Архив мёртвых станций

— Ты был там?

— Матвей.

— Он вышел из пятой капсулы. Гашение не подтверждено. Куда ты его увёз?

Лев расстегнул верхний ремень. Это движение я тоже помнил. Перед тяжёлой работой ему всегда становилось тесно, хотя ремень не мешал.

— Отойди от станции, — повторил он. — Сейчас это важнее.

— Для кого?

— Для тебя.

— А в шестой капсуле кто?

— Я не обсуждаю личность по открытому каналу.

Не «что», а «личность».

Ная не вмешивалась. На маленьком служебном экране она вывела строку: «ПРОДОЛЖАЙ. ЗАПИСЬ ИДЁТ». Я отключил её сообщение, чтобы Лев не заметил отражение в стекле шлема.

— Ты назвал носитель повреждённым, — сказал я.

— Носитель и человек — не одно и то же.

— Наконец-то.

— Никогда не утверждал обратного.

— В журнале написано «сеанс завершён».

— Это старый язык учёта.

— Девять пробуждений одного носителя. Девять завершённых сеансов. Сколько из них просили не выключать их?

— Ты читаешь строки без обстоятельств.

— Тогда дай обстоятельства.

— Не через ретранслятор.

— Тебе он не мешал залезть в мой буксир.

Лев отстегнул второй ремень и подтянулся к панели. Изображение качнулось. Где-то рядом с ним работал двигатель, и по обшивке проходила мелкая дрожь.

— У тебя осталось пять часов до окна отхода, — сказал он. — Если начнёшь манёвр сейчас, вернёшься по прежнему расчёту.

— Ты только что велел ждать тебя.

— Я велел отойти от станции. Не ждать.

— А ты зачем летишь?

— Забрать опасное оборудование.

— И мой журнал.

— Копия журнала уже у тебя. Сдай её комиссии после возвращения, если считаешь нужным.

— Ты не станешь мешать?

— Нет.

Ответ пришёл слишком легко. Я посмотрел на расчёт тяги. Чтобы попасть в прежнее окно, мне действительно нужно было начать отход в ближайшие двадцать минут. Разгон увёл бы буксир от ретранслятора, а передача архива осталась бы незаконченной. Потом на пути к Своду я прошёл бы через три узла «Остова». Лев мог не отнимать у меня ленту. Достаточно было сделать так, чтобы существовал только один экземпляр.

— Дай письменное подтверждение, — сказал я. — Журнал остаётся у меня. Доступ к буксиру закрыт. Все найденные данные передаются городской комиссии без очистки «Остова».

— Ты знаешь, что я не могу подписать последнее.

— Тогда ты мешаешь.

— Я отвечаю за вредоносные записи. На старых станциях были случаи, когда заражённая автоматика принимала команды из архива.

— Здесь не автоматика. Здесь люди.

— Именно поэтому ты должен привезти сведения целыми, а не рассыпать их по открытому каналу.

Я вспомнил бирку под журналом: «Саша, если проснёшься ещё раз, не чини им ничего». Бумага пережила годы, потому что её нельзя было стереть служебной командой. Корень понимал защиту архива лучше нас обоих.

— Подойду к тебе через шесть часов тридцать минут, — продолжил Лев. — У моего корабля есть запас для обратного разгона. Мы закрепим твой буксир снаружи. Ты получишь пассажирское место.

— У тебя нет заявленного пассажирского места.

— Есть аварийная ниша.

— Она не сертифицирована для долгого торможения.

— Я привёз вкладыш.

— Под мой вес?

— Под твой.

Вот зачем ему понадобился медицинский канал. Не сейчас — раньше, до рейса. Рост, вес, старые переломы, допустимая нагрузка. Вкладыш изготовили до того, как я нашёл капсулу.

— Ты собирался забрать меня с самого начала, — сказал я.

— Я собирался иметь возможность.

— Поэтому в моём буксире топлива впритык?

— Топливо рассчитано по заданию.

— А задание рассчитано так, чтобы я не мог задержаться.

— Любой дальний рейс рассчитан так, Матвей. Мы не возим лишнюю массу ради красивого чувства свободы.

— Но вкладыш для меня привезли.

Лев помолчал. Потом включил рядом с собой схему. На ней два корабля сходились у «Тихой-6», после чего его большой буксир уходил к Своду. Мой оставался пристёгнутым снаружи как груз.

