Архив мёртвых станций

— Два пробуждения, — сказала Ная.

— Почти одновременно.

— Один носитель Кореня. Второй неизвестен.

— Если у обоих одна исходная память, второй тоже Корень.

— Или другой человек.

Я посмотрел на медицинские расходы. После первого открытия выдали одежду размера Кореня. После второго выдачи не было. Но в жилом отсеке нашли два типа рациона, а на поручнях — движения двух людей разной привычки.

— Снимок мог быть старше перелома, — сказал я.

— Что?

— Если один Корень записан после перелома, он бережёт левую руку. Если второй снимок сделали раньше, для него левая здорова, но он всё равно помнит себя правшой.

— Тогда почему пользуется левой?

— Потому что тело может отличаться. Или потому что решил отличаться сам.

Ная помолчала.

— Ты строишь версию.

— Да.

— Что её разрушит?

Хороший вопрос. Версия, которую нельзя разрушить, годится для веры, но не для комиссии.

— Разный рост, — сказал я. — Следы на поручнях должны быть на одной высоте, если тела выращивали по одному шаблону. Разные анализы крови. Разные сроки упаковок. Свежесть царапин. Любая запись, где один вошёл после ухода другого.

Я велел разведчику развернуть измерительный луч. Верхняя и нижняя полосы на поручне оставили большие пальцы на расстоянии восьмидесяти семи сантиметров от пола. Разница — четыре миллиметра. В пределах ошибки движения.

Дальше по коридору нашлись ещё семь пар следов. Одинаковая высота. Одинаковая ширина ладони. Правша всегда тянулся сверху, левша — снизу. Они двигались одним телом, но по-разному.

В учебном отсеке разведчик снова застрял. Дверь, за которой находились капсулы, оставалась закрытой. Скоба исчезла.

Не лежала на полу, не висела на замке. Её унесли.

— Камеру ближе, — попросила Ная.

На двери появилась свежая тёмная надпись. Кто-то написал пальцем по пыли:

«ОДИН УШЁЛ. ОДИН ОСТАЛСЯ».

Под фразой стояли две одинаковые подписи: «А. Корень». Первая ровная, правая. Вторая угловатая, выведенная левой рукой.

Я почувствовал не страх, а раздражение. Слишком удобно. Следы, упаковки, подписи — всё складывалось в готовый рассказ, будто кто-то специально провёл меня по комнате.

— Он хочет, чтобы мы это нашли, — сказал я.

— Кто из них?

— Тот, кто остался.

— Или Лев.

Разведчик поднял манипулятор к замку. На металле сохранился отпечаток ладони. Я сравнил его с медицинской картой Кореня. Длина пальцев совпала, старый шрам на указательном отсутствовал.

Шрам Корень получил за три года до гибели. Значит, тело вырастили по более раннему образцу или исправили повреждение при печати. Отпечаток доказывал только генетическое сходство.

— Мне нужен образец, — сказал я.

— Тележка не умеет брать кровь.

— На упаковке соус.

Манипулятор разведчика был слишком грубым. Я подвёл коробку под сетку, зацепил край пакета и стал тянуть. Упаковка выскользнула, медленно поплыла по отсеку и прилипла к вентиляционной решётке.

— Поздравляю, — сказала Ная.

— У меня есть ещё одна попытка.

Нейтральный пакет удалось прижать к корпусу разведчика. Я обмотал его тонким тросом манипулятора. Теперь оставалось вернуть коробку. Но по дороге она должна была пройти три двери и открытый аварийный шлюз, а заряда оставалось двадцать два процента.

— Отправь к внешней створке, — сказала Ная. — Подберёшь снаружи.

— Пока она едет, продолжим журнал.

Я отдал команду возвращения. Разведчик развернулся, зацепив колесом плавающую ложку. На ложке были выцарапаны две насечки — справа и слева от ручки. Каждый владелец помечал свою сторону.

Следующий раздел журнала относился к носителю 6-02. Пять пробуждений, пять гашений. Я открыл последнее. Имя: Илья Маров, специалист по связи. Оригинал умер не до пробуждения, а через сорок одну минуту после него.

Система считала последовательность законной, потому что подтверждение смерти внесли задним числом и поставили раньше по часовому поясу другого узла. Простая бухгалтерская уловка: два человека жили одновременно, но в разных строках часы показывали разное.

