже не знаю, сколько всё это стоит. О-о!

Она бессильно опустилась на диван и уткнулась лицом в подушку — тонкая, изящная, воплощённое отчаяние.

В сущности, этим жестом она отдала себя в его руки. Он и увидел, и почувствовал это, и задумался. У неё не было ни предложений, ни запасного выхода. Она просто лежала перед ним.

— Положение совершенно невероятное, — произнёс он ровным, негромким голосом, словно размышляя вслух, — но оно вполне реально. И поразительно просто. На улице в Мейфэре женщина с ребёнком могут… — Он на секунду запнулся, и из подушки донеслось протяжное слово:

— Умереть с голоду!

Он чуть шевельнулся и продолжил:

— Поскольку счета не оплачены, торговцы не будут присылать продукты. Прислуга не останется в доме, где её не кормят и не платят жалованья. Ни один домовладелец не позволит жильцу занимать его собственность без платы. Это может показаться бесчеловечным, но это всего лишь человеческая природа.

Подушка, в которую Пёрышко уткнулась лицом, хранила слабый запах сигар Роберта. Этот аромат напомнил ей о том, что муж говорил — совершенно спокойно — о лорде Кумбе и других мужчинах. Роберт не был ни пуританином, ни человеком, склонным кого-либо осуждать. Ей вновь представилось, как она ползает по полу спальни, как её окружает тишина и темнота, сквозь которую она не решилась пробраться к Робин.

Только не ещё одна такая ночь! Нет! Нет!

— Вам следует уехать на Джерси, к отцу и матери, — сказал Кумб. — В родительском доме сто фунтов в год будут хорошим подспорьем.

Тогда она выпрямилась, и на её прелестном маленьком лице появилось нечто, чего он никогда прежде не видел: настоящая решимость.

— Я слышала, — сказала она, — о бедных девушках, которых голод вынуждал… вынуждал выходить на улицу. Я… я отправлюсь куда угодно, только не обратно туда.

— Куда угодно? — повторил он. На его лице появилось — вернее, отказалось появиться — выражение столь же новое, как и то, что он только что заметил у неё.

— Куда угодно! — вскричала она и сделала именно то, чего он опасался несколько минут назад: упала к его ногам и обхватила колени. Она вцепилась в него и зарыдала; её красивые волосы растрепались и рассыпались в беспорядке — диком, но очаровательном.

— О, лорд Кумб! О, лорд Кумб! О, лорд Кумб! — повторяла она, как прежде в прихожей.

Он поднялся и попытался освободиться, как делал это раньше. На сей раз успех был меньше: она не отпускала его. Сцены были ему глубоко отвратительны.

— Миссис Лоулесс… Пёрышко… прошу вас, встаньте, — сказал он.

Но она дошла до состояния, когда ей было безразлично, что произойдёт, лишь бы удержать его. Он джентльмен, у него есть всё на свете. Какое это имеет значение?

— У меня никого нет, кроме вас… А вы, кажется, всегда ко мне хорошо относились. Я сделаю всё, что угодно… для любого, кто согласится обо мне позаботиться. Вы мне всегда очень нравились… И я вас забавляла, правда? Вам ведь нравилось бывать у нас.

В её утончённой, обезумевшей красоте было что-то мучительно трогательное. И где-то в самых отдалённых глубинах своего существа он содрогнулся от понимания, что она действительно готова на всё ради любого мужчины, который возьмёт её под свою защиту. Это подействовало на него так, как ничто другое не могло бы подействовать. Одновременно перед ним возникла фантастическая, тонко-ироническая картина: Иосиф и жена Потифара. Представить себя Иосифом было неприятно для его сложного ума. При всей своей современной трагичности происходящее было ещё и слегка смешным.

Тут проснулась Робин и снова закричала. После долгого сна и новых неудобств её голос окреп и теперь звенел на весь дом. Что именно прибавил этот крик к происходившему, сам Кумб сумел бы объяснить лишь много времени спустя. Но прибавил он нечто необыкновенно сильное, властно побуждавшее к действию.

— Слышите! — задыхалась Пёрышко. — Она опять начала! А пойти к ней некому.

— Встаньте, миссис Лоулесс, — сказал он. — Правильно ли я понимаю, что вы согласны предоставить мне устроить ваши дела?

Он помог ей подняться.

— Вы хотите сказать… правда? — пролепетала она. — Вы… вы…?

