Кархайм: Право на Жизнь

Тридцать секунд. Я сделала осознанное усилие, чтобы не изменить дыхания. Вдох на три четверти. Пауза. Выдох.

Потом он поднял правую конечность. Не резко, плавно, почти церемониально. Поднял до уровня, который у человека соответствовал бы плечу. Пальцы или то, что у него выполняло функцию пальцев, сложились в короткое движение. Они не сжимались в кулак и не раскрывались ладонью. Это было что-то среднее: частичное схождение, разворот запястья, два или три из этих пальцев чуть выдвинулись вперёд, в мою сторону, и задержались так на секунду или две, прежде чем конечность опустилась обратно.

Я смотрела на это и не находила ничего в памяти, к чему это можно было бы прикрепить. Не угроза. Угрозу я бы распознала, она читается в подготовке тела к движению, в скорости, в напряжении мускулатуры. Ничего этого не было. Не приветствие, слишком направленное, слишком конкретное. Что-то третье, для чего у меня не было слова, потому что в моём языке тела не было категории под это движение.

Я ничего не сделала. Я держала позицию и считала его дыхание, насколько могла угадать его ритм по движению грудной клетки на расстоянии сорока метров. Ровное. Спокойное. Он не был возбуждён и не был насторожён. Он был... что? Внимателен. Сосредоточен. Присутствовал здесь так же намеренно, как присутствовала здесь я.

Потом он развернулся и пошёл. Медленно. Без спешки, без того резкого перехода в движение, которое я уже наблюдала у них в других ситуациях — когда они уходят быстро, почти сразу выйдя на крейсерский темп. Он шёл неторопливо, как будто ему некуда было торопиться, и это само по себе говорило о чём-то, чего я пока не могла сформулировать точно.

На полпути до угла он оглянулся. Один раз. Коротко, поворот головы в мою сторону, задержка на секунду, не больше. Потом снова вперёд. И завернул за угол, и исчез.

Я не двигалась. Пять минут. Десять. Пятнадцать. Я считала их по внутреннему счётчику, который работает сам, пока голова занята другим. Голова была занята тем, что перебирала произошедшее и пыталась найти интерпретацию, которая не разваливалась бы при первом же давлении.

Вариант первый: он не видел меня, а смотрел на здание в целом. Не работал, точность взгляда слишком конкретная.

Вариант второй: он отслеживал тепло или запах или что-то ещё, что давало ему приблизительное направление, но не точную позицию. Частично работал, но не объяснял жест, направленный именно туда, где я была.

Вариант третий: он знал точно, где я, знал уже некоторое время, и пришёл не для того чтобы поймать.

Я остановилась на третьем. Не потому что хотела, он был наименее удобным, требовал наибольшего числа допущений. Но остальные разваливались хуже.

Если третий вариант был верен, то возникал следующий вопрос: зачем.

Я убила Богомола девять часов назад. Один Богомол, это ничто для их коалиции, статистическая погрешность в масштабе того, что происходило с Ханоем. Но Варан пришёл и показал, что знает. Не чтобы убить. Не чтобы сообщить своим. Пришёл и показал, и ушёл.

Жест с конечностью я перебирала дольше всего. Направленное движение в мою сторону, специфическая конфигурация пальцев, задержка. Я примеряла к нему всё, что знала о языке тела существ с иным устройством конечностей, о жестикуляции как форме коммуникации, о ритуальных сигналах в условиях, когда вербальный контакт невозможен.

Ничего не подходило идеально. Самое близкое, до чего я додумалась и что меня устраивало хуже всего именно потому, что устраивало точнее остальных, это что-то вроде: я тебя вижу. Ты меня видишь. Это ещё не закончено.

Не угроза. Факт. Или даже точнее: обещание продолжения. Только у этого продолжения не было пока ни формы, ни срока, ни правил. Я пролежала ещё несколько минут после того, как пятнадцать минут истекли, просто потому что торопиться было некуда. Потом встала, медленно, осторожно, чтобы рёбра не напомнили о себе резко, и отошла от пробоины в глубь комнаты.

Снаружи Ханой догорал в нескольких местах, как всегда. Дым стоял плотнее к северу. Где-то в двух кварталах заходила стая, я слышала характерный перестук хитина по асфальту, удаляющийся.

Я проверила штык-нож. Проверила автомат. Пересчитала патроны, хотя знала цифру наизусть.

