Архив мёртвых станций

Фёдор Анисимов

Архив мёртвых станций

От автора

Мы легко говорим о копиях, пока копируют документы, инструменты или старые фотографии. С человеком это слово перестаёт быть удобным. Если двое помнят одно детство, одну ошибку и один разговор перед сном, никто из них не становится вещью только потому, что проснулся позже.

Этот роман не пытается решить, можно ли перенести душу. Его герои не умеют измерять душу и не получают ответа от машины. Они умеют считать воздух, тягу, время до разгерметизации и число кресел на обратном рейсе. Именно среди этих простых, жёстких величин им приходится отвечать на более трудный вопрос: даёт ли общая память одному человеку право распорядиться жизнью другого.

Заброшенные станции здесь хранят не великие тайны исчезнувшей цивилизации, а следы обычной работы: потёртые поручни, неправильно поставленные чашки, запасные фильтры, чьи-то незаконченные смены. Археолог Матвей Рад привык возвращать имена тем, кого уже нет. На последнем рейсе он обнаружит, что архив умеет сохранять людей слишком буквально — и что среди его записей есть он сам.

Это история о праве вернуться. И о цене порядка, в котором для возвращения одного человека другой обязан исчезнуть.

Глава 1. Голос в пустом отсеке

Пустая станция никогда не встречает тишиной. Она потрескивает обшивкой, гонит по трубам последний холод и время от времени ударяет чем-нибудь незакреплённым о стену. Живой человек слышит в этих звуках неисправности. Археолог — чужие решения.

Я задержался у внешнего люка «Тихой-6» и положил ладонь на выцветшую рамку. Под перчаткой тянулась неглубокая борозда. Кто-то закрывал створку вручную, когда привод уже не работал. Рычаг дёргали вниз, отпускали, снова дёргали. На четвёртый раз металл поддался. Я видел это так ясно, будто стоял за спиной у последнего дежурного.

— Рад, давление в шлюзе ноль целых ноль две, — сказала Ная в наушнике. — Это не воздух. Не трать время на пробу.

— Я и не собирался им дышать.

— Ты так говоришь перед каждой плохой идеей.

Я закрепил на раме гибкий рукав буксира. Зелёная полоса на манжете не загорелась: уплотнитель станции задубел и пропускал. Пришлось обвести стык серой мастикой, дождаться, пока нагреватель размягчит её, и только потом открыть подачу. Рукав надулся, как худой палец. На внутренней створке проступила белая изморозь.

Над люком ещё читалась надпись: «ТИХАЯ-6. ЖИЛОЕ КОЛЬЦО. 84 МЕСТА». Из восьмидесяти четырёх человек отсюда вывезли семьдесят девять. Троих нашли после аварии в ремонтном кармане. Двоих не нашли вовсе, но по расходу воздуха решили, что они ушли в спасательной капсуле. Капсула тоже исчезла.

Корпорация купила станцию вместе с долгами и поручила мне определить, что годится для повторного использования. В договоре моя работа называлась оценкой остаточной стоимости. Я называл её археологией, потому что остаточная стоимость не спрашивает, почему в кухонном шкафу лежит фильтр от скафандра, а на аварийном щите нарисована детская ладонь.

Я вошёл ногами вперёд. Магниты подошв поймали решётку. За внутренним стеклом было темно, но луч на шлеме выхватил жёлтые полосы на полу и связку мягких игрушек, привязанную к поручню. Игрушки делали из обрезков утеплителя. Длинное серое животное с тремя ушами смотрело на меня пуговицами.

— Внутри, — сказал я.

— Вижу твой маяк. До окна связи четыре часа двенадцать минут. До обязательного возврата двадцать девять часов.

— До обязательного старта.

— Нет. Возврата в буксир. Если в двадцать девять часов ты ещё будешь изображать уважение к мёртвым, я закрою рукав и потащу тебя лебёдкой.

Ная всегда уточняла слова, когда боялась. Я не стал отвечать.

Станцию оставили двенадцать лет назад. После повреждения радиатора её собирались законсервировать на три месяца, но город сократил дальние рейсы, затем сменился владелец, потом выросла цена тяги. Три месяца растянулись на годы. За это время «Тихая» успела сделать один оборот вокруг луны, потерять две панели и получить пробоину в нежилом кольце. Теперь её медленно тянуло к поясу мелких обломков. Через полгода разбирать было бы нечего.