Её поднятые к нему глаза были подобны глазам юного ангела, полным прозрачных слёз, которые, как у ребёнка, катились по щекам. Она молитвенно сложила изящные руки. Он на мгновение замер, мыслями унесся далеко и забыл, где находится. И потому маленькую дурочку покинула её неглубокая осторожность.

— Если бы вы были… человеком, который женится… — глупо проговорила она почти шёпотом.

Он сразу пришёл в себя.

— Я не таков, — произнёс он с окончательностью хирургического разреза.

В ужас её повергли не столько слова, сколько нечто, скрытое за ними и выраженное с беспощадной краткостью.

— Я… я знаю! — захныкала она. — Я только сказала: если бы!

— Даже если бы я был таким человеком, в данном случае это ничего бы не изменило. — Он видел, с какой скользкой глупостью имеет дело и во что она может превратиться, если оставить хоть малейшую лазейку. — Здесь не должно быть никаких недоразумений.

От испуга она на миг увидела его яснее, чем когда-либо прежде, и её охватил страшный страх, что она совершила роковую ошибку.

— Не будет, — выдохнула она. — Я всегда знала. Никаких недоразумений не будет.

— Вы понимаете, о чём просите меня? — спросил он.

— Да, да… Я ведь не девочка, я была замужем. Я не вернусь домой. Я не могу голодать или жить в ужасных меблированных комнатах. Кто-нибудь должен меня спасти!

— Вы понимаете, что скажут люди? — Его ровный голос стал немного тише.

— Мне этого в лицо не скажут, — ответила она почти исступлённо. — На самом деле всем всё равно.

Он перестал выглядеть серьёзным. На лице появилась лёгкая отстранённая улыбка, хорошо знакомая его светскому кругу.

— Нет, на самом деле им всё равно, — согласился он. — Однако я предпочёл бы заранее знать, будет ли вам самой всё равно. Вы льстите мне, давая понять, что это так.

Он знал: протяни он руку — она упала бы ему на грудь и зарыдала. Но сейчас ему не хотелось протягивать руку. Он лишь слегка коснулся её руки.

— Давайте сядем и всё обсудим, — предложил он.

Не успел он сесть, как к дверям подъехал и остановился кэб. Услышав это, Кумб подошёл к окну и увидел, как из экипажа вышел плотный мужчина делового вида в сопровождении помощника. Раздался громкий, повелительный звонок, за ним столь же повелительный стук дверного молотка. Потом всё повторилось. Пёрышко подбежала к окну, увидела толстяка и вцепилась в рукав Кумба.

— Это агент, через которого мы сняли дом. Мы всегда велели говорить, что нас нет. Это либо Карсон, либо Бейл. Не знаю, кто именно.

Кумб направился к лестнице.

— Вы не можете открыть дверь! — пронзительно вскрикнула она.

— Без сомнения, он пришёл с намерением открыть её сам, — ответил лорд и неторопливо спустился по узкой лестнице.

Посетитель действительно подготовился. К тому времени, как Кумб оказался в прихожей, ключ уже вставили в замок и повернули. Дверь распахнулась, впуская Карсона — или Бейла, — который вошёл с видом рассерженной решимости, а следом за ним — его молодого помощника.

О присутствии главы дома Кумб всегда говорили как о чём-то неуловимо внушительном. Несколько столетий довольно тщательного подбора браков привели к тому, что он, казалось, олицетворял целый мир, ничего не высказывая прямо. Человек, которому никогда не приходилось объясняться или оправдываться, неизбежно производит впечатление полной уверенности в себе. Вся осанка Кумба словно требовала объяснений от других.

Карсон — или Бейл — несомненно рассчитывал увидеть испуганного слугу, который начнёт лепетать очевидную ложь. Вместо этого перед ним стоял высокий худощавый джентльмен, которого невозможно было спутать ни с кем другим, даже будь он одет совершенно иначе. Он столь явно ожидал извинений, что Карсон — или Бейл — сам принялся заикаться, не успев даже убрать из голоса начальственные нотки. Кумба чрезвычайно раздражило бы известие, что однажды в Сандауне этому человеку указали на него и на одно примечательное пальто и что именно благодаря пальто агент смутно его узнал.

— Я… прошу прощения, — начал он.

— Разумеется, — произнёс Кумб.

— Сегодня утром приходили люди осмотреть дом. У них было наше разрешение. Их прогнали, милорд, и теперь они отказываются возвращаться. Арендная плата не вносилась с первого полугодия. Теперь даже некому делать вид, будто её собираются внести. Пришлось принять меры.

— Разумеется, — повторил Кумб. — Не угодно ли вам пройти в столовую?

