Кархайм: Право на Жизнь

Она шла долго. И дралась. Я думал об этом, пока мы несли её через пролесок, через открытый участок, снова в тень. Думал не о Ханое, не о кафе с жёлтым тентом, а о том, сколько дней занимает такой путь — из Вьетнама через Китай, через всё это. Сто? Сто пятьдесят, или намного больше в наше время? С такими ранами, последние из них точно без нормального отдыха, без нормальной еды, на том, что осталось от резервов, когда резервы кончаются.

Впереди был подъём, пологий, но достаточный, чтобы жерди потяжелели. Я перехватил ручку чуть выше и шёл дальше.

* * *

Лагерь выглядел ровно так, как и должен выглядеть лагерь, которого нет. Три палатки, серо-зелёные, прижатые к склону так, чтобы сверху читался рельеф, а не люди. Генератор, маленький, японский и тихий, работал на четверти мощности. Достаточно, чтобы зарядить рацию и дать свет в медицинской палатке. Не достаточно, чтобы засветиться на тепловизоре дальше полу-километра. Воронов умел выбирать позиции.

Её внесли на носилках и уложили на расстеленный спальник. Сёмин уже разворачивал медпакет, методично, без лишних движений, как человек, который делает это не в первый раз и давно перестал удивляться.

Я встал у входа, не вышел, но и не мешал.

— Жгут снимаем, сказал Сёмин, имея в виду ремень, который она сама затянула на бедре. — Посмотрим, что там.

Он разрезал штанину ножом, аккуратно вдоль шва. Под тканью рана выглядела хуже, чем казалась снаружи: мышца повреждена глубоко, вокруг подсохшая корка поверх того, что вытекло раньше, и тёмный контур распространившегося кровоподтёка. Но не артерия. Это я мог определить сам, артерия не ждала бы столько. Гангрены нет, уже хорошо и удивительно.

— Промываю.

Он достал флягу с физраствором. Когда жидкость коснулась раны, она дёрнула ногой, коротко, резко, без единого звука.

Я смотрел на её лицо. Лицо было закрытым. Не расслабленным, как у спящего человека, а именно закрытым, как если бы даже без сознания какая-то часть её держала контроль над тем, что показывать наружу. Рефлекс был, крика не было. Только сжатые пальцы, я увидел это когда посмотрел на руки: она сжала кулак правой, потом разжала.

Сёмин наложил нормальный жгут, медицинский, не ремень, и переключился на рёбра.

— Два-три сломаны, сказал он, ощупав бок.

— Один, может, просто трещина. Снимок бы.

— Снимка нет, ответил я.

— Знаю, что нет. Говорю, что нужно.

Он зафиксировал рёбра эластичным бинтом, плотно, виток за витком. Когда он подтягивал последний слой, она снова дёрнулась, и снова без звука. Только короткий выдох через нос, почти неслышный.

Я отметил это и не знал, что с этим делать. Человек, который не кричит от боли в бессознательном состоянии, это либо очень высокий болевой порог, либо что-то, когда вырабатывается иное, чем болевой порог.

— Устроим, сказал Сёмин и кивнул в мою сторону. — Через час проверю давление.

Я вышел. Воронов ждал снаружи, прислонившись к молодой берёзе спиной. Он смотрел не на меня, а в сторону, туда где за пролеском начиналась граница.

— Снаряжение, сказал он. — Что несла, откуда, возможно документы. Стандарт.

— Понял.

— Подробно. Если шла через Китай, там быть что-то, чего мы могли не видеть и не знать.

Это было не объяснение. Это была постановка задачи, и больше слов не требовалось. Я вернулся в палатку, взял её рюкзак, вернее, то, что раньше было рюкзаком и вышел к дальнему краю лагеря, где стояла одна из складных табуреток и маленький ящик для радиоаппаратуры.

Выкладывал по одному.

АК% вьетнамская копия, потёртая до металла на рукоятке, ремень надорван и перемотан изолентой. Магазины: два полных, один пустой, один на треть. Обращалась с оружием бережно, но использовала плотно. Беретта: вьетнамской сборки, в ней осталось два патрона. Штык-нож, двадцать с чем-то сантиметров, заточка судя по остроте, недавняя. И финка, старая, и с берестяной уже постаревшей рукоятью, как латунные вставки, потемневшие от времени. Она не была боевым ножом, она была наследством. Таким не дерутся по необходимости, такое берут потому, что не оставляют.