— Вот оно, — сказала Ная.

Я проверил первичные датчики. Оригинальный Маров находился на спасательном катере возле станции. Его сердце работало. Копия Марова в это время уже открыла глаза в капсуле и отвечала на контрольные вопросы.

Сорок одну минуту оба были живы.

— Бытовые следы Кореня доказывают двоих сейчас, — сказал я. — А это доказывает нарушение закона тогда.

— Передавай первым пакетом.

Я вырезал первичные отметки без сводной таблицы, добавил цифровые подписи двух независимых датчиков и отправил Нае. Теперь у нас было не толкование мусора, а запись одновременной жизни оригинала и копии.

Лев вышел на связь, когда пакет прошёл половину пути.

— Останови передачу раздела 6-02, — сказал он без приветствия.

— Значит, читаешь заголовки.

— Маров не имеет отношения к тому, что происходит сейчас.

— Он был жив, когда вы его пробудили.

— Я тогда не работал на «Остов».

— Но знаешь случай.

— Все в компании знают. Именно после него ввели двойную проверку смерти.

— А гашение копии?

— Маров-копия погиб при ремонте связи.

— В журнале «сеанс завершён».

— Потому что отказало тело.

— Покажи медицинскую запись.

Лев прислал файл. Я не открыл его на основном терминале, а поместил в изолированную память. Внутри был отчёт об остановке сердца через сорок три минуты после пробуждения. Не сорок одну. Две минуты после смерти оригинала.

— Удобно, — сказала Ная.

— Что? — спросил Лев.

Я включил её в общий канал.

— В первичном датчике капсулы копия жила ещё шесть часов, — ответила она. — Ваш медицинский отчёт закрывает её через сорок три минуты.

— Ная, вы не уполномочены читать медицинские данные.

— Зато уполномочена считать воздух. После вашей смерти Маров дышал ещё пять часов семнадцать минут. Кто дышал его нормой?

Лев отключил звук на несколько секунд. Когда вернулся, говорил медленнее.

— Не заходите в жилой блок снова. Человек внутри нестабилен.

— Какой человек? — спросил я.

— Александр Корень.

— Который из них?

Тишина стала ответом.

— Ты знал, что их двое, — продолжил я.

— Было двое.

— Где второй?

— Покинул станцию.

— На чём?

— На моём корабле восемь месяцев назад.

— И где он сейчас?

— Погиб.

— В журнале нет смерти.

— Потому что его не существовало для журнала.

— А для тебя?

Лев не ответил сразу.

— Для меня существовал, — сказал он наконец.

— Тогда назови, как он погиб.

— Не по открытому каналу.

— Ты всё прячешь за каналом.

— Потому что слушает тот, кто остался на станции.

Я посмотрел на тёмное кольцо за стеклом. Разведчик медленно полз к шлюзу. Его камера показывала пустой коридор. Никто не шёл следом.

— Он сам вызвал меня, — сказал я.

— Нет. Он вызвал мою капсулу.

— «Лев привёз не себя».

— Именно.

— Что ты везёшь?

— Тело, которое Корень считает своим.

У меня пересохло во рту. Я сделал глоток из трубки и почувствовал металлический вкус давно не менянного фильтра.

— Ты везёшь второго Кореня?

— Его носитель.

— Ты сказал, он погиб.

— Тело погибло. Снимок сохранился.

— И ты собираешься пробудить его снова рядом с первым?

— Я собираюсь вывести первого из отсека без сопротивления. Он доверяет только себе.

— Это не себе.

— Попробуй объяснить ему разницу.

Лев прислал изображение грузового отсека. В креплениях лежала белая транспортная капсула. Сквозь матовое окно ничего не было видно. На борту стоял номер без имени.

— Покажи массу сейчас, — потребовала Ная.

Лев вывел показания: девяносто один килограмм.

— Там тело или только оборудование? — спросил я.

— Тело готово к пробуждению.

— Живое?

— Не в смысле закона.

— В смысле сердца.

— Кровообращение поддерживается. Мозговая деятельность не запущена.

— Значит, живое тело без человека, по-вашему.

— Не начинай спор, пока оно у меня на борту.

— Передай управление капсулой Нае.

— Нет.

— Тогда не подходи.