Он провёл обоих в комнату и указал на стулья, но ни агент, ни его помощник не были достаточно спокойны, чтобы сесть.

Кумб остался стоять и коротко объяснился:

— Я вполне понимаю вас. Вы действуете в пределах своих прав. Миссис Гарет-Лоулесс, естественно, сейчас не в состоянии заниматься делами. Пока что я, как друг её покойного мужа, улажу всё за неё. Я лорд Кумб. Она не желает освобождать дом. Не присылайте больше возможных жильцов. Через час зайдите в Кумб-хаус, и я выпишу вам чек.

Последовало несколько неловких минут, заполненных извинениями, после чего входная дверь открылась и закрылась, кэб со звоном уехал, а Кумб вернулся в гостиную. Робин всё ещё кричала.

— Ей нужно ещё сгущённого молока, — сказал он. — Не бойтесь. Идите и дайте ей. Я знаю одну пожилую женщину, которая умеет обращаться с детьми. Несколько лет назад она работала няней. Я немедленно пришлю её сюда. Будьте добры, передайте мне счётные книги. Моя экономка пришлёт вам прислугу. Торговцы снова будут принимать заказы.

Пёрышко смотрела на него не отрываясь.

— П-правда? — заикалась она. — И всё… всё…?

— Да, всё, — ответил он. — Не бойтесь. Поднимитесь наверх и постарайтесь её успокоить. Мне пора. Никогда не слышал, чтобы какое-нибудь создание вопило с такой яростью.

Она повернулась и направилась ко второму лестничному пролёту с несколько ошеломлённым видом. Она пережила поистине страшный кризис и теперь была оглушена случившимся. Он заставлял её чувствовать себя именно так. Она никогда ни на миг не понимала его и не понимала теперь — впрочем, она вообще не понимала людей, а вся ситуация была для неё совершенно новой. Если бы её не прижали к стене, она соблюдала бы приличия со всем усердием, на какое была способна.

Кумб подозвал кэб и поехал домой, размышляя о многом и выглядя ещё более отрешённым, чем обычно. Он заметил выражение лица низенького толстого агента, когда тот садился в экипаж, и теперь мысленно перебирал всё, что ему было известно о взглядах деловых людей: что именно подумал бы такой человек и что пристойно скрыл бы за деловым выражением лица, если бы Кумб подробно объяснил, что до сих пор — именно в этом деле — он совершенно ни в чём не повинен.

Глава VII

С тех пор узкий фасад дома ничем не отличался от того, к чему привыкли жители тесной фешенебельной улицы и прохожие. Те, кто ожидал в один прекрасный день увидеть на видном месте объявления «Продажа с аукциона. Изящная современная мебель», испытывали смутное недоумение и даже удивление: подобных объявлений не появилось нигде, даже в самом неприметном уголке. И к дверям дома не подъезжали — ни сразу, ни спустя несколько недель — огромные тяжёлые фургоны для перевозки мебели, после которых остаются мусор и беспорядок, а последним прощальным знаком служит надпись «Сдаётся» в окне.

Напротив, явился цветочник и заново украсил оконные ящики превосходно подобранными свежими цветами; по лестнице, ведущей в цокольный этаж, стали подниматься и спускаться новые слуги, ещё более безупречные, чем прежние; молодой лакей, ничуть не уступавший щеголеватому Эдварду, открывал парадную дверь и провожал миссис Гарет-Лоулесс к её безукоризненной маленькой карете. Торговцы исправно являлись каждый день и держались с подобострастным почтением. Очевидно, смерть мистера Гарета-Лоулесса вовсе не привела к распаду домашнего хозяйства.

Когда стало совершенно ясно, что дом не пришёл в упадок, его постоянные посетители понемногу вернулись, причём с таким видом, словно никогда и не переставали бывать здесь. В конце концов, у них имелись вполне естественные причины из деликатности не посещать дом, где случилось несчастье, и не тревожить убитую горем вдову, чьё страдание было бы неприлично нарушать. Как и сама Пёрышко прекрасно понимала, её близкий круг состоял не из людей, способных легко приспособиться к совершенно изменившимся обстоятельствам. Если вы танцуете на туго натянутом канате и канат внезапно убирают, что вам остаётся делать? Продолжать танец невозможно, пока его не натянут снова.