Пайки, несколько, китайские, два нераспечатанных. Фляга. Карандаш, огрызок меньше трёх сантиметров.

Документов не было. Совсем. Ни военного билета, ни паспорта, ни клочка бумаги с именем. Либо уничтожила намеренно, либо никогда не брала с собой. Оба варианта говорили об одном.

Я уже хотел сложить всё обратно, когда из-под пайков выскользнул ком, несколько обёрток, смятых и засунутых в боковой кармашек, который я почти пропустил. Я их расправил. Первая была от китайского пайка, серая бумага, жирная от содержимого. С обеих сторон. Мелкий карандаш, нажим неровный, видимо писала в разных условиях, иногда на твёрдой поверхности, иногда на колене или на земле.

Я думал, что это будет карта. Маршрут, отметки, населённые пункты. Это была схема. Не карта местности. Анатомическая схема. Существо на ней было нарисовано в трёх проекциях: спереди, сбоку, сверху. Тонкие линии, без лишнего. Тело было сегментированным, с шестью конечностями, голова вытянутая, с чем-то похожим на мандибулы. На схеме стояли крестики и короткие пометки: «Хитин тоньше сзади над первым суставом». «Дыхальца?» со знаком вопроса. «Удар сюда, и реакция быстрее, чем у рядового». Стрелки. Несколько зачёркнутых и переделанных линий.

Я держал обёртку двумя руками и не двигался. Это были Богомолы. Я узнал силуэт, видел их издалека, в первые дни, ещё до того как появились нормальные разведывательные данные. Здесь они были разобраны.

* * *

Обёрток было девятнадцать, я пересчитал дважды.

Разложил их на крышке ящика для радиоаппаратуры, потом понял, что места не хватает, и расстелил поверх рюкзака собственный плащ. Попробовал выстроить в хронологическом порядке: карандаш менялся, это было заметно. Несколько первых - линии жирные и уверенные. Дальше тоньше, потом совсем бледные, почти нечитаемые, грифель стачивался, давление приходилось усиливать, отчего рука уставала и линии ползли. Последние несколько снова жирнее: видимо, нашла где-то ещё один карандаш или обломок. Огрызок в три сантиметра, что лежал в рюкзаке, это видимо уже финальный. Я поставил листки в том порядке, в каком мог предположить.

Первые четыре: Богомолы.

Я знал этот силуэт: видел их в сводках, потом своими глазами, когда отряд выдвигался к границе. Здесь они были вскрыты и разложены. Три проекции спереди, сбоку, сверху, нарисованы уверенно, почти методично. Стрелки к сочленениям конечностей, рядом цифры, предположительно углы атаки или точки прилагаемого усилия. Крестики там, где хитин становился тоньше. На полях, мелко, буквы чуть наклонены влево:

«Броня в Китае: уязвимые точки закрыты намеренно. Кто-то думал за них».

Я остановился на этой фразе. Потом прочёл следующую:

«Снаряжение с тел исчезает. Кто-то собирает».

Это не наблюдение новобранца, который видит чужих первый раз и старается запомнить. Это фиксация аномалии. Она заметила что-то, что нарушало предсказуемую картину, и записала именно это не «что есть», а «что не сходится».

Я перевернул лист. Следующие пять обёрток были о существах, которых я ещё не видел живыми. Силуэт приземистый, массивный, с сегментированным телом и слишком большим числом суставов на лапах. Рисунок был другим: не такой чёткий, больше поправок и зачёркнутых линий. Она разбиралась по ходу, без образца. На одной из проекций, внутренняя схема полостей тела, упрощённая, но с пояснениями.

«Кислота внутри. При вскрытии, осторожно. Прожигает. Не касаться».

Несколько строк ниже о фосфоресценции. Жёлто-зелёное свечение в темноте, от нижней части туловища. Отметка: «по вибрации, не по звуку, неподвижность на твёрдом грунте даёт укрытие». Это была не теория. Это было проверено на практике, иначе незачем записывать.

