Архив мёртвых станций

«День шестой. Вернутся оба или свидетель».

— Свидетелем должен был стать тот, кто останется? — спросил я.

— Да.

— Тогда вы заранее допускали, что один не вернётся.

— Мы знали устройство корабля.

— Но пытались спрятаться вдвоём.

— Надежда и расчёт могут жить в одной комнате. Мы тому пример.

В медицинском отсеке Корень достал из холодильного ящика стеклянную трубку. В ней темнела засохшая капля. Маркировка была сделана его рукой, дата совпадала с отлётом. Рядом лежала салфетка с номером партии инъектора.

Я сверил номер с файлом, который Лев передал в первом отчёте. Там значилось обычное успокоительное короткого действия. На салфетке — препарат для подавления судорог при пробуждении, опасный при разгерметизации и нехватке кислорода. Лев мог ошибиться в драке. Мог схватить ближайший инъектор. Но после он заменил название в отчёте.

— Это ещё не доказывает, что препарат был в крови второго, — сказал я.

— Знаю.

— И что разрез не стал причиной смерти.

— Знаю.

— И что ты не планировал занять кресло.

— Я остался здесь. Плохой способ занять кресло.

— После драки планы могли измениться.

Корень кивнул.

Он не просил верить. Именно это делало его опаснее убедительного Льва и надёжнее испуганного свидетеля. Он показывал вещи, которые вредили ему самому, и оставлял мне неприятную работу связывать их.

Ная вызвала снова.

— Матвей, у нас изменение курса.

— Лев двигается?

— Его корабль на месте. Из Свода вышел служебный запрет на продолжение твоего рейса. «Остов» объявил станцию биологически опасной после обнаружения незарегистрированного взрослого.

— Удобно.

— Они требуют карантинного закрытия и передачи человека корпоративной медицинской группе.

Корень понял по моему лицу раньше, чем я пересказал.

— Сколько до группы? — спросил он.

Ная услышала его через мой внешний микрофон.

— Девять часов, если стартуют сейчас. Но есть хуже. Диспетчер снял с расчёта твой обратный резерв, Матвей. Пока ты внутри карантинной зоны, кресло считается занятым неопознанным риском. Твоё место домой отдано следующему рейсу.

На экране скафандра исчезла зелёная строка возврата. Я ожидал этого с минуты, когда вошёл в шлюз. Всё равно исчезновение оказалось похоже на открывшуюся под ногами дверь.

— Можно оспорить? — спросил я.

— Можно. Срок — десять суток.

— Запас буксира?

— На двадцать шесть часов безопасной работы. Потом придётся стыковаться с кораблём Льва или станцией.

— Значит, остаёмся.

Ная выдохнула.

— Я знала, что ты скажешь. Хотела услышать.

— Ты можешь отвести буксир.

— Могу. Тогда Лев получит единственный корабль с действующим медицинским допуском и заберёт Корня. Я остаюсь на дистанции.

— Это ударит по твоему рейтингу.

— Уже ударило.

Она отключилась раньше, чем я успел извиниться. Видимо, в городе под куполом сегодня все решили запретить мне платить за них виной.

Корень смотрел на фотографии.

— Ты потерял рейс, — сказал он.

— Пока место в расчёте.

— Лев вернёт его за подпись.

— Вероятно.

— И воздух Тессе.

— Она отказалась.

— Люди меняют решение, когда устают.

— Поэтому надо закончить раньше, чем она устанет.

Я снял со стены последнюю фотографию, перевернул и увидел на обороте цепочку цифр. Не дата и не служебный номер. Координаты сектора архива, затем номер ячейки.

— Что там? — спросил я.

Корень не ответил.

— Ты хотел, чтобы я нашёл сам?

— Мы хотели. Оба.

— Что в ячейке?

— Наши дневники. Не рабочие журналы. По очереди записывали всё, что собирались сделать после возвращения.

— Планы не доказывают, что вы люди.

— Нет. Они доказывают, что мы не считали себя временной работой.

Я вернул фотографию на место.

— Сначала опечатаем медицинский отсек. Потом ты покажешь ячейку. После этого я поговорю со Львом о препарате и его отчёте.

— А если он предложит корабль?

— Возьму корабль, если смогу взять без человека в оплату.

— Твоя тётя умнее тебя.

— Она говорит это тридцать лет.

Мы закрыли образец в переносном сейфе. Я передал Нае номера пломб и заставил станцию повторить их в открытом канале. Теперь Лев знал, что вещество найдено. Если попробует войти, сам создаст запись о вмешательстве.

На стене мигнул старый светильник. Воздух прошёл через решётку, зашелестел фотографиями и вернулся в трубу. В Своде в эту минуту Тесса меняла треснувшее уплотнение, чтобы красный квартал снова стал зелёным. Здесь один человек восемь месяцев чинил фильтры города, который считал его мёртвым.

Я думал, что расследую незаконное копирование. Теперь передо мной лежали разрезанная трубка, подменённый препарат и обещание двух людей, из которых один погиб, а второй не имел права называться живым. История не делилась на виновного и жертву по линии снимка.

— Веди к дневникам, — сказал я.

Корень открыл следующую переборку.

За ней начинался жилой блок, которого не было на схеме станции.

Глава 8. Археология живых

Переборка открылась не в коридор, а в чужую квартиру.

Когда-то здесь был склад мягких грузов. Корень снял стеллажи, провёл две воздушные трубы и собрал стены из упаковочных панелей. Получились три комнаты без дверей: мастерская, спальня и узкая кухня. На полу лежал коврик, вырезанный из теплоизоляции. Над столом горела лампа с жёлтым фильтром. После белого служебного света она казалась почти солнечной.

— Этого нет на схеме, — сказал я.

— На схеме нет половины человеческой жизни станции.

— Кто построил?

— До нас. Мы только нашли.

Я не вошёл сразу. Археолог мёртвых станций учится останавливаться у порога. В заброшенном жилье расположение вещей говорит раньше журнала: что брали в последний день, чего боялись, кого ждали. Здесь порядок был нарушен недавней жизнью. На крючке сохла ткань. У плиты стояла открытая банка пищевой смеси. На спинке стула висела куртка Корня.

Это не было захоронением. Я впервые исследовал место, пока его хозяин смотрел мне через плечо.

— Ничего не трогай без разрешения, — сказал он.

— Мне нужны дневники.

— Я покажу. Остальное не относится к делу.

— Если здесь жили двое людей, относится весь быт.

— Для суда или для твоего любопытства?

— Пока для проверки твоих слов.

Корень задумался, потом снял с запястья тонкий шнур и натянул поперёк прохода.

— За линией смотри, но спрашивай перед каждым предметом.

Я переступил шнур.

На кухне было четыре тарелки, хотя Корней жили двое. Две пластиковые, одинаковые по ведомости станции, и две самодельные из крышек приборных коробов. На одной крышке процарапано «гостю», на другой — «если гостей двое».