— Человек на станции перекрыл аварийный перепуск, чтобы запереть тебя в шлюзе. Он нестабилен.

— Он оставил мне доказательства.

— Он оставляет то, что заставит тебя открыть дверь.

— Откуда знаешь?

— Потому что восемь месяцев назад он сделал то же со мной.

Связь дрогнула. В голосе Льва впервые появилась усталость, которой не скрыть задержкой.

— Мы пробудили одного Кореня по пятому носителю, — продолжил он. — Он должен был найти повреждение в архиве. Шестая капсула открылась сама. В ней был более ранний снимок того же человека, созданный владельцами станции до аварии. Два Кореня встретились. Один согласился уйти со мной. Другой заперся здесь.

— Который был оригинальнее?

— Ни один. Оригинал погиб двенадцать лет назад.

— Тогда почему один получил корабль, а второй остался?

— Место было одно.

Эти четыре слова объяснили больше всех его речей.

— Вы выбрали, кого считать человеком, по числу кресел, — сказала Ная.

— Они выбрали сами.

— Как?

— Сыграли в старую игру из своей памяти. Я не видел результата. Один вышел в шлюз, второй закрыл дверь.

— И ты улетел?

— У меня кончалось окно.

Я посмотрел на погасший расчёт своего возвращения.

— Конечно, — сказал я.

— Матвей, я вернулся сейчас именно потому, что тогда ушёл.

— Ты вернулся с пустым телом для повторения игры.

— Я вернулся с человеком, которому оставшийся доверится.

— Ты не знаешь, кем он станет после пробуждения.

— Он будет помнить выбор.

— Но не совершал его.

Лев замолчал.

Я понял, что попал не в Кореня, а в него. Нынешний Лев помнил всё до аварии на «Клёне», но не снимал упор, не спасал меня и не умирал. Компания вручила ему последствия чужого решения и потребовала стать продолжением. Теперь он собирался сделать то же с новым Корнем: загрузить память до выбора и взыскать с него обещание, которого тот не давал.

— Передай капсулу Нае, — повторил я. — И не запускай её.

— Тогда оставшийся не выйдет.

— Найдём другой способ.

— За пять часов?

— У нас пять часов потому, что ты опять привязал жизнь к окну корабля.

Разведчик добрался до внешней створки. Заряда оставалось девять процентов. Я надел шлем, закрепил страховку и вышел на обшивку буксира.

— Что ты делаешь? — спросил Лев.

— Забираю образцы двух людей.

— Не приближайся к шлюзу станции.

— Тележка уже снаружи.

— Матвей, посмотри на её камеру.

Я переключил изображение.

За разведчиком, в глубине аварийного шлюза, стоял человек в старом станционном скафандре. Фонарь на его шлеме не горел. Лицо скрывалось за тёмным стеклом. На обеих ногах были магнитные подошвы старого образца.

Он держал скобу, снятую с двери капсульного отсека.

Человек поднял её над разведчиком и согнул руками. Не резко, не в приступе ярости. Медленно, показывая, что может сделать с тонким корпусом коробки.

Потом положил скобу на пол и подтолкнул разведчик к выходу.

— Он возвращает образец, — сказала Ная.

Лев выругался.

Человек в шлюзе поднял руку. Сначала показал один палец. Потом два. Затем прижал ладонь к груди и указал на приближающуюся точку корабля Льва.

Один здесь. Второй там.

После этого он закрыл внутреннюю створку.

Я поймал разведчик на конце страховки и подтянул к буксиру. Пакет с остатками нейтрального рациона сохранился. На его краю имелось пятно крови — маленькое, бурое, достаточное для сравнения.

— Не вскрывай у себя, — сказала Ная. — Запечатай целиком.

Я поместил пакет в контейнер для образцов. На корпусе разведчика обнаружилась ещё одна вещь: клочок бумажной ленты, приклеенный к камере.

На нём двумя почерками было написано:

«Мы жили вместе шесть суток».

Ниже правой рукой: «Я ушёл».

Левой: «Я остался».

И третья строка, снова правой рукой:

«Лев обещал вернуться за обоими».

Я показал записку в камеру.

— Это правда? — спросил я.

Лев смотрел на неё долго. За его плечом белая капсула лежала в креплениях и ждала чужой памяти.

— Да, — ответил он.

— Почему вернулся только сейчас?