Однако теперь канат, по всей видимости, был закреплён совершенно надёжно, и танцы вскоре возобновились. Траурные наряды Пёрышка, удивительным образом менявшие оттенок от месяца к месяцу, приводили зрителей в восторг. Мадам Элен одевала её как звезду, сияющую сквозь постепенно рассеивающиеся облака. Её знакомые с тайной насмешливой заинтересованностью наблюдали, как один за другим исчезали тончайшие покровы печали.

— Её нарядам цены нет, — добродушно заметили однажды в её собственной гостиной. — Откуда она их берёт? Только представьте себе, чтобы Лодор оплачивал эти счета!

— Она получает их у Элен, — произнёс высокий худощавый молодой человек с довольно привлекательным узким лицом и тёмными глазами, глядя сквозь пенсне. — Но я бы не смог.

В обществе, где развлечения служат, так сказать, главным смыслом существования и следуют одно за другим с головокружительной быстротой, вопросы хорошего вкуса не принято обсуждать слишком долго. В любой гостиной можно было сказать всё что угодно, лишь бы сказанное оказалось достаточно забавным и заставило рассмеяться хоть кого-нибудь, если уж не всех присутствующих. Пёрышко и прежде умела смешить людей именно таким способом. Те, кем она особенно восхищалась, беспрестанно отпускали дерзкие намёки и ехидные замечания, а годы вынужденного прозябания на острове Джерси пробудили в ней почти болезненное желание ни в чём от них не отставать. Обычно ей это удавалось: сама природа наградила её манерами хорошенькой глупенькой девочки, не сознающей, насколько далеко она заходит. Её слова не раз встречали взрывами хохота. Впервые она на мгновение усомнилась в своём искусстве, когда однажды заметила, что Кумб смотрит на неё с выражением, которое она — всего на одну секунду — могла бы принять за ужас, если бы не была так уверена, что этого просто не может быть. Конечно же, то было нечто иное — одна из тех странностей, которых никто в нём не понимал.

Когда последние лёгкие покровы сумрачного траура рассеялись, а натянутый канат, убедив всех в своей прочности, сделался надёжной опорой, Пёрышко на собственных многолюдных вечеринках и на ещё более пышных приёмах у знакомых уже не могла совсем не догадываться, что даже люди, относившиеся к ней с некоторой симпатией, обменивались между собой более или менее остроумными замечаниями по поводу её поправившихся обстоятельств. А обстоятельства и впрямь поправились разительно. Счета оплачивались, торговцы были учтивы, слуги почтительны; больше не приходилось выдумывать оправдания и лгать. Она и Роберт всегда сторонились скучных, придирчивых людей и потому не водили близкого знакомства с блюстителями приличий, которые могли бы перестать посещать её дом, осуждая происходящее. Так что в кругу её гостей не образовалось никаких пробелов. Те, кто привык развлекаться у неё, с прежней готовностью возобновили свои развлечения.

И всё же оставалось одно воспоминание, которое никогда не покидало её окончательно, — что, пожалуй, было странно при той лёгкости, с какой обычно стирались впечатления из её памяти. Даже когда она старалась загнать его так далеко в глубину сознания, чтобы можно было считать его почти забытым, оно находило способ вновь возникнуть перед глазами. То было воспоминание об опустевшем доме — о пустоте, поразившей её до глубины души, когда она отвернулась от окна спальни, проводив взглядом слуг, уезжавших в наёмных экипажах. И ещё — о последовавших часах, о ночи, когда ни в одной комнате не было ни души, никто не поднимался и не спускался по лестнице, всё казалось тёмным и гулким. Только в детской, где спала Робин, раздавались её крики, а в собственной спальне Пёрышко, скорчившись под одеялом, натягивала на голову подушку. Но хотя стереть эту картину из памяти не удавалось, она лишь усиливала чувство облегчения: ведь Пёрышко так благополучно выскользнула из-под колёс судьбы.

— Иногда, — простодушно призналась она Кумбу, — когда я в чудесный день еду по парку, вокруг полно народу, а платья дам похожи на цветочные клумбы, я нарочно вспоминаю ту ночь. Тогда всё нынешнее кажется ещё прекраснее.

Пожилая женщина, в молодости служившая няней, которую лорд Кумб прислал временно заменить Луизу, недолго оставалась при Робин. Для дома на надлежащей стороне надлежащей улицы она была недостаточно молода и недостаточно элегантна. Пёрышко подыскала молодую особу, выглядевшую именно так, как следовало выглядеть няне, катившей детскую коляску вокруг сквера.