Я закрепил у шлюза первую метку и снял перчаточную пробу пыли. Серый слой лежал ровно, кроме узкой полосы у стены. Там пыли не было.

— Ная, на схеме есть поток из жилого кольца к шлюзу?

— После отключения — нет. Все вентиляторы стоят.

— Утечка могла выдуть пыль.

— Могла. Покажи.

Я повернул камеру. Чистая полоса начиналась у внутренней двери и заканчивалась возле шкафа спасательного имущества. Она была шириной с ладонь. Поток воздуха оставил бы веер, а здесь края шли почти параллельно.

— Что тащили? — спросила Ная.

— Не знаю.

— В отчёт пока не ставь. «Остов» не любит неизвестность, когда платит за килограмм.

Я присел у шкафа. Пломба сохранилась, но её ставили повторно. Старый клей потемнел по краям, новый остался янтарным. Двенадцать лет — слишком большой срок для такого цвета.

Внутри лежали четыре дыхательных мешка, ручной огнетушитель и шесть сложенных покрывал. Пятого мешка не было. На креплении осталась свежая царапина. Я провёл по ней датчиком: окисление почти нулевое.

— Кто-то был здесь после консервации, — сказал я.

Ная не ответила сразу. В наушнике прошёл короткий треск: буксир повернул антенну.

— Наш экипаж на станции не был. Подходов в реестре нет.

— Реестр не толкает рычаги.

— Матвей, не снимай шлем.

— Здесь нечем дышать.

— Поэтому и не снимай.

Я улыбнулся, хотя она этого не видела. Страх Ная прятала в очевидных приказах. Когда три года назад у нас заклинило клапан, она велела мне держаться руками. Когда сорвало груз, приказала не лететь за ним без троса. Теперь велела не дышать пустотой.

Из шлюза вели три двери. Я выбрал жилую галерею. По договору следовало начать с силового узла, но силовые узлы редко уходят пешком. Свежий след означал либо незарегистрированную бригаду, либо человека. Первое грозило спором о праве на имущество. Второе — остатком воздуха, которого у него не могло быть.

В галерее висели закрытые спальные ячейки. Имена сняли перед эвакуацией, однако прямоугольники чистого пластика остались. На третьей двери ребёнок процарапал рост: девять коротких линий и даты. Последняя была поставлена за два дня до аварии.

Я знал, что Тесса назвала бы мою остановку расточительством. Не потому, что ей было всё равно. Она чинила воздух в Своде и уважала только то сочувствие, после которого кто-нибудь берёт ключ и устраняет утечку. На мой последний контракт она смотрела так же. «Вернись, — сказала она перед вылетом. — Отдельная комната не стоит отдельной могилы».

Отдельная комната стоила двухсот сорока рейтинговых единиц. После «Тихой» мне не хватало одиннадцати. Если я сдавал оценку вовремя, город подтверждал место в обратном рейсе и переводил меня из общей секции. Если задерживался, «Остов» снимал премию, а кресло уходило следующему специалисту. Возвращаться пришлось бы на грузовом окне через восемь месяцев.

Я прошёл кухню. На столе чашки удерживались липкими кругами. Одна стояла вверх дном, пять — открыто. Вода из них давно ушла в вакуум. В шкафу действительно лежал фильтр от скафандра. Его засунули между пакетами с крупой, чтобы дети не взяли угольные пластины для игры. Так делали на старых станциях, где кладовая находилась далеко.

На полу виднелся второй чистый след.

Он шёл к служебной двери, которой не было на моей схеме.

Я очистил табличку. Под слоем пыли проявилось: «УЧЕБНЫЙ ОТСЕК». Замок не отвечал. У двери имелся ручной паз, но рукоять отсутствовала.

— На плане за стеной пустота, — сказала Ная, когда я показал ей изображение.

— Длина галереи двадцать один метр. Жилые ячейки занимают шестнадцать. Между переборками не пять метров утеплителя.

— Пристройка после регистрации?

— Или помещение сняли со схемы.

Я достал складной вороток. Головка вошла в паз с трудом. Кто-то недавно открывал дверь неподходящим инструментом и смял края. Магниты на подошвах напряглись, когда я навалился на рукоять. За переборкой что-то тихо звякнуло.

— Слышала? — спросил я.