— Потому что второй умер на третий день пути. А я не мог вернуться с пустым креслом и признать, что оставил живого человека ради мёртвого.

До его прибытия оставалось четыре часа пятьдесят две минуты.

Я закрепил контейнер, вошёл в буксир и отправил Нае последний кусок журнала Марова. Теперь у нас были первичные датчики сорока одной минуты одновременной жизни оригинала и копии, бытовые следы двух Корней, образец крови и признание Льва.

Лев мог спорить с выводами. «Остов» мог назвать упаковки мусором, подписи подделкой, а запись — разговором под давлением. Но поручни, воздух, еда и два человеческих тела не умели подстраиваться под закон задним числом.

— Я не открою тебе станцию, — сказал я Льву. — И не позволю разбудить ещё одного Кореня как приманку.

— Тогда человек внутри умрёт, когда закончится его баллон.

— Сколько осталось?

— По моему расчёту — пять часов десять минут.

Почти ровно до его прибытия.

— Ты и это рассчитал, — сказал я.

— Нет. Он рассчитал. Корень всегда был лучше меня с воздухом.

Станционный маяк снова подал три коротких импульса и один длинный. На экране появился новый текст:

«ПУСТЬ ЛЕВ ПРИЛЕТИТ. РЕШАТЬ БУДЕМ ВТРОЁМ».

Я не знал, кого Корень считал третьим: меня, человека в белой капсуле или того Александра, который умер по дороге восемь месяцев назад.

Но впервые с начала рейса станция просила не спасения и не ремонта.

Она требовала свидетеля.

Глава 6. Право на продолжение

Корпоративный буксир появился не как корабль, а как новая звезда у края «Тихой-6». Сначала точка стояла неподвижно. Потом разделилась на два огня: белый ходовой и красный тормозной. Лев вошёл в зону станции точно по моей границе и остановился в трёх километрах.

До конца воздуха Корня оставалось, по его расчёту, восемнадцать минут.

Я не верил расчёту.

Человек, проживший на мёртвой станции восемь месяцев, не стал бы ставить жизнь на баллон, который заканчивается одновременно с красивым появлением корабля. Либо у него был запас, либо он хотел заставить нас действовать так, будто запаса нет.

— Двигатели погашены, — сказал Лев. — Открываю грузовую камеру для Наи.

На моём экране появилась белая капсула. Четыре камеры показывали её со всех сторон. Пломбы целы, медицинский блок работал, кровь в подготовленном теле двигалась насосом. На схеме мозга не было активности, которую врачи признавали бодрствованием.

— Управление? — спросила Ная.

— Наблюдение.

— Условие было другим.

— Я не передам запуск через гражданский канал.

— Тогда оставайся там, — сказал я.

Лев включил камеру в кабине. За часы полёта лицо у него осунулось. Под глазами легли тёмные полукружья, на подбородке проступила седая щетина. Он выглядел старше человека, с которого когда-то сняли снимок, и моложе того Льва, чью смерть я помнил.

— У Корня кончается воздух, — сказал он.

— Он сам сообщил время?

— Я знаю его баллоны.

— За восемь месяцев мог собрать запас.

— Мог. Но не собрал.

— Откуда знаешь?

— Потому что тогда ему пришлось бы признать, что собирается жить долго.

Ная вывела на общий экран телеметрию станции. Аварийный маяк молчал последние семь минут. Тепловое пятно ушло от шлюза в глубину кольца. Дыхания с такого расстояния мы не видели.

— Александр, — сказал я в станционный канал. — Лев пришёл. Капсула не запущена. Мы не откроем её без твоего согласия.

Ответа не было.

— Он не согласится говорить со мной, пока не увидит второго, — сказал Лев.

— Второго нет.

— Для него есть.

— Есть тело и снимок человека, который умер восемь месяцев назад.

— Он вспомнит шесть дней на станции, игру у шлюза и решение уйти. Это всё, что нужно.

— Нужно кому?

— Тому, кто остался. Они придумали правило: если ушедший вернётся, оставшийся откроет дверь.

— Ушедший не вернулся.

— Его память вернулась.

— Память не обещала.

Лев отвернулся к навигации. Его корабль держал точку без поправок; автоматика была лучше моей и тратила меньше топлива. На графике сближения белела прямая линия, которую он мог пройти за четыре минуты.