Потом подумала о том, что у него была отметина на плече. Старая. Значит, он уже был где-то, где его могли обжечь. Значит, у него было прошлое, или что у них выполняет функцию прошлого. И он узнал меня из этого прошлого, из той погони, которая длилась час и закончилась ничем. Он вернулся, чтобы посмотреть на то, что убило Богомола. Или он вернулся по какой-то причине, которую я не могла сформулировать, потому что категории для неё у меня не было.

Я решила, что буду думать об этом потом. Сейчас, найти более или менее безопасную позицию на ночь. Завтра продолжить картировать маршруты. И ждать следующего раза, потому что следующий раз, судя по всему, будет.

Я вышла через чёрный ход и растворилась в темноте между руинами — тихо, без спешки, двигаясь привычным образом человека, которого не существует.

Глава 6. Дорога через Китай

Рассвет над Ханоем был неправильным.

Не из-за дыма, дым я уже привыкла считать фоном, как привыкают к фоновому шуму двигателей на корабле. Свет был неправильным: слишком розовым на востоке, слишком оранжевым там, где горело что-то крупное к северу, и голубоватым, тем самым на северо-западе. Три цвета заката одновременно на рассвете. Как если бы небо разучилось быть одним.

Я лежала на краю крыши, на животе, подбородок на сложенных руках. Позиция неудобная для рёбер, я это знала и компенсировала наклоном корпуса вправо, снимая давление с левой стороны. Трещина при каждом глубоком вдохе напоминала о себе тупым толчком, не острой болью. Терпимо. Пока терпимо.

Ханой внизу молчал. Не тишина, тишины здесь не было уже десять дней. Но промежуток между патрулями Богомолов был именно сейчас, в этот предрассветный просвет, когда они уходили на юг, а следующая стая ещё не вышла. Я засекла это окно на третьи сутки и с тех пор использовала его для перемещений. Примерно сорок минут. Иногда чуть больше.

Голубоватое свечение на северо-западе снова сместилось. Я следила за ним уже третью ночь: каждый раз немного левее, немного дальше от прежней точки. Либо их было несколько источников, либо один двигался, описывая дугу. Источник я так и не установила. Ханой как операционная база умер. Это я поняла ещё вчера, когда попыталась пройти к северному рынку и обнаружила, что весь квартал занят Богомолами, не патрулём а чем-то вроде стационарной позиции. Они не двигались. Просто стояли рядами в тени, и это было хуже, чем если бы они двигались. Ресурсов в городе больше нет ничего, что стоило бы риска. Я взяла отсюда всё, что можно взять.

Значит, уходить. Я прокрутила маршруты, не в первый раз, но сейчас уже как итог, а не как перебор вариантов.

Юг: море. Залив Бакбо, открытая вода, и где-то на горизонте то, что осталось от береговой линии. Блокада была орбитальной, но я не знала, работает ли она ниже, над водой, над кораблями. Я не умею управлять лодкой достаточно хорошо, чтобы выйти в открытый залив одна. Юг отпадает.

Запад: горы Лаоса. Плотный лес, сложный рельеф, непонятная ситуация с присутствием чужих в горных районах. Лаос был маленьким государством с маленькой армией и почти без инфраструктуры. Что там сейчас я не знала. Западный маршрут требовал слишком много неизвестных, на которые у меня не было данных. Запад отпадает.

Север: Китай. Тысячи километров оккупированной территории. Несколько государственных границ, которые сейчас ничего не значат. Неизвестное состояние китайских военных, живы ли, держат ли что-то, где сосредоточены. Но Китай, буфер. Страна с миллиардом четырьмястами миллионами человек до начала вторжения не исчезает за десять дней. Там кто-то ещё держится. Или держался.

А за Китаем: Россия. Россия была единственным логичным местом назначения не потому что я была русской, я давно перестала придавать этому слову операционный смысл. А потому что у России была армия, которая могла уцелеть. Самая сильная армия к 2029 году по совокупности факторов: техника, дисциплина, опыт асимметричных конфликтов. Если где-то ещё существует организованное сопротивление, оно там.

Северный маршрут. Единственный, который давал хоть что-то похожее на разумные шансы. Я перевернулась на спину и уставилась в светлеющее небо. Рёбра отозвались на движение, тупо и привычно. Розовый свет над востоком становился ярче. Время.