— Я даю тебе место домой, — сказал он. — Не рейтинг, не обещание комиссии, не очередь следующего года. Настоящее кресло. Через девять суток ты будешь под куполом.

На стене моего буксира висела фотография комнаты, которую я собирался получить после контракта. Четыре шага от двери до окна, своя раковина, воздушный запас на двое суток болезни. Я снял её с объявления о распределении жилья и приклеил над койкой. Глупая картинка, но на дальнем рейсе она работала лучше торжественных речей.

Лев знал, куда смотреть, хотя моей камеры не видел.

— Рейтинг за объект сохранят, — добавил он. — Я уже согласовал. Тесса останется в твоей семейной группе до перерасчёта. Её запас не уменьшат.

— Не произноси её имя.

— Почему? Потому что тогда предложение станет настоящим?

— Потому что она не часть сделки.

— В Своде все часть расчёта. Ты сам это знаешь.

— Она запретила мне покупать ей воздух молчанием.

Впервые за разговор Лев посмотрел точно в камеру.

— Я не прошу молчать.

— Просишь отдать тебе станцию, капсулу и единственную полную копию журнала.

— Я прошу не решать сложную вещь за четыре минуты передачи. Привези доказательства. Подай заявление. Выступи перед комиссией. Я не остановлю тебя.

— А что ты сделаешь с тем, кто находится в шестой капсуле?

— Не дам тебе убить его любопытством.

Слова попали точнее, чем он, наверное, хотел. Я действительно мог убить человека, если открою неисправную капсулу без медицинского блока. Но и оставить её Львову кораблю означало передать единственного свидетеля тому, кто уже подделал мой ключ.

— Откуда на станции ключ с моей подписью? — спросил я.

— Я не подделывал твой браслет.

— Это не ответ.

— Ключ изготовила система допуска.

— По чьей команде?

— По штатной процедуре.

— Для чего?

— Чтобы открыть оборудование, привязанное к подрядчику на объекте.

— Я не был подрядчиком восемь месяцев назад.

Задержка закончилась. Лев ничего не сказал.

Я увеличил запись журнала и вывел время применения второго ключа. Сорок четыре часа назад, когда мой буксир ещё шёл к станции, кто-то открыл доступ моей подписью. Голос «Для Матвея» появился часом позже.

— Второй ключ использовали позавчера, — сказал я. — Кто был на станции?

— Не знаю.

— Твой корабль знает.

— Мой корабль вышел из Свода вчера.

— Тогда чей?

— Матвей, отойди на пять километров.

Теперь в его голосе не было подрядчика. Так он говорил во время аварии на «Клёне», когда меня прижало фермой и он три часа резал металл вокруг ноги. Коротко, без объяснений, потому что объяснения тратили воздух.

Я почти включил двигатель.

Почти.

— Ты однажды уже попросил меня выполнить команду без причины, — сказал я.

— И вытащил тебя.

— После того как сам снял страховочный упор.

Лев отвернулся.

Двенадцать лет назад на «Клёне» он хотел ускорить разбор фермы и снял упор, который считал лишним. Металл сложился. Меня придавило, его выбросило в разгерметизированный отсек. Тот Лев умер через девятнадцать минут после спасения меня. Человек на экране проснулся из снимка, сделанного за неделю до аварии. Он помнил упор целым. Вину за решение он узнал из моей записи и принял как свою, хотя сам этого решения не делал.

Мы больше никогда не спорили, чей был поступок. Было проще ненавидеть одного непрерывного Льва.

— Я не снимал упор, — тихо сказал он.

— Знаю.

— Нет, не знаешь. Ты каждый раз смотришь на меня так, будто я должен помнить движение руки. Я прочитал его в отчёте. Я поверил тебе. Я принял долг человека, которым меня назвали. Но самого мгновения у меня нет.

— Ты принял его место, выплаты и имя.

— И его вину. Удобный набор, правда?

— Это ты сейчас защищаешь порядок, который выключает лишние копии.

— Потому что видел, что бывает иначе.

Он снова закрепил ремень. Голос стал ровнее.

— После аварии страховая два дня не признавала меня Львом. Воздушная запись оставалась за умершим. Мне выдавали баллон по норме временного оборудования. У меня не было права открыть собственную комнату, получить собственные вещи, забрать компенсацию за собственную смерть. Если бы оригинал выжил, мы оба числились бы ошибкой. Ни один не получил бы ничего, пока суд делил одно имя. Правило жестоко, но оно не оставляет двух людей медленно задыхаться у закрытой двери.