На трёх обёртках координаты. Точки вдоль маршрута, через Вьетнам и Китай, с короткими пометками: «база», «склад», на одной «стройка. Ночью. Строительный материал из тела».

Я посчитал точек. Семнадцать. Семнадцать баз или складов противника, мимо которых она прошла.

Следующие листки были о Варанах.

Здесь рука была другой, то ли карандаш хуже, то ли рука устала, то ли что-то ещё. Линии менее ровные, две проекции вместо трёх. Но детали плотнее, как будто она уделила этому больше времени, чем остальному.

Два сердца, оба смещены от центра, левое выше, правое ниже и правее. Нервные узлы не вдоль позвоночной оси, как у человека, а скоплениями. Стрелки к мышечным слоям: «плотнее, чем должно быть при таком весе».

На полях, обведено дважды:

«Стандартный выстрел в грудь, недостаточно. Нужен другой инструмент».

Я смотрел на это и думал о том, что она это знает не потому что читала где-то или догадалась. Она проверила. Или наблюдала, как проверяли другие, и те другие не выжили достаточно долго, чтобы записать.

Отдельный блок, внизу, обведён в рамку:

«Высокие ранги: броня массивная. Навесное оружие, часть автоматическое. У некоторых, диск на поясе, малый. Предположительно генератор поля».

И ниже, другим нажимом: карандаш почти вдавлен в бумагу:

«Телепатия. Не метафора. Факт».

Без пояснений. Просто это. Я перевернул лист. Там было пусто. Я взял следующий.

Последняя обёртка была другой. Никаких схем. Никаких стрелок. Текст, короткий, без заголовка, написанный торопливо, буквы крупнее, чем на остальных листах, как будто писала в темноте или в движении.

«Лагеря: сгоняют всех, постоянно уводят. Куда, не видела».

«Детей едят живыми. Младенцев отдельно, они для них - Деликатес!»

«Видела трижды. Записала, потому что нельзя не записать».

Я дочитал до конца. Там больше ничего не было. Положил листок на крышку ящика, и посмотрел на брезент над головой, грязно-зелёный, с двумя бурыми пятнами от прошлого дождя, одна растяжка чуть провисала. Март, приграничная зона. Влажный прохладный воздух не спадал, он был тяжёлым, с запахом травы и отработанного топлива от генератора.

Я сидел. Не думал ни о чём конкретном, просто сидел пока что-то укладывалось в нужный порядок внутри. Она прошла через Вьетнам и Китай с огрызком карандаша и стопкой обёрток от пайков. Вскрывала тела, вероятно без инструментов, кроме того финского ножа с берестяной рукоятью и штык-ножа. Составляла анатомические схемы по ходу, на колене, в темноте, в движении. Фиксировала то, что видела, не для себя, потому что она и без записей это не забудет, а потому что это нужно передать, потому что это важнее, чем она сама. Потому что если она умрёт на следующем перегоне, кто-то другой должен это знать.

Она думала о том, кто найдёт записи. Я смотрел на последнюю обёртку.

«Записала, потому что нельзя не записать».

Это была не пояснительная фраза. Это была граница. Та черта, за которой человек либо ломается, либо держится тем, что продолжает делать работу. Я аккуратно сложил все девятнадцать листков в стопку, в том порядке в каком разложил. Прижал сверху камнем, чтобы не разлетелись от сквозняка. Встал, одёрнул куртку.

Воронов был у командирской палатки, в двадцати метрах. Это нужно ему сейчас, не утром.

Я пошёл.

* * *

Воронов сидел над картой, когда я вошёл. Фонарь на складной ножке давал жёлтый, немного колеблющийся свет, генератор снова барахлил. На карте было выведено полтора десятка отметок красным фломастером, поверх ламинированного листа. Приграничная зона, перевалочные пункты, предполагаемые маршруты движения групп противника.

Я положил стопку обёрток на карту. Прямо поверх его отметок.

— Что это, сказал Воронов.

— Разведывательные данные. Систематизированные.

Он поднял взгляд. Я продолжил:

— Анатомия всех трёх рас. Уязвимые точки, поведенческие паттерны, ранги. Координаты восьми баз противника, она помечала каждую, через которую проходила. Особенности зрения и органов чувств по каждому виду. Отдельный блок, высшие ранги Варанов: броня, навесное вооружение, предположительно генераторы защитного поля.