Инвентаризацию я делала медленно, методично, руками не по памяти, а ощупью, проверяя каждый предмет отдельно.

АК, вьетнамская копия, взята у погибшего солдата на пятые сутки. Один магазин, полный. Второго нет и не будет, армейские склады, которые я нашла, были либо пусты, либо горели, либо уже интересовали не только меня. Оружие рабочее, но у него есть одно свойство, которое мне не нравилось: звук. Выстрел из АК слышно далеко, а далеко это Богомолы, которые реагируют не на всё, но на резкий звук реагируют точно.

Штык-нож, двадцать два сантиметра клинка. Найден на складе на девятые сутки. Вот этот инструмент меня устраивал. Вес, баланс, длина достаточная для того, что нужно делать с тем, с чем приходится это делать.

Финка Дмитрия. Наборная рукоять, береста и латунь, клинок пятнадцать сантиметров. Тут я давно знала: для Богомолов недостаточно, убедилась экспериментально. Для всего остального нормально. Три бутылки воды. Полные. Последние двое суток я методично пополняла запасы из каждого источника, который находила: сантехника в подвалах, бутыли в магазинах, дождевая вода в мисках на подоконниках мёртвых квартир. Три бутылки это немного, но достаточно, чтобы начать движение.

Шесть шоколадных батончиков с орехами. Найдены в разных точках, в разные дни. Я ела по одному в сутки, когда была возможность. Калорийно и компактно, именно то, что нужно при движении. Две зажигалки с газом. Коробок спичек. Огонь, инструмент, а не роскошь: свет, сигнал, тепло, при необходимости и оружие, хотя до этого я пока не доходила.

Я сложила всё обратно, проверила крепления, убедилась, что ничего не бренчит. Потом встала, медленно, сначала на колени, потом распрямляясь, позволяя рёбрам адаптироваться к вертикальному положению. Тупой толчок, затихающий. Нормально.

С крыши был один спуск, через лестничный пролёт на третий этаж, дальше по стене с использованием арматуры, торчащей из пролома. Я проверила этот путь вчера вечером и знала, где ставить ногу, а где арматура держит только тридцать килограммов, не больше. Спуск занял четыре минуты. Могло быть быстрее, но не стоило.

Внизу был переулок, уходящий на север. Я постояла несколько секунд у его начала. Прислушалась к городу. Перестук хитина, далеко, к югу и удаляется. Голубоватое свечение на северо-западе к этому времени уже не было видно, рассвет убил его, поглотил в общем сером.

Я шагнула в переулок и пошла. Не быстро. Не медленно. Тем темпом, который можно держать долго, несколько месяцев если понадобится. Движение как состояние. Движение как ответ на единственный вопрос, который сейчас имел смысл: что дальше?

Дальше, север.

* * *

Поля закончились на двадцать второй день.

Сначала ещё была дорога, разбитый асфальт, потом просто грунт, потом грунт, который был дорогой только потому, что так говорила карта в голове, составленная по памяти. А потом дорога кончилась и начались рисовые поля, и поля были залиты по пояс.

Никто не следил за шлюзами. Это был не военный манёвр, не тактика, просто некому было закрыть задвижку которую открывают в сезон дождей, и вода ушла туда, куда ей положено, и осталась там, потому что некому было гнать её обратно. Я шла медленно, держа АК над головой двумя руками, и чувствовала, как ноги вязнут в мягком дне с каждым шагом чуть глубже. Вода была тёплой, слишком тёплой для конца июня, почти парниковой. Пахло гнилью, переспевшим рисом и чем-то ещё, что я не могла назвать: химическим запахом без аналогов, сладковатым, чужеродным. Где-то впереди стояли бетонные опоры, и я шла к ним, ориентируясь по верхушкам.

Рёбра давали о себе знать при каждом широком шаге. Я не думала о рёбрах. Я думала о дне под ногами. Из воды вышла через два часа. Мокрая до пояса, с ботинками, набравшими ил. Разулась, вытряхнула, надела снова. Ткань высохнет в движении или не высохнет, и это тоже не смертельно.

Деревня появилась на двадцать девятый день. Я почуяла её раньше, чем увидела: дым, но не свежий а застоявшийся, пепельный запах потухшего за несколько дней. Обошла по широкой дуге, держась в зарослях сахарного тростника, и читала деревню по следам прежде, чем войти.