— Я уже вёл этот спор, — сказал он. — Только с другой стороны.

— После «Клёна»?

— В первые сутки после пробуждения.

Ная отключила свои подсказки. Она понимала, что сейчас полезнее молчать.

— Расскажи, — сказал я.

— Ты знаешь.

— Я знаю отчёт. Не тебя.

Лев провёл пальцами по ремню, проверяя замок, хотя тот был закрыт.

— Я открыл глаза и потребовал связь с ремонтным сектором, — начал он. — Помнил, что мы спорили из-за упора. Помнил, как ты назвал меня перестраховщиком. Потом неделя исчезла. Врач сказал, что Лев Варн умер, а я — его разрешённое продолжение. Мне показали согласие, подпись, подтверждение смерти. Всё было правильно. Кроме того, что тело лежало в соседней комнате и ещё оставалось тёплым.

— Я не видел его после смерти.

— Мне показали.

— Зачем?

— Чтобы я принял имя.

Он говорил без нажима. Так перечисляют повреждения корпуса: здесь трещина, здесь сорвано крепление, здесь можно пройти дальше.

— Врач спросил, узнаю ли я лицо, — продолжил Лев. — Я узнал. Потом спросил, считаю ли лежащего собой. Я сказал, что нет. Мне ответили: хорошо, значит, перенос принят. Если бы сказал «да», меня признали бы нестабильным и погасили до повторной настройки.

— Погасили?

— Так называлось в инструкции. Тогда я ещё не понимал слово.

Я вспомнил строки Корня: «сеанс завершён». Язык был старше преступления. Сначала человека превращали в действие, потом действие можно было закончить.

— Мне выдали запись последней недели, — сказал Лев. — Я посмотрел, как другой я снимает упор. Как ферма складывается. Как он вытаскивает тебя и остаётся снаружи, потому что страховка повреждена. Я не помнил ни решения, ни боли. Но все вокруг ждали, что я извинюсь. Ты тоже.

— Я был зол.

— Ты был жив. Имел право.

— А ты?

— Моё право зависело от того, соглашусь ли я быть им.

На станции мигнул маяк. Один короткий импульс. Не вызов, а проверка линии.

— Почему ты защищаешь правило после этого? — спросил я.

— Потому что без подтверждённой смерти меня бы не выпустили из медицинского блока. Пока оригинал считался живым, его воздушная запись была занята. Его счёт, комната, рабочий допуск, даже имя в системе связи принадлежали телу, а не памяти. Я был оборудованием, которое спорит. Только смерть освободила место.

— Значит, порядок плохой.

— Порядок единственный. В Своде нет лишнего воздуха на философию.

— Воздуха хватает на человека, пока его называют человеком.

— Минимум — да. А койка? Лекарства? Доля в семейной группе? Долги? Если нас двое и оба помним, как подписали договор, кто обязан платить? Если оба помним дочь, кто её отец? Если один совершил преступление после снимка, почему второй должен потерять доступ? Ты говоришь «дайте обоим», будто второй комплект вещей появится из правильного слова.

— А ты говоришь «убейте одного», будто вещи важнее.

— Я говорю: не пробуждайте второго, пока первый жив. Это не убийство, если человека ещё нет.

Белая капсула за его спиной отвечала ровным светом. Сердце в ней сокращалось под током. Кровь несла кислород в мозг, который компания считала пустым до загрузки снимка.

— А тело? — спросил я.

— Биологическая заготовка.

— У неё работает сердце.

— Без личности.

— Если отключить насос, это не смерть?

Лев сжал губы.

— Не уводи разговор.

— Ты сам привёз тело, чтобы поместить в него память умершего и потребовать от живого выполнить обещание. Где именно появляется человек? В момент первой мысли? Первого страха? Когда юрист назначит имя?

— В момент устойчивого пробуждения.

— Удобная граница. До неё можно везти человека грузом, после — выключить как сеанс.

— После нельзя. Закон запрещает.

— Журнал показывает обратное.

— Журнал показывает преступления отдельных людей.

— Система построена так, чтобы называть их служебными операциями.

Станционный канал щёлкнул. Послышалось дыхание — тяжёлое, с хрипом фильтра. Потом мужской голос произнёс:

— Лев врёт не там.

Голос был старше записи Кореня в архиве. Медленнее. Восемь месяцев одиночества не добавили ему лет, но добавили паузы между словами.