— Слышу тебя. И слышу, как заканчиваются двадцать девять часов.

Замок повернулся. Дверь отошла на палец и остановилась. Из щели выплыл обрывок прозрачной ленты. Я потянул его. На ленте повторялось одно слово: «СПИСАНО».

За дверью находился короткий коридор и ещё один шлюз. Этот был новее станции. На панели горел слабый янтарный огонёк.

Я замер.

— Ная.

— Вижу. Питание?

— Меньше ватта. Дежурная батарея.

— Двенадцать лет?

— Если её меняли.

Я приложил датчик к панели. Батарея показывала шестьдесят один процент. На корпусе стояла дата изготовления: восемь месяцев назад.

Теперь неизвестность получила вес. Кто-то привёз батарею на мёртвую станцию, открыл аварийный шкаф, взял дыхательный мешок и прошёл за дверь, отсутствующую на схеме. Возможно, он находился здесь сейчас.

Я проверил крепление резака и включил внешний громкоговоритель.

— Станция «Тихая-6», говорит Матвей Рад, лицензированный археолог компании «Остов». Если вы меня слышите, ответьте любым способом. Я не вооружён для задержания. У меня есть запас воздуха и медицинский пакет.

Из-за шлюза никто не ответил.

— Ты вооружён резаком, — заметила Ная.

— Для двери это не считается.

— Дверь с тобой не согласилась бы.

Я повторил вызов. Потом постучал рукоятью по створке: три удара, пауза, ещё три. Старый знак ремонтников. В ответ пришёл один слабый щелчок.

Я поднял руку и не двигался.

Щелчок повторился через семь секунд. Слишком ровно для человека.

За створкой работало реле.

Панель запросила личный ключ. Я приложил браслет. Надпись мигнула: «ДОСТУП ПОДТВЕРЖДЁН».

— Это плохо, — сказала Ная.

— Почему?

— Потому что у тебя нет допуска к скрытым отсекам.

— Значит, отсек считает иначе.

Внутренняя защёлка освободилась. Я открыл дверь на четверть и пустил вперёд камеру-шар. На экране возникло узкое помещение, обитое тёмными плитами. Вдоль стен стояли шесть вертикальных капсул. Пять были раскрыты и пусты. Шестая оставалась закрытой. Перед ней плавал дыхательный мешок с выжатым баллоном.

На полу виднелись отпечатки магнитных подошв.

Они были моего размера.

Это ничего не доказывало. Размеры обуви совпадают чаще, чем люди готовы признать. Я сказал это Нае, хотя она не спрашивала.

— Не входи, — ответила она. — Сначала состав воздуха, излучение, температура капсул.

Я послал шар к потолку. Воздуха не было. Излучение держалось в норме. Пять открытых капсул остыли до температуры корпуса. Закрытая была на девять градусов теплее.

— В ней кто-то есть? — спросила Ная.

— Не обязательно. Батарея, накопитель, химический блок.

— Матвей.

— Не обязательно человек.

На крышке капсулы не было окна. Только маленький экран и разъём для служебной ленты. Я вошёл, закрепился у стены и вставил чистую ленту. Устройство несколько секунд проверяло носитель, затем вывело список из двадцати семи файлов. Двадцать шесть назывались номерами. Последний — «ДЛЯ МАТВЕЯ».

Мне стало тесно в скафандре.

— Не открывай, — сказала Ная.

— Почему?

— Потому что неизвестный оставил файл на твоё имя в комнате, которой нет. Нормальный человек после этого возвращается к кораблю.

— Нормальный человек сюда не прилетает.

Я выбрал файл. Экран запросил голосовое подтверждение.

— Матвей Рад, — произнёс я.

Капсула сравнила голос и открыла запись.

Сначала послышалось дыхание. Не через микрофон шлема — свободное, комнатное. Потом кашель. Я знал этот короткий двойной кашель: так моё горло реагировало на сухой воздух после сна.

Голос сказал:

— Если ты это слушаешь, значит, я не успел уйти до твоего прибытия.

Я не сразу понял слова. Узнал тембр, привычку проглатывать конец слова «значит», неровную паузу перед «уйти». Ная что-то спросила, но её голос отдалился.

Запись продолжалась:

— Не открывай шестую капсулу. Сначала найди журнал пробуждений. И не верь Льву, когда он скажет, что здесь был только один Матвей Рад.