Следы были чёткими. Богомолы прошли двое суток назад, оттиски в грязи у северного края: характерные трёх-точечные метки передних конечностей, широко расставленные, и борозды от брюшного сегмента там, где они останавливались. Здесь стояли, потом развернулись и ушли на юго-запад.

Люди ушли раньше, на восток к дороге. Следы ног в разные стороны, потом все вместе, потом ничего. Я вошла с севера. Дома стояли целые, Богомолы прошли насквозь и не задерживались. Внутри был беспорядок бегства: опрокинутые стулья, распахнутые дверцы шкафов, брошенные вещи с явным намерением вернуться и взять. Не вернулись.

В третьем доме нашлось то, что искала. Рис в пластиковом пакете, герметично запаянном, килограмм, может чуть больше. Тяжело, но дёшево по части объёма. Армейский нож под кроватью в деревянном ящике вместе с патронами не того калибра и пустой флягой. Нож был вьетнамского производства, с выбитым серийным номером, хорошей стали, я проверила клинок на ноготь. Держит. В аптечке на стене нашлись бинты, антибиотики в блистерах и шприц-тюбик с чем-то, что я не рискнула использовать без маркировки.

Взяла всё, кроме шприца. Перепаковала рюкзак, перераспределила вес. Рёбра сообщили мнение по поводу нового распределения. Я не ответила.

Вышла через южный край деревни. Направление: север.

Мародёры появились на сорок второй день, на дороге между двумя деревнями. Их было четверо. Они шли навстречу не скрывались, не озирались, шли как хозяева пустого мира. Двое с мачете, один с охотничьим ножом на поясе, один с пистолетом в руке. Пистолет держал неправильно, слишком далеко от тела, локоть согнут не под тем углом. Человек, который держит оружие для того, чтобы его видели, а не для того, чтобы использовать. Они увидели меня. Переглянулись. Один из тех, что с мачете, сказал что-то тихо, и остальные засмеялись, коротко и деловито, как смеются люди, принявшие решение.

Я тоже приняла решение. Просто чуть раньше. До них оставалось метров двенадцать, когда я шагнула в сторону, сократив угол, и продолжила идти. Тот, что с пистолетом, поднял руку предупредить или прицелиться, не важно. Я уже была рядом. Восемь секунд это долго, если их считать. В движении считать незачем.

Двое остались лежать на дороге. Двое побежали на восток, один бросил мачете, второй нет, нёс его до тех пор, пока не скрылся за поворотом. Я не побежала следом. Преследование требует энергии, которую лучше потратить на километры. Пистолет я проверила, беретта вьетнамской сборки, полный магазин, шесть патронов, ещё шесть в запасном. Взяла оба.

Постояла секунду над теми двумя, нет ничего, что стоило бы брать. Пошла дальше.

Ночевала в дренажной трубе под дорогой. Труба была бетонная, диаметром чуть больше метра, я прошла в неё на четвереньках и легла на спину, подложив рюкзак под голову. Снаружи шёл дождь. не тропический ливень, а ровный, методичный, северовьетнамский дождь. Вода текла по дну трубы тонкой струйкой, огибая меня с двух сторон.

Я отрезала полосу от нижней части рубашки одного из мародёров, тот что с пистолетом, носил хлопковую, без синтетики. Хорошая ткань для фиксации: тянется, держит, не рвётся. Обмотала рёбра туго, туже, чем нужно для комфорта, достаточно туго, чтобы каждый вдох напоминал о себе, но не мешал двигаться. Боль как информация, её нужно слышать ровно настолько, чтобы не делать лишнего, но не настолько, чтобы она занимала место в голове.

Разложила перед собой оружие. АК с полным магазином, тридцать патронов, я проверяла каждый. Беретта, пятнадцать в магазине, так же в запасном, итого тридцать. Штык-нож и финка, плюс нож из деревни. Я развернула обёртку от батончика, единственная бумага которая была при себе и не размокла, потому что лежала в кармане под накидкой. На внутренней стороне нарисовала схему: не карту, именно схему. Точки, деревни, которые я прошла. Стрелки, направления патрулей, где видела следы. Крест, дренажная труба, сегодняшняя ночёвка. Прямая линия на север, с отметкой примерного расстояния в часах, не в километрах. Километры, это для дорог. Часы, это для движения.