— Оно оставляет одного мёртвым заранее.

— Оно требует согласия.

— Корень соглашался на посмертное восстановление, а не на девять смен.

— С Корнем нарушили условия.

— Кто?

— Не я.

— Но ты пришёл убирать следы.

— Я пришёл исправить то, что ещё можно исправить.

— Сколько человек для этого придётся выключить?

— Ни одного, если ты отойдёшь от станции.

На малом экране Ная вывела новую строку: «ЕГО КОРАБЛЬ УСКОРЯЕТСЯ. 5:52». Лев жёг больше топлива, чем позволял обычный заход. Значит, предложение обратного кресла было не приманкой. Он действительно собирался забрать меня — или не хотел, чтобы до станции первым добрался кто-то другой.

Я открыл навигацию и включил малую тягу.

Лев заметил изменение по телеметрии.

— Хорошо. Держи курс от кольца.

— Я не дал тебе доступ к телеметрии.

— Внешний радар показывает струю.

Я развернул буксир носом от станции. Двигатель работал восемь секунд. Расстояние выросло до четырёхсот метров.

Потом я выключил тягу.

— Дальше, — сказал Лев.

— Сначала подпись.

— Какую?

— Ты признаёшь Александра Кореня человеком с момента каждого пробуждения. Признаёшь, что гашение без его согласия было прекращением жизни, а не завершением сеанса. И обязуешься не открывать шестую капсулу без независимого врача и записи всех действий.

— Ты просишь меня признаться в преступлении от имени компании.

— Нет. От своего имени.

— Это ничего не даст Кореню.

— Зато даст мне причину поверить, что ты видишь в капсуле человека.

— Я только это в ней и вижу.

— Подпиши.

Лев закрыл глаза. Изображение застыло не из-за связи: я видел, как дрожит ремень на груди.

— Отправляю, — сказал он.

На мой терминал пришёл короткий документ. Лев признал пробуждённого носителя отдельным человеком и обязался сохранить ему жизнь до независимого осмотра. Имени Кореня в тексте не было. Слова о прошлых гашениях он тоже убрал.

— Половина, — сказал я.

— Та половина, за которую могу отвечать.

Я проверил подпись. Настоящая. Не служебный ключ, не знак компании — личная подпись Льва Варна, человека, появившегося двенадцать лет назад после смерти другого Льва.

Я сохранил документ на ленту и отправил Нае.

— Теперь отходи, — сказал он.

— Сначала закончу передачу журнала.

— Ты не успеешь в окно.

— У меня есть место на твоём корабле.

Лев понял раньше, чем договорил я. Его предложение освободило меня от главной угрозы: необходимости выбирать между доказательствами и возвращением. Он рассчитывал, что кресло купит послушание. Вместо этого оно купило мне шесть часов.

— Если останешься рядом, я не смогу безопасно подойти, — сказал он.

— Отойду на километр. Луч сохранится.

— Пять.

— На пяти ретранслятор закроет станция.

— Именно.

— Значит, дело не в безопасности.

Он ударил ладонью по выключателю камеры. Экран погас. Остался только звук.

— Ты всегда делал так, — сказал Лев. — Брал мою страховку и превращал её в право рисковать больше.

— А ты всегда называл поводок страховкой.

— На этот раз на другом конце не только ты.

— Кто в капсуле?

Связь оборвалась.

Я включил передачу следующего пакета. Четыре минуты журнал шёл к Нае под видом перечня крепежа. Потом ещё четыре — как карта коррозии. Лев больше не пытался залезть в считыватель.

За иллюминатором «Тихая-6» уменьшалась медленно. Я держал расстояние в километре, подправляя курс короткими включениями боковых двигателей. С этого места станция казалась совершенно мёртвой. Никакого тёплого пятна, никакого движения у шлюза.

На пятом пакете Ная сказала:

— Матвей, к станции идёт маяк.

— От Льва?

— Нет. С самой станции. Очень слабый, старый аварийный диапазон.

Я нашёл частоту. Сигнал повторялся каждые двадцать семь секунд: три коротких импульса, пауза, один длинный. Не просьба о спасении. Служебный вызов буксира.

— Он появился после моего выхода?

— Через девять минут.

— Почему раньше не сказала?

— Проверяла, не отражение ли это твоего передатчика.

На экране всплыл запрос на соединение. Источник не указывался. Только старый номер доступа Александра Кореня.

Я принял вызов без звука и изображения. Пришёл текст из четырёх слов:

«ЛЕВ ПРИВЁЗ НЕ СЕБЯ».

Ниже появился отсчёт. Пять часов сорок одна минута — почти точное время до прибытия корпоративного буксира.

— Это может быть ловушка, — сказала Ная.

— Может.

— Или автоматика повторяет старую запись.

— Отсчёт свежий.

Я открыл служебный реестр приближающегося корабля. Командир: Лев Варн. Экипаж: один. Медицинский груз: один носитель, масса девяносто один килограмм. Вкладыш для аварийного кресла в грузах не значился.

Девяносто один килограмм мог весить человек в транспортной капсуле. Или пустая капсула с батареей. Или оборудование, которое компания не хотела называть человеком.

— Он сказал, что привёз вкладыш под меня, — произнёс я.

— В реестре его нет.

— Зато есть медицинский носитель.

Я вспомнил, как Лев просил включить камеру, как знал мой вес, как обещал кресло, изготовленное заранее. И второй ключ с моей подписью, применённый на станции до моего прилёта.

Передача шестого пакета закончилась. Нае ушла половина журнала, включая историю Кореня и лицензию Льва. Этого хватало, чтобы начать расследование. Не хватало, чтобы понять, кто и зачем сделал мой второй ключ.

Я сохранил сообщение Кореня в отдельную память и запустил следующий пакет.

— Что будешь делать? — спросила Ная.

— Встречу бывшего напарника.

— Он уже говорил с тобой.

— Нет. Он показывал лицо и прятал груз.

Я проверил запас тяги. Прежнее окно домой закрылось через одиннадцать минут. Если сейчас дать полный разгон, ещё можно было уйти одному. Комната под куполом, рейтинг, запас Тессы — всё оставалось возможным, если поверить обещанию Льва и оставить «Тихую-6» ему.

Я выключил расчёт возвращения.

На его месте открыл схему сближения двух кораблей и поставил условие: корпоративный буксир не подойдёт к станции ближе трёх километров, пока Лев не покажет грузовой отсек и не передаст управление медицинской капсулой Нае.

Потом отправил условия его кораблю.

Ответ пришёл почти сразу.

«МЕСТО ДОМОЙ СОХРАНЯЕТСЯ. НЕ ЗАСТАВЛЯЙ МЕНЯ ВЫБИРАТЬ, КОГО ИЗ ВАС ЗАБРАТЬ».

Из вас.

Я перечитал два последних слова, пока станционный маяк снова не послал три коротких импульса и один длинный.

Лев знал, что на «Тихой-6» нас уже двое.

Глава 5. Следы двух людей

До прибытия Льва оставалось пять часов тридцать шесть минут. До конца передачи журнала — два часа восемь, если «Остов» снова не полезет в канал. До момента, когда мне придётся решить, возвращаться ли на станцию, — нисколько.

Решение уже было принято.

Я развернул буксир боком к «Тихой-6» и открыл наружный шкаф. В нём лежал разведчик — плоская коробка на шести магнитных колёсах, предназначенная для осмотра обшивки. Внутри станции он был почти бесполезен: не умел перелезать через пороги, не открывал двери и видел только на высоте человеческого колена. Зато ему не требовался воздух.

— Ты хочешь отправить тележку через аварийный шлюз? — спросила Ная.

— Сначала посмотрю, что открыло перепуск.

— Тележка не дотянется. У неё трос сто метров.

— Дам ей катушку связи и отпущу.

— Тогда не вернёшь.

— Она стоит меньше одного часа моего рейтинга.

— Уже не стоит. Ты пропустил окно.

Ная сказала это без упрёка, как сообщают давление в баллоне. Прежний рейс домой действительно перестал существовать. Даже если я сейчас сожгу аварийный запас, встречу расчётную точку слишком поздно. Оставалось кресло Льва, новая траектория или станция.

Я закрепил на разведчике катушку, поставил его в наружный шлюз и вытолкнул пружиной. Маленькие двигатели выправили коробку. Она поползла к кольцу, мигая синим огоньком.

Издалека это выглядело нелепо: одинокая табуретка едет спасать человека на мёртвой станции.

Пока разведчик летел, я продолжил разбирать журнал. Шесть вертикальных полос на экране оказались только верхним уровнем. У каждого носителя хранились привязанные расходы: вода, воздух, питание, лекарства, выдача одежды. Не потому, что «Остов» заботился о пробуждённых. Компания хотела знать цену каждой рабочей смены.

Я выгрузил сведения по пятому носителю, Александру Кореню. Третье пробуждение восемь месяцев назад: один дыхательный мешок, один комплект термобелья, четыре пищевых брикета, двести сорок граммов воды. Всё на семь часов.

В списке не хватало обуви.

— Он вышел босиком? — спросила Ная.

— На станции не ходят ногами.

— Не придирайся. Носки ему дали?

— Термобельё цельное. Но рабочие захваты для стоп должны быть отдельной строкой.

Я проверил другие пробуждения. При первом Корень получил штатные магнитные подошвы размера сорок три. Их вернули после гашения. При втором — те же подошвы, возврат подтверждён. В третий раз выдачи не было.

— Значит, здесь уже была его обувь, — сказала Ная.

— Или он не покидал капсулу живым.

— Масса уменьшилась на восемьдесят два килограмма.

— А Корень весил семьдесят девять.

Три килограмма могли приходиться на одежду и дыхательный мешок. Цифры сходились. Но отсутствие подошв означало, что кто-то заранее приготовил ему старую пару или рассчитывал сразу перенести тело в другую капсулу.

Разведчик коснулся обшивки станции. Магниты поймали металл, камера показала крупный план облупленного номера шлюза. Я повёл коробку к раскрытой створке. Внутри висели хлопья инея, выброшенные при разгерметизации. Колёса прилипли к полу и потащили аппарат через проём.

Перепуск находился в трёх метрах за внутренней дверью. Его ручка была отжата и удерживалась куском синего ремня.

— Это не автоматика, — сказала Ная.

— Нет.

Я приблизил изображение. Ремень разрезали неровно, волокна на конце торчали. Такой же синий материал я видел у скрытого отсека: им крепили дыхательные мешки к капсулам.

Кто-то вышел из-за двери после моего ухода, дошёл до шлюза и открыл перепуск. Или сделал это заранее, натянув ремень через привод. На полу возле ручки виднелась длинная царапина. Не след ботинка — два параллельных зубца.

Магнитная подошва старого образца.

— Сорок третий размер по царапине не определишь, — предупредила Ная.

— Зато модель определю. Эти захваты сняли с производства девять лет назад.

— Корень пользовался ими до аварии.

— И при первых пробуждениях.

Разведчик проехал дальше и упёрся в порог. Я разогнал колёса, коробка подпрыгнула на два сантиметра, ударилась камерой и перевалилась. Изображение на миг посерело, но вернулось.

— Очень научный метод, — заметила Ная.

— Археология и есть умение правильно уронить дорогой прибор.

До жилого кольца оставалось три двери. Первая была открыта. Вторую разведчик толкнуть не смог. Пришлось повернуть его боком, поднять манипулятор и зацепить аварийную петлю. Мотор перегрелся, зато створка отошла на ладонь. Коробка протиснулась.

Третья дверь стояла раскрытой.

Раньше я её закрывал.

— Запись с твоей камеры? — спросила Ная.

Я поднял старое изображение. Уходя, я действительно притянул створку и проверил защёлку. Теперь она плавала возле стены. Замок не был сломан.

— Кто-то прошёл после тебя, — сказала Ная.

— И знает ручной привод.

— Корень был техником станции.

Разведчик въехал в жилой блок. Здесь я уже снимал свежий отпечаток перчатки и пропажу дыхательного мешка. Теперь камера находилась ниже, и привычная комната выглядела иначе. Под койками висели сетки, за трубами застряли мелкие вещи, на нижних поручнях лежала пыль, которую человеческая камера сверху почти не видела.

На первом же поручне обнаружились две полосы износа.

Одна шла сверху справа налево: человек хватался правой рукой и тянул себя к двери. Вторая находилась снизу и была направлена в обратную сторону. Так держится левша, который выходит из отсека спиной, не разворачиваясь в тесноте.

Сам по себе поручень ничего не доказывал. За годы здесь жили сотни людей. Я велел разведчику включить боковой свет. Старые царапины потемнели. Две полосы остались светлыми.

— Одинаковая давность, — сказал я.

— Насколько одинаковая?

— После последней уборки. Пыль легла по краям обеих, но не внутрь. Недели или месяцы.

— Корень был правшой?

В медицинском журнале имелась двигательная карта. Александр Корень писал правой рукой, левая после старого перелома сгибалась хуже. Третья копия должна была проснуться с теми же привычками памяти, но тело выращивали заново. Перелома у неё не было.

Я нашёл параметры пробуждённого: обе руки двигались полностью.

— Он мог начать пользоваться левой, — сказала Ная.

— За семь часов?

— Если хотел отличаться.

Это звучало почти смешно, пока я не вспомнил три слова на подкладке: «Я не сеанс». Человек, которого третий раз назвали Александром Коренем, мог нарочно изменить любую привычку, лишь бы оставить после себя не повтор.

Разведчик проехал под столом. К нижней стороне столешницы были приклеены два пакета от рациона. Один вскрыли ровным надрезом. Второй разорвали зубцами упаковки.

Партия и срок хранения совпадали. Оба выдали из одного автомата.

Я снял крупно остатки. Первый пакет содержал рыбный белок с горчичным соусом. Второй — нейтральную кашу.

— У Кореня была аллергия на горчицу, — сказала Ная после проверки медицинской карты.

— Значит, рыбный пакет ел не он.

— Или карта неверна.

— Реакцию записывали трижды. Один раз с отёком.

Я просмотрел выдачу рациона. Во время третьего пробуждения автомат отпустил четыре нейтральных брикета по ключу Кореня. Рыбный пакет в журнале не значился.

Кто-то принёс его с собой.

Разведчик осветил сетку под соседней койкой. Там лежали ещё три пустые упаковки: две нейтральные, одна рыбная. Все смяли недавно. На рыбной сохранился отпечаток пальца в соусе. На нейтральной — след другого большого пальца, развёрнутый зеркально.

— Два человека, — сказала Ная.

— Две руки.

— Матвей.

— Пока только две руки.

Мне хотелось, чтобы доказательство было прочнее желания его найти. Слишком легко собрать из мусора нужную историю, особенно когда за неё обещают расследование и билет домой.

Я направил разведчика к пищевому автомату. Его экран не работал, зато механический счётчик сохранил число выдач. Перед эвакуацией его обнулили. После — семнадцать порций.

Журнал станции учитывал двенадцать.

Пять незаписанных порций соответствовали пяти рыбным пакетам, которые мы уже нашли или видели в старом осмотре.

— И кто-то жил здесь дольше семи часов, — сказала Ная.

— Минимум двое суток, если не ел всё сразу.

— Воздух подавали семь часов.

— В ремонтный карман. Не сюда.

Я проверил местный баллон под койкой. Манометр стоял на нуле. На вентиле имелись две свежие отметины от ключа. Баллон снимали, наполняли где-то ещё и возвращали. Разведчик не мог прочитать клеймо с обратной стороны, поэтому я заставил его толкнуть баллон. Тот медленно повернулся.

Дата последней проверки — восемь месяцев назад. Под ней карандашом две буквы: «АК».

Рядом другой рукой было приписано: «НЕ Я».

Почерк первой надписи совпадал с подписью Кореня в старых ремонтных листах. Вторая была угловатой, с непривычно прямой буквой «Я».

— Он спорил сам с собой? — спросила Ная.

— Или с человеком, которого называли тем же именем.

Я вернул разведчик к поручню. Две свежие полосы расходились у входа: правша уходил к ремонтному карману, левша — к учебному отсеку, где мы нашли журнал. Если это были два Кореня, они не просто существовали одновременно. Они делили станцию на свои участки.

— В журнале третье пробуждение одно, — сказала Ная.

— Официально.

— Пятая капсула потеряла массу один раз.

— А шестая?

Её история была закрыта вторым ключом. Я видел только установку и ожидание. Но отдельный журнал питания мог хранить перепады нагрузки. Я открыл сырые показания батареи, наложил их на время третьего пробуждения и нашёл два провала.

Первый — когда открылась пятая капсула.

Второй — через восемнадцать минут.

Шестая капсула в тот день тоже отдала тепло и отключила внутреннюю систему жизнеобеспечения. На основном экране состояние не изменилось: «ОЖИДАНИЕ». Кто-то обошёл учёт.