Файл закончился.

Я посмотрел на дату создания.

Запись сделали сорок три часа назад.

В это время я уже летел к «Тихой-6» и не покидал буксир.

За моей спиной щёлкнуло реле. На шестой капсуле загорелась вторая янтарная точка.

Глава 2. Воздух за смену

Вторая точка на капсуле погасла прежде, чем я успел решить, была ли она сигналом или отсчётом.

Я отступил к шлюзу и упёрся спиной в переборку. Перед глазами стояла строчка: запись создана сорок три часа назад. За сорок три часа буксир не стыковался ни с чем, кроме заправочной фермы у Свода. Я спал шесть часов, ел дважды, проверял крепления груза и всё остальное время провёл под камерами. Даже если бы кто-то подменил журнал, Ная заметила бы исчезновение человека из кресла напротив.

— Матвей, ответь.

— Я здесь.

— Отойди от капсулы.

— Уже.

— Дальше. За внутреннюю дверь.

Я послушался. Не потому, что дверь могла защитить от того, что лежало внутри чёрного корпуса, а потому, что Нае требовалось увидеть исполненный приказ. Камера на шлеме показала ей край створки.

— Закрой её, — сказала она.

— Тогда потеряем питание отсека из виду.

— Закрой.

Я потянул ручной рычаг. Створка медленно отрезала шесть капсул. Перед тем как щель исчезла, на шестой снова вспыхнула одна янтарная точка. Замок встал на место с сухим щелчком.

Ная выдохнула. Я услышал это по связи, хотя она старалась дышать в сторону микрофона.

— Возвращайся на буксир.

— Мне нужен журнал пробуждений.

— Тебе нужна проверка крови, памяти и скафандра. Именно в таком порядке.

— Запись не могла попасть сюда случайно.

— Поэтому мы не будем разбираться с ней в одиночку на станции, которая через двадцать восемь часов выйдет из нашего окна тяги.

Я посмотрел на часы на запястье. Пока мы спорили, до обязательного возвращения осталось двадцать восемь часов тридцать одна минута. Цифры были белыми. Через шесть часов они станут жёлтыми, через двадцать — красными. Цвет ничего не менял в запасе буксира, но люди охотнее подчинялись цвету, чем арифметике.

— Если уйдём сейчас, кто-то заберёт журнал раньше следующей бригады.

— Кто?

— Тот, кто привёз батарею.

— Тогда его поймает служба рейсов.

— Она не поймала его на пути сюда.

Ная замолчала. На моём экране появился расчёт возврата. Она прислала его не как диспетчер, а как человек, уставший спорить словами.

Буксир пришёл к «Тихой» с тремя баллонами рабочего запаса. Первый уходил на поддержание кабины и моего скафандра. Второй был резервом на манёвр возле станции: обломки заставляли нас время от времени включать малые двигатели, и каждый поворот съедал не только тягу, но и газ для их клапанов. Третий считался аварийным. По закону его нельзя было планировать в обычный расход, как нельзя было заранее вписать в рацион содержимое медицинской аптечки.

При старте через двадцать восемь часов мы возвращались на нижнюю орбиту с запасом в одиннадцать процентов сверх обязательного. Через тридцать четыре — с тремя. Через тридцать семь приходилось задействовать аварийный баллон. Через сорок один буксир мог доставить домой либо меня, либо архивный груз: для обоих не хватало воздуха на торможение и ожидание шлюза.

— Это при исправной ферме приёма, — сказала Ная. — Если у Свода снова будут менять створку, добавь два часа.

— Я вижу.

— Нет. Ты видишь цифры. А я вижу, как тебя будут вытаскивать из кресла после посадки, потому что ты решил, будто аварийный баллон — это ещё один обычный.

— Дай мне четыре часа.

— На что?

— Найти журнал. Снять копию. Проверить, куда ушли следы.

— Два часа назад твоя задача была оценить металл и данные. Теперь ты ищешь человека со своим голосом. Через четыре часа задача станет ещё какой-нибудь. Так станции и едят людей: не воздухом, а следующим разумным шагом.

Я оттолкнулся от стены и поплыл к жилой галерее. Магниты поймали решётку у кухни. На столе всё ещё стояли пять открытых чашек и одна перевёрнутая. После чёрного отсека они казались честнее любой записи. Шесть человек закончили пить, один вымыл свою чашку или не начал. Предметы не притворялись людьми. Они только сохраняли последствия поступков.