— Александр? — спросил я.

— Какой именно?

— Тот, кто сейчас говорит.

— Уже лучше.

Лев подался к экрану.

— Саша, у тебя мало воздуха. Открой внешний шлюз. Я пришлю транспортный мешок.

— Ты обещал вернуться за обоими.

— Вернулся.

— Один из нас у тебя в коробке.

— Там его снимок до отлёта. Он будет помнить решение.

— Нет. Он будет помнить, как мы готовились решать.

Лев закрыл глаза. Значит, это была правда. Снимок сделали до игры, до выбора, возможно, ещё до встречи двух Корней.

— Почему ты написал «Я ушёл» правой рукой? — спросил я.

Корень засмеялся. Смех перешёл в кашель.

— Потому что правша ушёл. Лев решил, что он старше и потому настоящий.

— Я не решал, — возразил Лев. — Вы показали мне результат.

— Ты видел две ладони. Выбрал ту, которая привычнее.

— Вы сами определили победителя.

— Мы определили, кто займёт кресло. Не кто останется человеком.

— Я обещал вернуться.

— Через восемь месяцев.

— Я не мог раньше.

— Мог. Не хотел рассказать, что увёз одного и потерял.

Лев не спорил.

— Что произошло на корабле? — спросил я.

Корень ответил раньше:

— Капсула Льва дала ему воздух на три дня. Потом предложила сон до Свода. Мы знали, что «сон» значит гашение. Правша отказался. Лев связал его и ввёл препарат. Сердце остановилось.

— Это неправда, — сказал Лев.

— Тогда скажи свою.

— Он повредил регулятор и потерял давление. Я пытался вернуть его в капсулу. Он сопротивлялся. Препарат был успокоительным.

— Который остановил сердце.

— Сердце уже отказывало.

— А снимок ты сделал до или после?

Лев посмотрел на белую капсулу.

— До отлёта со станции. С его согласия.

— С нашего согласия, — сказал Корень. — Мы оба думали, что копия станет страховкой для того, кто улетит. Не приманкой для оставшегося.

— Саша, я не собирался пробуждать его без твоего разрешения.

— Поэтому не передаёшь управление Нае?

Лев отстегнул ремни и ушёл из кадра. В грузовой камере рядом с капсулой зажёгся свет. Через минуту он появился там в лёгком костюме, без шлема. В руке держал механический ключ.

— Здесь физический разрыв, — сказал он, показывая узел на боку капсулы. — Пока ключ у меня, запуск невозможен даже удалённо.

Он вынул длинную пластину. Экран капсулы сменил зелёный цвет на серый.

— Передаю ключ Матвею, — продолжил Лев. — В герметичном контейнере. После этого подойду без возможности запустить носитель. Устраивает?

Корень дышал в канале. Я слышал, как фильтр щёлкает при каждом вдохе.

— Пусть выбросит ключ в пространство, — сказал он.

— Тогда тело нельзя будет запустить никогда, — ответил Лев.

— Именно.

— Это не твоё тело.

— А чьё?

— Человека, который может проснуться.

— Ты только что называл его заготовкой.

Лев замер с ключом в руке. Его собственные слова закрыли ему оба выхода. Если тело было только оборудованием, Корень мог требовать его выключить. Если человеком — Лев вёз живого пленника без согласия.

— Я не выброшу ключ, — сказал я. — Приму его и сохраню. Капсулу не запускаем. Лев подходит один в наружном рабочем модуле. Корабль остаётся на трёх километрах под управлением Наи.

— Я не передам корабль, — сказал Лев.

— Тогда Ная получит право заглушить двигатели при сближении.

— У неё нет такого права.

— Есть аварийное, если корабль угрожает станции с человеком внутри.

— Станция списана.

— Человек — нет.

Ная включилась:

— Командир Варн, подтверждаю. Я зарегистрировала Александра Кореня как терпящего бедствие. Ваш корабль входит в его защитную зону. Передайте мне ограниченное управление тягой или сохраняйте расстояние.

Это была юридическая уловка, но хорошая. Списанный объект не имел зоны безопасности. Живой человек создавал её вокруг себя.

— Если зарегистрируете его, система увидит смерть двенадцать лет назад, — сказал Лев.

— Уже увидела. Создала временный номер.