Воронов не тронул листки. Смотрел на меня.

— Гражданская. Без документов. Пришла из Китая.

— Да.

— Может быть кем угодно. Дезинформация, подброска, провокация.

— Может быть.

Он ждал продолжения. Я дал ему его.

— Человек, который это написал, вскрывал трупычужих в полевых условиях. Без хирургических инструментов, только нож и вероятно то, что нашла под рукой. Карандашным огрызком, на обёртках от китайских пайков, в движении, по ночам, пока шла через оккупированную территорию больше девяти месяцев. Анатомические схемы, точные и с поправками, с перечёркнутыми ошибками. Координаты баз, с заметками о маршрутах подхода и численности. Если это дезинформация, товарищ капитан, это самая дорогостоящая дезинформация, которую я видел. Дороже любого агента.

Воронов молчал, взял верхнюю обёртку, поднёс к фонарю.

Я наблюдал, как он читает. Лицо у него не менялось, хорошая выучка. Но он не отложил листок через десять секунд. Перевернул и взял следующий.

— Она в сознании? сказал он, не поднимая взгляда.

— Нет. Потеря крови, переломы, температура. Сёмин говорит, несколько дней.

— Сёмин её поднимет?

— Говорит, что должен.

Воронов положил листки обратно в стопку. Аккуратно, тем же краем к краю, как будто это имело значение. Поднялся.

— Иди. Я выйду на связь.

Больше он ничего не сказал. Взял стопку и пошёл к рации в дальний угол палатки. Я вышел. Снаружи уже почти совсем стемнело. Март, но к ночи воздух здесь остывал быстро, трава, открытое пространство, никаких деревьев выше пояса. Где-то за периметром стрекотало что-то, птица, и это было неожиданно нормально, точно мир не знал что случилось.

Я вернулся к медицинской палатке. Ольга лежала так же, как я её оставил. Сёмин сменил повязку на бедре, пока меня не было, чистая марля, туже перехвачена, без следов на внешней стороне. Хорошо, рёбра зафиксированы бандажом. Температура, по показаниям термометра на тумбочке, держалась на тридцати восьми с половиной, ниже чем час назад.

Я поставил ящик у изголовья и сел. Не потому что так положено, не потому что приказали. Просто не мог уйти, что-то во мне решило это без моего участия, и я не стал спорить.

Лампа здесь была другая, синеватая, аккумуляторная, она давала ровный холодный свет. В этом свете она выглядела ещё хуже, чем в темноте у границы: порез через лоб, заклеенный в три полосы, ссадины на скулах, темные пятна усталости вокруг глаз, которые никуда не ушли даже сейчас, без сознания. Правая рука лежала поверх одеяла, пальцы чуть согнуты, мозоли на подушечках, въевшаяся грязь под ногтями, которую Сёмин не стал отмывать, не до того.

Я смотрел на это лицо. Думал: он помнит её. Кафе в Ханое, за три дня до того, как всё началось. Он тогда пришёл туда из-за кондиционера, жара стояла такая, что воздух казался физическим препятствием, и кафе с вывеской на вьетнамском предлагало хотя бы иллюзию прохлады. Она сидела в дальнем углу, спиной к стене, лицом к двери.

Он тогда подумал, привычка. Кто-то, кто долго жил в небезопасных местах. Боевой журналист, может быть, или просто тревожный человек. Теперь он понимал, что это была работа. Не осознанная, рефлекс, въевшийся до такой глубины, что перестал требовать усилий. Она не выбирала сесть спиной к стене. Она просто так садилась, всегда и везде.

Он вспомнил ещё: она тогда пила кофе и что-то читала с телефона. Не смотрела по сторонам или смотрела так, что не было заметно. Он расплатился и ушёл, через три дня Ханой горел.

Я не знал, что она делала в Ханое. Не знал, кем она была до войны, кем именно, с документами и прошлым. Финка с берестяной рукоятью, девятнадцать обёрток с анатомическими схемами, умение идти с переломом ребра и ранением бедра, пройти несколько тысяч километров оккупированной территории. Это было всё, что у меня было.