— Я возвращаюсь к шлюзу, — сказал я.

Ная не поверила сразу.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас.

— Хорошо. Рукав держит. Не задерживайся у шкафа.

Я дошёл до внешней створки, закрыл за собой станцию и протиснулся в гибкий рукав. В буксире пахло нагретой резиной и супом из пакета. Ная держала кабину на два градуса холоднее нормы: так мы тратили меньше воды на охлаждение и меньше спорили из-за сонливости. После станции воздух показался густым. Я снял шлем и сделал вдох слишком глубоко.

На панели над креслом горели две полосы. Зелёная показывала безусловный запас на возвращение. Синяя — рабочий остаток. Между ними была тонкая чёрная черта, которую нельзя пересекать без аварийного решения диспетчера. Раньше такие черты рисовали краской прямо на манометрах. Теперь экран мог передвинуть её после каждого манёвра, но смысл остался тем же: всё, что ниже, принадлежит не твоему плану, а твоей будущей ошибке.

Ная сидела в кресле связи, пристегнувшись одной лямкой. Её короткие волосы торчали на затылке после гарнитуры. Она не обернулась, пока я не защёлкнул шлем в держателе.

— Руку.

— Зачем?

— Потому что я сказала.

Я протянул ладонь. Она проколола палец одноразовым датчиком, дождалась зелёного света и приложила вторую пластинку к моей шее. Потом заставила следить глазами за точкой на экране и назвать первые шесть станций, на которых я работал.

— «Ковчег-Восемь», «Северная дуга», «Лента», «Малый дом», «Ковчег-Два», «Роса».

— На «Росе» ты не работал.

— Работал. Ты тогда ещё водила грузовые окна.

— Проверяла, заметишь ли.

— Очень научно.

— Лучше, чем поверить голосу из коробки.

Она сняла пластинку. Следов сонного газа, нехватки кислорода и известных веществ в крови не было. Скафандр тоже не показывал разрывов записи. Всё время от выхода из буксира до возвращения камера снимала непрерывно. На сорок третьем часу до нашего прибытия я действительно находился здесь, в кабине. На шестой минуте того часа спорил с Наей о расходе тяги. Голос на старой записи мог принадлежать мне только в одном случае: его собрали из прежних разговоров или произнёс кто-то, у кого были мои память и привычки.

Я не хотел называть второй вариант.

Ная открыла служебный канал Свода. Сигнал шёл через два ретранслятора и возвращался с задержкой в четыре секунды. На экране появился знак воздушной службы: белый купол, перечёркнутый тремя синими линиями. Под ним проступило лицо дежурной. Она читала что-то за границей камеры и выглядела так, словно мы разбудили её посреди смены.

— Дальний буксир семьдесят два, причина внепланового сеанса?

— Обнаружен незарегистрированный отсек с автономным питанием, — сказала Ная. — Возможен недавний визит. Требуется удержать окно возврата до выяснения.

Дежурная подняла глаза.

— Продолжительность удержания?

— Четыре часа сверх утверждённой первой смены. Без перехода на аварийный запас.

Я посмотрел на Наю. Пять минут назад она отвергла мои четыре часа. Теперь запрашивала их сама, потому что только диспетчер мог сформулировать задержку так, чтобы город не услышал признание в нарушении.

— Основание для изменения задания? — спросила дежурная.

Ная включила передачу изображения новой батареи, свежей царапины и скрытой двери. Запись моим голосом она не отправила.

— Возможное присутствие человека, — сказала она.

После восьмисекундной паузы дежурная покачала головой.

— Датчики не показывают дыхательной смеси.

— В отсеке есть тёплая капсула.

— Биологические признаки?

— Недоступны без вскрытия.

— Тогда основание — сохранение имущества. Передаю «Остову». Возвратное окно не удерживаем. При задержке более двух часов после договорного срока исполнитель теряет сменную премию. Более шести — снимается подтверждение рейтинга за рейс. Место на нисходящем транспорте передаётся следующему в списке.

На моём браслете всплыло уведомление. Система уже успела связать запрос с договором.

Текущий рейтинг: двести двадцать девять.

Ожидаемое начисление за рейс: двадцать две единицы, из них одиннадцать — за срок.

Порог отдельной жилой нормы: двести сорок.