До границы с Китаем по этой схеме, ещё восемь или девять таких прямых линий. Может больше, если придётся обходить. Наверняка придётся. Я сложила обёртку вчетверо и убрала в нагрудный карман, под куртку. Потом закрыла глаза.

Дождь шёл ровно. Вода в трубе текла туда, куда ей положено. Где-то далеко на юге или мне казалось, один раз мигнуло голубоватое свечение, но я уже проваливалась в сон раньше, чем успела это зафиксировать.

Пять часов. Этого достаточно.

Дальше, север.

* * *

Семьдесят третий день.

Три часа я лежала в кустах над перевалом. Место выбрала ещё на рассвете, низкорослый кустарник на скальном выступе, метрах в двадцати выше тропы. Богомолы внизу шли парами: один чуть впереди, второй в полутора корпусах сзади и правее. Я следила за ними по часам, которые сняла с запястья мёртвого вьетнамского солдата двумя днями раньше. Циферблат треснутый, но механизм шёл. Первый проход: шесть утра сорок три минуты. Второй: семь ноль пять. Третий: семь двадцать семь. Четвёртый: семь сорок восемь.

Двадцать две минуты. Двадцать две. Двадцать одна. Плюс-минус четыре минуты, это не интервал патруля, это его нервная система. Организм не машина: шаг ускоряется, шаг замедляется, что-то отвлекает внимание. Я заложила в голову средние двадцать минут и запас в обе стороны. Значит, начинать движение через двенадцать минут после прохода, заканчивать до семнадцатой.

Пятиминутное окно. Ползком через границу двух государств, которых уже, по сути, нет. Я дождалась очередного прохода и начала спускаться. Проволока внизу была старая, ржавая, в нескольких местах провисшая до земли. Советского, кажется, типа, такую ставили по периметру ещё в семидесятых. Её никто не убирал. Незачем было убирать: чужим она не мешала, а для людей её значение давно испарилось вместе с той структурой, которая её натягивала.

Я легла на живот и пошла под ней на локтях. Рёбра напомнили о себе на третьем движении, острая, короткая, совершенно конкретная вспышка под левой лопаткой. Я остановилась. Выдохнула до конца. Вдохнула в три четверти, больше не давало, и я это знала, и это было приемлемо. Полежала секунду, пока боль не опустилась обратно на тот уровень, где она становилась просто информацией. Потом двинулась дальше.

Проволока зацепила рюкзак, я медленно, и без рывка, аккуратно повернула корпус влево, освободила, продолжила. На китайской стороне я откатилась за первый же валун и достала часы. Семь минут с момента прохода. Ещё минимум пять есть.

Я встала и пошла в укрытие. Бой здесь был приблизительно неделю назад.

Я поняла это по запаху, горелый металл и разложение уже прошли острую стадию, стали фоновыми, встроились в воздух этого места. Свежая смерть пахнет иначе. Эта уже успела стать частью пейзажа. Техника горела долго, бронетехника так просто не занимается, её нужно поджечь основательно. Здесь это сделали: несколько единиц стояли выгоревшими дочерна, башни у двух сдвинуты взрывом боекомплекта. Я насчитала семь машин, бронетранспортёры и что-то похожее на самоходную гаубицу, хотя от неё осталась только рама.

Тела были везде. Форма НОАК, зелёная с тёмными пятнами. Их было много. Я не считала точно, но прикинула по площади: полторы тысячи, может, больше. Они не отступали, позиции выстроены с расчётом держать перевал, тела лежали там где упали, лицом к противнику. Китайцы дрались здесь до конца.

Богомолов тоже хватало, но их было меньше, на каждого чужого приходилось примерно двенадцать-пятнадцать человек. Эта арифметика неприятная, но объяснимая: у Богомолов хитин. Я присела над одним из них.

Эти были другие. Не такие, каких я видела в Ханое. На тех не было ничего, только тело. На этих же: броня. Чёрные пластины, подогнанные под анатомию существа, с сочленениями в правильных местах. Не человеческий подход к бронезащите, но не случайный: защищены именно те точки, которые я уже научилась считать уязвимыми. Кто-то их проектировал с пониманием биологии носителя. На нагрудных пластинах, крепления. Рамки под что-то прямоугольное, размером с небольшой ящик. Пусто. Оружие сняли, значит, либо было кому снять, либо оно отстёгивается автоматически при гибели носителя. Второе интереснее. Второе означает, что кто-то собирает своё снаряжение с поля боя.