Легенда или просто выжившая? Я подумал: вероятно, это одно и то же. Одно вырастает из другого, если достаточно долго продолжать идти.

За брезентовой стеной палатки Воронов говорил в рацию, неразборчиво но настойчиво, короткими фразами. Он передавал материалы наверх.

Ольга не шевелилась. Дышала ровно и немного поверхностно, ребро давало о себе знать даже во сне.

Я остался сидеть.

* * *

Снаружи лагерь затих. Я сидел у входа в палатку, брезентовый полог откинут на треть, чтобы слышать её дыхание. Смена была не моя. Сёмин сказал, чтобы шёл отдыхать, я кивнул и не пошёл. Просто сел здесь, на перевёрнутый ящик из-под патронов, и остался.

Снаружи негромкие голоса часовых у периметра, звук шагов по земле, где-то далеко к северу низкий прерывистый гул, который мог быть вертолётом, а мог и не быть. Внутри, только её дыхание и синеватый свет аккумуляторной лампы, который я убавил до минимума.

Она несколько раз поднималась из беспамятства, не полностью, только до какой-то промежуточной отметки, где не было ни сна, ни сознания. Грудь чуть глубже поднималась, пальцы правой руки двигались по одеялу. Я каждый раз замирал, но она снова уходила, так же тихо как приходила. Один раз рука сжалась в кулак. Резко, коротко, потом разжалась. Не страх, скорее что-то рефлекторное, что-то, что её тело помнило отдельно от неё.

Я отвернулся к пологу. Думал о записях.

О том, что она видела лагеря. Она написала об этом дважды, на разных обёртках, и в разное время, разными словами но суть одна: людей сгоняли, держали, уводили. Куда, неизвестно. Она не строила предположений, только фиксировала. Примерное количество людей, охрана по периметру, Богомолы парами, Йекубианцы, одиночками по углам. Вараны только снаружи, только командные особи.

О детях она написала один раз. Один абзац. Без подробностей, простофакт того что видела, и рядом стрела к схеме Варана с пометкой: «предпочитают». Я не сразу понял, что это значит. Потом понял, отложил обёртку и несколько секунд смотрел в сторону.

Я пытался выстроить хронологию.

Вторжение 12 июня, сейчас было 24 марта. Двести девяносто три дня. Двести девяносто три дня от Ханоя до этой вот полосы мартовской земли у российской границы, через Вьетнам и Китай, через оккупированные территории, через Богомолов в броне и Йекубианцев, которые ходят по ночам и фосфоресцируют, через встречу с Варанами.

Двести девяносто три дня, неизвестно сколько ранений, записанные схемы анатомии пришельцев, вскрытые трупы, координаты баз, записки о логике и поведение чужих, теория о телепатии, заметки о силовом поле у командных особей Варанов, всё это на обёртках от армейских пайков, карандашным огрызком, мелким ровным почерком.

Я подумал о нас. Наша группа за эти месяцы, потеряла двадцать восемь человек, и мы были у границы, за линией, с прикрытием и с приказами, со связью и с возможностью запросить подкрепление. Мы отступали, окапывались, ждали разведданных, решений, команды на выдвижение. И это здесь, где мы хотя бы знали где свои.

Она шла одна, без прикрытия, и связи с кем-то. Без кого-либо, кто мог бы сменить её, пока она спит и прикрыть тыл, вытащить, если что пойдёт не так. Через территории, где не было ни одного своего. Через несколько тысяч километров чужого, занятого, опасного пространства.

Я пытался представить это и не мог, не до конца... Что-то такое в этом было, что не помещалось в обычные категории, которыми я привык думать о стойкости и выживании. Опытный солдат в такой ситуации, один, без поддержки, я не знал, как долго он продержался бы. Не потому что слаб, просто потому что у человека есть предел, за которым психика начинает давать трещины, и этот предел достигается быстрее, когда рядом никого нет. Когда некому сказать вслух, что ты ещё держишься. Когда не на кого опереться, даже взглядом, даже молчанием.

Она дошла. Выжила. И попутно собирала разведывательные данные, которые Воронов сейчас передавал наверх, данные, которых у нас не было и которые нам отчаянно нужны. Я не мог придумать слова для этого: Невероятно? было слишком маленьким. Слишком обычным, как слово для фокуса или спортивного рекорда. То, что она сделала, было другого порядка, и оно требовало другого определения ей свершённого, которого у меня не было.