Сквер, от которого отходила та самая надлежащая улица, и сад посреди него, куда допускали только избранных обладателей личного ключа, кухня и комната прислуги в подвальном этаже, да две детские на самом верху дома — вот и весь мир, который на протяжении нескольких лет знала маленькая Робин. Когда она научилась ходить по улице, её водили за руку по тем же дорожкам, по которым прежде ежедневно возили в коляске. Первое её отчётливое воспоминание было о том, как она стояла на гравийной дорожке в саду сквера и наблюдала за ссорившимися воробьями, пока её няня Эндрюс сидела на скамейке с другой няней и вполголоса разговаривала. Они говорили на особый манер, который Робин неизменно связывала с прислугой и совершенно естественно считала свойственным этому разряду людей — точно так же, как считала естественным мяуканье кошек и лай собак. Подрастая, она поняла, что чаще всего они обсуждали то, чего не хотели бы говорить при ней.

Она любила наблюдать за воробьями в саду, потому что вообще любила смотреть на воробьёв. Это были единственные друзья, каких она когда-либо знала, хотя она была ещё слишком мала, чтобы называть их друзьями или понимать, что значит дружба. Эндрюс при помощи собственной системы воспитания приучила её не плакать и не издавать ни звука протеста, когда её оставляли одну в маленькой, некрасивой детской. В представление Эндрюс об обязанностях няни вовсе не входило умирать со скуки в комнате под самой крышей, когда внизу, в полуподвале, её ждали куда более занятные развлечения: кухарка, женщина с богатым жизненным опытом, горничная, успевшая послужить в весёлых загородных домах, и лакей — молодой человек с живым нравом и чувством юмора. Так что Робин проводила в полном одиночестве немало часов в день, если сложить их вместе. Возможно, она сильнее возмущалась бы своим затворничеством, если бы когда-нибудь знала другую жизнь.

А за воробьями и впрямь стоит наблюдать, если живёшь в детской, где никогда ничего не происходит, а окна находятся так высоко, что людей внизу почти не разглядеть; к тому же кажется, будто дождь идёт чуть ли не всегда. Робин смотрела, как птицы скачут по шиферным крышам домов на противоположной стороне улицы. Они хлопали крылышками, подбирали соломинки и куда-то уносили их. Девочке казалось, что у воробьёв, должно быть, есть собственные домики среди труб, там, куда ей не видно. Как хорошо было бы самой прыгать по крыше, думала она, если бы только не бояться упасть! Ей нравилось воробьиное чириканье и щебетание: они напоминали разговоры и смех — те самые разговоры и смех, от которых она иногда просыпалась ночью и лежала, прислушиваясь, когда Дама Внизу устраивала приём. Робин часто гадала, о чём говорят эти люди.

Иногда, когда дождь шёл два или три дня подряд, на неё находило такое чувство, что она начинала плакать про себя, но никогда — вслух. Однажды целую неделю на её руке держался маленький сине-чёрный синяк: Эндрюс ущипнула её за то, что она заплакала достаточно громко, чтобы её могли услышать. Робин показалось, будто няня целых пять минут выкручивала и щипала ей кожу, не отпуская, а другой, большой рукой всё это время зажимала ей рот.

— Вот и запомни это хорошенько, — сказала Эндрюс, закончив, когда Робин едва не задохнулась от страшных усилий не издать ни звука.

Эндрюс была совершенно уверена в одном: никто не поднимется в детскую выяснять причину плача, если только крики не окажутся настолько нечеловеческими, что потревожат весь дом. Поэтому ей было нетрудно устроить жизнь своей воспитанницы так, как удобнее всего ей самой.

— Главное — кормить её как следует да не позволять поднимать глупый шум, когда ей чего-нибудь хочется, а она этого не получает, — говорила Эндрюс своим приятелям внизу. — Та, что сидит в гостиной, в детскую вмешиваться не станет. Уж она-то — ни за что! Я своё дело знаю и знаю, как обращаться с такими особами. Время от времени я вежливо являюсь к ней и спрашиваю разрешения купить что-нибудь у Беста, у Либерти или ещё в каком-нибудь хорошем магазине. Она сперва смотрит на меня целую минуту, будто едва понимает, о чём я толкую, а потом говорит: «Ах да, полагаю, ей это необходимо». Ну, я и покупаю. Одеваю девочку не хуже любого ребёнка в Мейфэре. А с годовалого возраста она настоящая красавица, так что, когда я катаю её по улице, выглядит она превосходно: все видят, что за ней хорошо ухаживают и что её не прячут от людей. К её виду никто не придерётся, и никому она не мешает. Вот и всё, что требуется.