Я запомнила. Пошла дальше.

Магазины к АК нашлись в нагрудных карманах у убитых, вьетнамский АК и китайский совместимы в стандарте, проверила первым делом. Подходят. Я прошла вдоль позиции методично: брала только полные и почти полные, отбрасывала пустые. Шесть полных, один наполовину. Хорошо. Это меняет баланс, из дефицита в достаток, хотя бы на время.

Пайки нашла в разгрузке у одного из сержантов, он лежал у бетонного блока в позе человека, решившего присесть отдохнуть и не вставшего. Четыре пайка, один вскрытый и подмокший, но съедобный. Я взяла все. Флягу у края воронки от снаряда. Она откатилась туда при взрыве или её бросили, не важно. Полная, крышка завёрнута. Я понюхала, обычная вода, без запаха хлорки, что означало или хороший фильтр, или горный источник. Взяла.

Рюкзак теперь весил килограммов восемнадцать. Это терпимо.

Старик был в яме под кузовом перевёрнутого грузовика, я увидела его, когда обходила машину по краю. Он лежал на боку, подтянув колени к груди, и смотрел на меня снизу вверх. Глаза живые. Больше ничего живого в радиусе полу-километра.

Я остановилась. Не подняла оружие, незачем пугать старика.Он не двигался, ждал, что я сделаю. Я присела на корточки, чтобы не нависать над ним, и показала рукой на север, прямо, потом вопрос: подняла брови, качнула головой в вопросительном жесте. Он понял, сел, опираясь на локоть, медленно, ему было больно, и начал говорить. Быстро, хрипло, я не понимала ни слова. Кантонский или мандаринский, не имело значения: у меня не было ни того, ни другого. Я слушала интонацию.

В словах была схема: он говорил ровно, потом голос поднялся и он махнул рукой влево, в сторону, значит туда нельзя или там что-то сложное. Потом сказал что-то тихо и показал прямо, тем же жестом, которым я спросила. Прямо есть. Прямо можно, но он добавил ещё что-то, и интонация снизилась, предупреждение. Там опасно, но проход есть. Я кивнула. Он замолчал. Я достала один из подмокших пайков, тот, что я бы всё равно выбросила последним, и положила рядом с ним на землю. Он посмотрел на паёк, потом на меня, ничего не сказал.

Я встала и пошла на север.

* * *

Йекубианцы строили по ночам.

Я выяснила это на восемьдесят шестой день, наблюдала из провала в стене бывшего торгового центра, лёжа на животе, подложив под себя рюкзак, чтобы не давить рёбрами на бетон. Внизу, там где раньше была парковка и остатки рыночных рядов, они работали при собственном свете: каждая особь излучала слабое фосфоресцирование от нижней части туловища, не яркое, желтовато-зеленоватое, достаточное лишь чтобы не сталкиваться друг с другом в темноте.

Конструкция росла из того, что раньше было перекрёстком. Материал они выделяли сами, я это поняла не сразу, сначала думала, что подвозят. Но никакого транспорта не было. Две особи зависали над поверхностью, и из нижних сегментов их тел выходило что-то вязкое, которое застывало за несколько минут в форму, продиктованную соседней особью. Пена, но не пена. Через час это становилось твёрже бетона, я видела как другие Йекубианцы ходят по застывшему без всякой осторожности. Форма была нечеловеческой: не прямые углы, не арки, что-то среднее, как будто кто-то лепил из глины, не понимая, что такое прямая линия, но прекрасно понимая, зачем нужна прочность.

Два часа я смотрела на них и зарисовывала схему на внутренней стороне обёртки от пайка, нашла карандашный огрызок у одного из убитых солдат ещё у границы, берегла. Схема выходила неполная: я не видела, что строится с восточной стороны, и не рискнула обойти. Но кое-что важное выяснилось раньше, чем я ушла.

Один из солдат в квартале от меня пошевелился в темноте, живой оказывается, притаился в подвале, не выдержал и передвинулся. Слабый звук, шарканье подошвы по гравию. Йекубианцы внизу синхронно замерли.

Не повернули голов. Не посмотрели на звук. Они опустили нижние конечности и прижали их к поверхности, все одновременно и замерли так секунд на десять. Потом продолжили работу. Солдат больше не двигался, понял или испугался, не важно.