Под утро ветер стих. Стало тише, той особой тишиной, которая бывает только перед рассветом, когда ночь уже отступила, а свет ещё не пришёл. Синеватая лампа чуть мигнула, начинал садится аккумулятор.

Она открыла глаза. Не резко, медленно и с усилием, как будто веки весили слишком много. Взгляд был мутный, расплывчатый. Она смотрела в потолок палатки несколько секунд, потом голова чуть повернулась, ко мне.

Я не знал, видит ли она меня. Видит ли вообще что-нибудь, или это просто рефлекс, глаза открылись, зрачки нашли ближайший источник движения.

Я сказал тихо:

— Ты в безопасности. Россия.

Больше ничего. Не потому что не было что сказать, просто это было всё что важно прямо сейчас. Всё остальное потом, когда она сможет слышать.

Она смотрела на меня, две секунды, три. Что-то в её лице, не расслабление, скорее что-то ниже этого, глубже, как будто какое-то усилие, которое она держала постоянно и о существовании которого я не подозревал, чуть уменьшилось. Не исчезло. Уменьшилось.

Потом глаза закрылись.

Я не знал, слышала ли она, не знал, дошло ли, я просто остался сидеть дальше. Снаружи небо начало светлеть, сначала неуловимо, только по тому как часовые стали видны немного чётче, как края брезентового полога приобрели форму. Потом чуть розоватое, низкое, над самым горизонтом.

Она дышала ровно. Поверхностно, ребро не давало дышать глубоко даже во сне, но ровно.

Я смотрел на рассвет и думал, что двести девяносто три дня... это очень долго. И что она прошла их до конца.

* * *

Воронов пришёл в начале седьмого. Я ещё не спал, просто сидел как сидел всю ночь, и когда полог откинулся, я не сразу понял, что уже рассвело по-настоящему.

— Пришёл ответ, сказал он без предисловий. Голос ровный, рабочий.

— Эвакуируем немедленно. Борт придёт через сорок минут.

Я кивнул.

— Тебя прикомандировывают сопровождать. Он посмотрел на меня.

— Материалы ушли наверх ещё ночью. Там кто-то очень быстро принял решение.

Это я понял сам. Ночью пока Воронов передавал сводку, я слышал, как у рации несколько раз сменился дежурный, значит, кто-то не спал, кто-то ждал. Обёртки от пайков с её записями, я пересчитал их, разложил по порядку как мог, аккуратно сложил обратно в карман куртки. Там было девятнадцать исписанных листов, если считать листами обёрточный картон. Воронов держал оригиналы, но перед передачей они с Клименко переписали всё от руки, на тот случай, если связь обрежет что-то.

— Как она? спросил Воронов.

— Без температуры. Спала.

Он снова кивнул и ушёл отдавать распоряжения.

Через двадцать минут её несли на носилках Клименко и Птицын, двое самых аккуратных в отряде. Я шёл рядом. Утро было холодным.

Она была в сознании. Глаза открыты, медленно и без фокуса поначалу, как накануне ночью, но когда носилки качнулись на неровном, её взгляд чуть сместился и нашёл небо над головой. Она не закричала и не вздрогнула. Только левая рука, которую она держала вдоль тела, чуть сжалась.

Рёбра. Я помнил, дышала поверхностно, каждое более глубокое дыхание давалось с задержкой. Носилки шли неровно, потому что земля была неровная, и каждый толчок отзывался в ней, я видел это по тому, как двигались мышцы вокруг рта. Не гримаса, жёсткий контроль себя даже в таком состоянии.

Борт пришёл вовремя, грузовой, с откинутой рампой. Двигатели не глушили. Клименко и Птицын занесли носилки, закрепили. Воронов пожал мне руку коротко, без слов, отряд оставался здесь, я уходил с ней.

Я уже заступил на рампу, когда услышал её голос. Тихий. Почти без воздуха, ребро не давало поставить голос, и получался только выдох со звуком, что-то на границе слышимого. Я не понял слова. Обернулся и наклонился к ней.

— Обёртки... повторила она.

Не вопрос. