Архив мёртвых станций

Я почувствовал не страх, а почти облегчение. Голос из капсулы мог быть подделкой. Свежий след — ошибкой. Тёплый корпус — батареей. Но Лев не мог случайно узнать о скрытом отсеке через три минуты после сеанса с воздушной службой и сразу назвать его закрытым оборудованием.

— Дежурная передала пакет, — сказала Ная.

— Конечно.

— Он предлагает полное начисление.

— Не предлагает. Покупает время.

— Для чего?

Я увеличил схему станции. Журнал пробуждений не стали бы хранить в самих капсулах: после каждого сеанса их могли увезти или заменить. На старых станциях учёт энергоёмкого оборудования сводили в силовом узле. Но скрытый отсек поставили позже и могли протянуть отдельную линию. Нужно было найти кабель, а не угадывать дверь.

— Для того, чтобы его представитель прибыл раньше, чем я пойму, кто записал сообщение.

— Представитель — это он сам.

— Да.

— Откуда ты знаешь?

— Лев никому не отдаёт работу, если в ней можно потерять право назвать решение своим.

Я поднял шлем.

Ная положила ладонь на его верхний край. Не отобрала, просто не дала снять с держателя.

— Решение словами, Матвей.

На таймере было два часа девять минут до потери первой части премии. Одиннадцать рейтинговых единиц отделяли меня от обратного рейса. Ровно столько «Остов» обещал вернуть за послушание.

Я представил отдельную комнату, пустой шкаф и закрытую дверь. Потом — шестую капсулу, которую кто-то просил не открывать. Между ними не было красивого выбора. Комната была настоящей. Капсула могла оказаться ловушкой. Но журнал существовал: Лев подтвердил это своим запретом на копирование.

— Я ищу журнал до чёрной черты, — сказал я. — Капсулу не открываю. При каждом манёвре возвращаюсь к расчёту. Если запас коснётся предела, выхожу независимо от результата.

— А рейтинг?

— Если успею за два часа, сохраню половину премии.

— Ты не успеешь.

— Тогда не сохраню.

Ная убрала руку со шлема.

— Я отмечаю, что приказала вернуться.

— Отмечай.

— И что ты понял расчёт.

— Понял.

— И что шестую капсулу нельзя открывать без меня.

— Ты будешь на связи.

— Это не то же самое.

— Не открою.

Она разрешила мне взять шлем, но прежде переключила подачу скафандра на меньший расход. Воздух стал суше, вентилятор — тише. На шесть часов хватило бы без смены баллона. На восемь пришлось бы вернуться.

Перед входом в рукав я снял со стены два кабельных датчика, моток светящейся нити и старый механический зажим. Резак оставил в держателе. Если для поиска журнала понадобится резать стену, значит, я выбрал неправильный путь.

— Матвей, — позвала Ная, когда я уже закрыл внутренний люк буксира.

— Да?

— Сопровождающий корабль отделился от Свода девятнадцать минут назад. Он вышел до сообщения Льва.

Я остановился в надутом рукаве.

— Время прибытия?

— Девять часов сорок минут. Если они не пожгут аварийную тягу.

Значит, Лев отправился к «Тихой» ещё до того, как воздушная служба получила наш пакет. Возможно, до того, как я открыл скрытую дверь. Он знал, что мы найдём отсек. Или боялся, что найдём.

— Теперь вернёшься? — спросила Ная.

Я посмотрел на две полосы запаса, продублированные на запястье. Зелёная оставалась выше чёрной. Синяя уменьшалась медленно и равномерно. У меня был воздух на работу, но больше не было времени притворяться, что это обычная оценка металла.

— Нет, — сказал я. — Теперь я знаю, сколько у меня есть до Льва.

Я вошёл в шлюз «Тихой-6», закрепил светящуюся нить у первой метки и повёл кабельный датчик вдоль стены. Под панелями тянулась слабая жила питания. Она шла не от силового узла, обозначенного на схеме, а в сторону старого учебного сектора.

За закрытой дверью шестая капсула молчала.

Я не прикоснулся к замку. Журнал следовало искать там, куда уходил кабель.

Глава 3. Чёрная капсула

Скрытый кабель не любил прямых дорог. Он нырял под жилые ячейки, обходил кухню и дважды возвращался к одной переборке, будто монтажник прокладывал его остатками чужих бухт. На схеме этих изгибов не было. Я вёл вдоль стены светящуюся нить и каждые десять метров ставил метку, чтобы на обратном пути не доверять памяти.

— Напряжение прыгает, — сказала Ная.

— Кто-то включает нагрузку.

— Капсула?

— Не знаю.

Я не произнёс «шестая». Закрытая дверь осталась за двумя переборками, но станция будто продолжала держать её рядом. Каждый раз, когда датчик показывал короткий всплеск, я представлял янтарную точку.

Кабель привёл в учебный сектор. Когда-то здесь учили детей латать воздушные мешки и отличать настоящий сигнал тревоги от учебного. На стенах сохранились рисунки клапанов. Красный круг означал закрыть, зелёная стрелка — идти к шлюзу. Под рисунками стояли низкие верстаки с ремнями для ног.

У дальнего верстака жила уходила в пол.

Я снял крышку. Под ней лежал обычный распределитель, только один предохранитель был новым. На белом корпусе кто-то написал карандашом: «Не выше 6». Рядом остался отпечаток большого пальца в серой пыли.

— Свежий? — спросила Ная.

— Старше следа у шлюза. Пыль легла по краям.

— Дни?

— Недели. Может, месяцы.

Я подцепил предохранитель механическим зажимом. Ток прекратился, и датчик на запястье показал, как остывает линия. Где-то позади щёлкнуло реле.

— Ты обесточил капсулу?

— Нет. У неё своя батарея. Эта линия питает что-то ещё.

Под распределителем обнаружилась петля тонкого световода. Такие ставили между медицинскими носителями и журналом учёта: по меди шло питание, по стеклу — сведения, которые нельзя было потерять при помехах. Световод уходил не вниз, а под верстак.

Я отстегнул ремни и потянул стол на себя. Ножки не сдвинулись. Их прикрутили к полу после эвакуации — головки болтов блестели. Снизу на столешнице нашёлся ряд отверстий, слишком ровных для повреждения. Я вставил в них пальцы и нажал одновременно. Стол поднялся на ладонь.

Под ним лежала чёрная плита размером с чемодан.

— Журнал, — сказал я.

— Сначала изображение корпуса.

Я провёл камерой по краям. Ни маркировки, ни пломб. Только три разъёма и квадратная выемка под личный ключ. Лев запретил копировать данные, но не успел запретить мне смотреть на винты. Два были старыми, четыре новыми. Плиту открывали недавно.

Я приложил браслет.

Экран на плите ожил: «ВЛАДЕЛЕЦ НЕ ПОДТВЕРЖДЁН». Это было почти облегчением. Скрытый отсек признал меня сразу. Журнал — нет.

— Не ломай, — сказала Ная.

— Я археолог, а не грузчик.

— Три двери назад ты был готов резать стену.

— Но не стал.

Я вынул браслет и осмотрел выемку. По краям остались светлые потёртости от ключа другой формы. Старые станции использовали длинные служебные пластины с двумя контактами. Современный браслет имитировал их, но журнал ждал физическую перемычку.

В учебном наборе на стене висели макеты клапанов и связка тренировочных ключей. Четыре были пластиковыми. Пятый оказался настоящим, только контакты с него сняли. Кто-то оставил детям правильную форму и убрал возможность открыть настоящую дверь.

Я разобрал датчик, вынул две медные лапки и закрепил на ключе светящейся нитью.

— Это считается взломом? — спросила Ная.

— Это считается уроком по аварийному доступу.

— Запишу именно так для суда.

Ключ вошёл. Плита попросила назвать объект.

— «Тихая-6», жилое кольцо, — сказал я.

«ОБЪЕКТ СПИСАН. АВАРИЙНЫЙ ДОСТУП. ТОЛЬКО ЧТЕНИЕ».

На экране возникли шесть вертикальных полос. Пять были серыми, последняя чёрной. Над каждой стоял номер носителя. Имен не было.

Я выбрал первую полосу.

«НОСИТЕЛЬ 6-01. ПОЛУЧЕН: 12 ЛЕТ 4 МЕСЯЦА НАЗАД. ПРОБУЖДЕНИЙ: 3. ГАШЕНИЙ: 3».

Вторая: пять пробуждений, пять гашений. Третья: одно и одно. Четвёртая: девять и девять. Пятая: два пробуждения, последнее гашение не подтверждено.

У шестой не было итогов. Только дата установки — восемь месяцев назад — и строка: «СОСТОЯНИЕ: ОЖИДАНИЕ».

— Скопируй экран камерой, — сказала Ная.

— Уже.

— Не выгружай сам журнал. Формально приказ касался данных.

— А изображение не данные?

— Изображение — часть твоего рабочего отчёта. Пусть юристы дерутся за существительные.

Я вернулся к пятой полосе. Неподтверждённое гашение могло означать испорченный датчик или человека, который вышел из капсулы и не вернулся. Под записью имелась кнопка «НАЗНАЧЕНИЕ». Экран потребовал второй ключ, но рядом мигал значок аварийной истории. Его удалось открыть без подтверждения.

Появилась фамилия: «КОРЕНЬ, АЛЕКСАНДР ИЛЬИЧ». Специальность: техник внешних ферм. Согласие на посмертное восстановление: есть. Подтверждение смерти оригинала: есть.

Дата смерти была двенадцать лет назад, в день аварии «Тихой».

— Он среди найденных? — спросил я.

Ная подняла старый список.

— Да. Один из троих в ремонтном кармане. Разгерметизация костюма.

— Тогда первое пробуждение могло быть законным.

— А второе?

Я открыл историю. Первую копию Александра Кореня пробудили через шесть дней после аварии. Он помог восстановить внешнюю ферму и подготовить эвакуацию оборудования. Через четырнадцать часов запись сообщала: «Сеанс завершён». Не «смерть», не «остановка сердца». Завершён сеанс, будто человек был разговором по связи.

Через месяц того же Кореня пробудили снова. Цель: поиск пропавшей спасательной капсулы. Итог: объект не найден. Гашение подтверждено.

Третье пробуждение состоялось восемь месяцев назад.

Цель не указывалась. Гашение — не подтверждено.

— Батарею привезли тогда же, — сказала Ная.

— И новый носитель.

— Шестой?

— Похоже.

Я запросил сведения о третьем пробуждении. Журнал показал время выхода из капсулы, медицинские показатели и выдачу дыхательного мешка. Того самого, который исчез из шкафа у шлюза. Александр Корень прожил на станции как минимум семь часов. Потом учёт оборвался.

— Если он ушёл, куда? — спросила Ная. — Подход зарегистрирован только один.

— Значит, либо его увезли без реестра, либо он остался.

— Воздуха нет.

— Сейчас нет.

На старом плане ремонтного кармана была автономная камера. Во время аварии в ней нашли тело оригинала. После эвакуации камеру разгерметизировали. Копия могла восстановить её, но тогда датчики показали бы расход.

Я открыл список операций питания. Семь часов после пробуждения система действительно подавала воздух в ремонтный карман. Затем клапан закрыли. За минуту до закрытия Корень приложил личный ключ к журналу и изменил маршрут учёта.

— Он сам выключил воздух? — спросила Ная.

— Или подготовил выход.

Следующая запись была страннее: носитель 6-05 отсоединили от питания, но капсула продолжала отвечать ещё четыре минуты. Потом её снова подключили. Масса капсулы уменьшилась на восемьдесят два килограмма.

— Он вышел, — сказала Ная.

— Да.

— И не вернулся.

— Журнал не знает.

Я смотрел на фамилию погибшего техника и пытался представить человека, который проснулся через двенадцать лет после собственной смерти. Для него между аварией и чёрной крышкой могло не быть ничего. Он помнил разгерметизацию, боль или только подготовку к смене — смотря когда сделали снимок. Ему выдали мешок на семь часов и работу без названия. Потом учёт перестал считать его человеком и отметил потерю массы оборудования.

— Найди его личную запись, — сказала Ная.

— Здесь только служебные поля.

— У него должны были взять подтверждение личности.

Я открыл медицинский раздел. Голосовой образец существовал, но журнал требовал ключ владельца. Рядом хранился контрольный вопрос: «Что вы сделали перед входом в ремонтный карман?»

Ответа на экране не было.

Я вспомнил аварийный отчёт. Трое техников вошли в карман, чтобы вручную закрыть створку радиатора. Перед входом Корень передал дочери сообщение. Содержание считалось личным и в отчёт не попало.

— Не угадывай, — предупредила Ная.

— Не собираюсь.

— Ты всегда так говоришь перед тем, как угадать.

Я закрыл раздел. В археологии полезнее признать пустоту, чем заполнить её красивой версией.

Под списком носителей обнаружилась история подключений. Журнал связывался не только с капсулами. Восемь месяцев назад к нему подсоединили переносной медицинский блок, затем ключ сотрудника «Остова». Имя сотрудника было скрыто, но номер лицензии сохранился.

Ная проверила его по рейсовому реестру.

— Лицензия Льва.

— Он пробудил Кореня.

— Или присутствовал.

— Для журнала это одно и то же?

— Для суда — нет.

На таймере до первой потери рейтинга оставалось сорок восемь минут. Корабль Льва приближался. Я мог снять всё камерой и уйти. Но экран показывал ещё одно подключение, сделанное сорок четыре часа назад — примерно за час до голосовой записи «Для Матвея».

К журналу приложили ключ Александра Кореня.

Мёртвый техник вернулся или кто-то пользовался его именем.

Я открыл маршрут. Ключ запросил доступ к шестому носителю, получил отказ, затем создал файл в памяти самой капсулы. Через пятьдесят три минуты в отсек вошёл другой ключ.

Мой.

— Этого не было, — сказал я.

Ная долго не отвечала.

— Твой браслет сейчас на тебе?

Я поднял руку к камере.

— Он не покидал запястье с медпаузы перед вылетом.

— До медпаузы?

— Лежал в шкафу подготовки. Его проверяли.

— Кто?

Я знал ответ. Сотрудник «Остова» оформил допуск и снял медицинский снимок перед дальним рейсом. Обычная страховка на случай травмы мозга. Я подписал согласие на диагностику, не на копирование.

— Лев был в смене допуска, — сказал я.

Журнал позволял открыть технический отпечаток ключа. Это был не мой браслет: серийный номер не совпадал. Но подпись владельца совпадала полностью. Кто-то изготовил второй ключ, законно подписанный моим именем.

— Снимай журнал и уходи, — сказала Ная.

— До потери премии сорок минут.

— Я не про премию. Корабль Льва ускорился. Восемь часов десять минут.

Я выбрал аварийное копирование. Журнал предупредил, что выгрузка займёт двадцать шесть минут и оставит отметку. Запрет «Остова» всплыл поверх экрана. Я подтвердил действие личным ключом, уже зная, что где-то существует его двойник.

Световод замигал. На мою служебную ленту потекли записи.

Пока шла выгрузка, я осмотрел нижнюю сторону плиты. Там была закреплена маленькая прозрачная коробка. Внутри лежала бумажная бирка — настоящая бумага, редкость на станции. На ней карандашом написали: «Саша, если проснёшься ещё раз, не чини им ничего».

Почерк был неровным. Подписи не было.

— Это мог оставить первый Корень, — сказала Ная.

— Или второй.

— Для третьего.

Три человека с одной памятью до снимка предупреждали друг друга через годы, а журнал считал их тремя включениями оборудования.

Копирование закончилось за тридцать секунд до расчётного срока. Я вынул ленту, вернул тренировочный ключ на стену и опустил верстак. Новый предохранитель оставил отключённым.

— Что с капсулой? — спросила Ная.

— С какой?

— Пятой. Корень вышел из неё.

Мне не хотелось возвращаться в скрытый отсек, но без осмотра мы не знали, что именно нашли. Я пошёл по светящейся нити назад. У двери с шестью капсулами остановился и проверил замок. Питание держалось на внутренней батарее.

— Я открою только внешний отсек, — сказал я. — Шестую не трогаю.

— Камера непрерывно.

— Да.

Внутри пять раскрытых капсул стояли как пустые шкафы. На пятой нашёлся номер 6-05. Чёрная оболочка была поцарапана изнутри возле ручного спуска. На мягкой подкладке лежал один седой волос. Я запечатал его в пробирку.

Внутренняя панель сохранила след ладони и три слова, процарапанные острым предметом:

«Я не сеанс».

Шестая капсула оставалась закрытой. Теперь я видел на её боку маленькую табличку, прежде скрытую дыхательным мешком. Имени не было. Только номер 6-06 и дата установки.

Под датой стояла масса содержимого: восемьдесят семь килограммов.

После моего возвращения на станцию она уменьшилась на двести граммов.

— Температура растёт, — сказала Ная. — Матвей, выходи.

Я не стал ждать второй команды. Закрыл дверь, поставил на замок механическую скобу и направился к шлюзу. Лента с журналом лежала во внутреннем кармане скафандра. В ней были три пробуждения Александра Кореня, поддельный ключ на моё имя и доказательство того, что Лев пришёл сюда восемь месяцев назад.

За спиной скоба тихо звякнула.

Не упала. Просто приняла нагрузку с другой стороны двери.

Глава 4. Бывший напарник

Скоба за дверью снова звякнула, когда я добрался до жилого кольца. На этот раз сильнее. По металлу прошла короткая дрожь, будто кто-то изнутри проверил дверь плечом и отступил.

Я не обернулся.

До шлюза оставалось сто восемьдесят метров по изогнутому коридору. На исправной станции их проходишь, не замечая. Здесь каждый поручень помнил чужие ладони, каждая решётка могла скрывать оборванный кабель, а за стеной лежала капсула, чья масса менялась сама собой. Я двигался быстрее, чем позволяли правила работы в одиночку, но не бежал. Бег в невесомости — хороший способ разбить шлем о первую поперечину.

— Скоба держит? — спросила Ная.

— Пока да.

— Это не ответ.

— Другого у меня нет.

На экране запястья ползла картинка с камеры, оставленной у скрытого отсека. Дверь не открывалась. Скоба выгнулась на два миллиметра и замерла. Тепловой датчик показывал за ней тёплое пятно размером с человеческое тело, но возле работающей капсулы такой след ничего не доказывал.

Я отключил изображение. Смотреть назад через камеру было почти то же самое, что оборачиваться в тёмном коридоре: легче не становилось, а поручень перед лицом можно было пропустить.

У внешнего шлюза меня ждал серый мешок с добычей первого осмотра. Я закрепил на груди пробирку с волосом и служебную ленту, остальное пристегнул к буксировочному тросу. Потом закрыл внутреннюю створку и дал камере снять пломбу. Станция ответила на откачку ленивым скрежетом насосов.

— Давление падает слишком медленно, — сказала Ная.

— Уплотнение старое.

— На входе было быстрее.

Я посмотрел на схему. Воздух уходил не только в накопитель. Тонкая линия тянулась обратно в жилое кольцо.

Кто-то открыл аварийный перепуск.

Ручка находилась снаружи шлюзовой камеры, в коридоре, который я только что покинул. Чтобы закрыть её, пришлось бы снова наполнить камеру, открыть створку и вернуться.

— Не ходи, — сказала Ная.

— Если перепуск останется открытым, шлюз не выпустит меня.

— Аварийный выход.

Справа от створки имелся красный рычаг. Он срывал внешнюю дверь с замков, а остаток воздуха выбрасывал наружу вместе со всем незакреплённым. Я проверил карабины, подтянул трос с мешком и прислонился спиной к стене.

— Скафандр герметичен, — сказал я.

— Удар будет сильный.

— Я считал.

— Когда?

— Пока ты говорила.

Это было враньё. Считать я начал раньше, но закончил только сейчас. Остаточное давление, площадь двери, мой вес вместе со снаряжением, длина страховки. Цифры не обещали удобства. Они обещали, что позвоночник, скорее всего, останется цел.

Я потянул рычаг.

Шлюз ударил меня всей станцией сразу. Внешняя створка распахнулась, белое облако превратилось в ледяную пыль, мешок рванулся к выходу. Карабин впился в крепление на груди. Я отлетел от стены, страховочный конец натянулся и развернул меня лицом к чёрному пространству.

«Тихая-6» медленно вращалась подо мной. Вдоль кольца тянулись мёртвые окна, за ними не горел ни один огонь. Только у жилого шлюза на миг мелькнуло тёплое пятно. Оно могло быть отражением сигнального фонаря.

Мой буксир висел в тридцати метрах, маленький и неровный, как инструментальный ящик, забытый строителями. Я втянул страховку, оттолкнулся от края шлюза и перелетел к нему. Магниты на ботинках поймали обшивку. После тяжёлой тишины станции вибрация работающего двигателя показалась домашним шумом.

Наружная камера буксира повернулась ко мне.

— Вижу тебя, — сказала Ная. — Правый кислородный шланг.

Я провёл рукой по боку. Шланг выскочил из держателя, но не порвался.

— Цел.

— Сначала внутрь. Потом радуйся.

В собственном шлюзе я откачал остатки пыли, закрыл наружную дверь и только тогда позволил коленям согнуться. Мешок повис у стены. Служебная лента была на месте. Пробирка тоже. На перчатке появилась свежая царапина, а под ней — целый слой герметика.

— Давление нормальное, — сказала Ная. — Можешь снять шлем.

Я не снял.

Сначала вынул ленту, вставил её в изолированный считыватель и включил физический запрет записи. На экране появился список файлов. Двадцать семь разделов, журналы пробуждений, питание, ключи доступа. Копия открывалась.

Только после этого я отстегнул шлем.

Воздух буксира пах тёплым пластиком, кофе из старой кружки и мной. Обычно после станции этот запах успокаивал. Сейчас я услышал в нём затхлость маленькой коробки, где кислород принадлежал одному человеку и был рассчитан до минуты.

— Передавай архив, — сказала Ная.

— Канал узкий.

— Сначала журнал ключей и пробуждений. Потом остальное.

Я отметил нужные разделы. Расчёт показал сорок три минуты. Слишком долго для открытого луча, но другого способа вынести доказательства со станции не было.

— Разобьём на части, — решил я. — По четыре минуты, с разными заголовками.

— Почему?

— Лев сможет заглушить длинную передачу. Короткие придётся ловить по одной.

— Он ещё в семи часах.

— Корабль — да. Его доступ к связи ближе.

Я переименовал первый кусок в отчёт о коррозии внешней фермы и отправил. Второй назвал перечнем бытового мусора. На третьем индикатор передачи остановился.

Вместо него на экране возникло сообщение «ПРОВЕРКА ПОДРЯДЧИКА».

— Ная?

— Не я. Не отключай питание.

Буксир на мгновение ослеп. Погас свет, умолк вентилятор, потом резервная батарея вернула всё разом. Передача сорвалась. На служебной ленте загорелся красный огонёк: кто-то попытался получить право записи через считыватель.

Я выдернул её.

— Корпоративный луч с ретранслятора, — сказала Ная. — Они увидели незаявленный объём.

— Успело уйти?

— Два пакета полностью. Третий повреждён.

— Сохрани вне рейсовой системы.

— Уже.

На главном экране появилось лицо Льва Варна.

Связь шла с задержкой в несколько секунд, но изображение было слишком чистым для дальнего корабля. Значит, он действительно захватил ближайший ретранслятор. Лев сидел без шлема, пристёгнутый к креслу четырьмя ремнями. За его плечом горела эмблема «Остова» — белая ферма на чёрном круге. Волосы у него стали короче, на левой щеке появилась тонкая складка. В остальном он выглядел так же, как при нашей последней встрече три года назад: человек, который уже принял решение за обоих и теперь подбирает вежливые слова.

— Матвей, — сказал он. — Ты цел?

Я не включил камеру.

— Ты отключил мне питание.

— Автоматическая проверка. Я остановил её, как только увидел твой номер.

— Поэтому она попыталась писать на мою ленту?

Лев отвёл глаза к своему экрану. Задержка давала ему время придумать ответ, но он не стал.

— Считыватель принадлежит «Остову». У него есть служебный режим.

— А лента принадлежит мне.

— По договору всё, что найдено на объекте, сначала проходит очистку от опасного кода.

— В договоре нет права подделывать мой ключ.

Лев снова посмотрел прямо в камеру.

Много лет назад мы учились не смотреть друг на друга во время сложного ремонта. Если следишь за лицом напарника, пропускаешь показания. Потом это превращается в привычку: важные разговоры ведёшь, глядя на приборы. Сейчас перед Львом не было ничего, кроме моего тёмного окна, и он всё равно нашёл точку чуть левее камеры.

— Включи изображение, — попросил он.

— Зачем?

— Хочу увидеть, не разбил ли ты голову.

— Медицинский канал показывает показатели.

— Его ты закрыл.

Я машинально коснулся браслета. Канал действительно был закрыт. Я не помнил, чтобы делал это после возвращения.

— Что находится в шестой капсуле? — спросил я.

Лев медленно выдохнул.

— Ты её открыл?

— Нет.

— Тогда не открывай.

— Что там?

— Носитель, повреждённый при перевозке.

— Его масса уменьшилась, когда я вошёл на станцию.

На экране дрогнуло только его нижнее веко. Когда-то этого хватало, чтобы я понял: он боится. Не обязательно за себя.

— Уходи от станции, — сказал Лев. — Дай малую тягу и отойди на пять километров.

— Ты восемь месяцев назад пробудил Александра Кореня.

— Мы поговорим, когда я подойду.