Порог места на нисходящем транспорте: двести сорок.

При задержке я не падал ниже безусловного воздуха. Никто не мог законно перекрыть мне дыхание. Я возвращался в общую секцию Свода, где на восемь коек приходилось одно окно в коридор и один шкаф для запасных фильтров. Во время болезни получал бы обычную норму, а не усиленную. И оставался на луне до следующего грузового рейса, если город не находил мне работу с высоким начислением.

Восемь месяцев назад это показалось бы неудобством. После двенадцати лет под куполом восемь месяцев имели вес. Это были двести сорок смен Тессы, четыре замены главных фильтров, сезон пыли, когда внешние насосы приходилось чистить вручную, и ещё один шанс для «Остова» отправить меня на дальнюю станцию. Отдельная комната была не роскошью. В ней можно было закрыть дверь, не слышать чужой кашель и хранить рабочие ленты не под матрасом. Нисходящий транспорт означал Землю — не зелёную открытку из школьного архива, а место, где воздух не начисляли строкой в конце смены.

— Подтвердите получение, — сказала дежурная.

Ная смотрела на меня.

Я мог попросить её сослаться на спасательную необходимость. Тогда воздушная служба обязана была удерживать окно до проверки капсулы. Но ложное основание легло бы на неё, не на меня. Если шестая капсула оказалась пустым накопителем, Наю отстранили бы от дальних рейсов. Она знала это. Поэтому и не произнесла слово «спасение».

— Получение подтверждаю, — сказал я. — Задание продолжается в договорном окне.

Дежурная кивнула и исчезла. Вместо её лица появился таймер. До конца первой смены оставалось два часа семнадцать минут.

— Ты сказал, что продолжается задание, — заметила Ная.

— Так и есть.

— Ты не сказал, что возвращаешься по сроку.

— Потому что ещё не решил.

Она отстегнула лямку и повернулась ко мне всем креслом.

— Тогда реши сейчас. Не после ещё одной двери. У тебя есть два варианта. Первый: мы ставим на отсек маяк, закрываем рукав и уходим. Ты получаешь рейтинг, кресло и комнату. «Остов» присылает сюда свою группу, а мы делаем вид, что группа найдёт всё в том же виде. Второй: ты ищешь журнал. Через два часа теряешь половину премии, через шесть — весь рейс. Я остаюсь у станции, пока зелёная полоса не дойдёт до чёрной. Потом отстыковываюсь с тобой или без тебя.

— Без меня ты не отстыкуешься.

— Отстыкуюсь. Рукав имеет аварийный резак.

— Ты его не включишь.

— Не заставляй нас обоих проверять.

Она сказала это без злости. В этом и была разница между угрозой и пределом. Угроза хочет изменить чужое решение. Предел сообщает, что сделаешь сам.

Я открыл сообщение Тессе. Связь с жилыми секторами шла медленнее служебной; текст был надёжнее голоса.

«Могу задержаться. Потеряю рейсовые единицы и место вниз. У тебя всё в порядке с запасом?»

Ответ пришёл через минуту.

«У меня запас на двадцать три дня. Если смену снимут, будет на семнадцать. Безусловный минимум останется. Не смей превращать мои баллоны в разрешение быть трусом или героем. Решай по своей работе».

Я перечитал дважды. Тесса умела лишить человека удобного оправдания одной строкой. Я не мог сказать, что вернулся ради неё. Не мог и остаться якобы ради её будущего воздуха. Её запас принадлежал ей, мой выбор — мне.

Ная прочла сообщение с моего экрана и отвернулась.

— Похоже на неё.

— Она когда-нибудь отвечала иначе?

— Один раз. Когда ты сломал руку и спросил, стоит ли обращаться в медчасть.

— Что она сказала?

— «Не стоит. Пусть отпадёт».

Я рассмеялся. Смех вышел коротким и сразу кончился.

На панели мигнул входящий запрос. Отправитель: «Остов. Дальний надзор». Ная не успела принять, и система вывела текст автоматически.

«Работы на объекте приостановить. Обнаруженный отсек является частью закрытого оборудования заказчика. Не вскрывать носители, не копировать данные. Подрядчику гарантируется полное начисление рейтинга при немедленном возврате. Для сопровождения направлен уполномоченный представитель».

Под сообщением стояла подпись: Лев Варн.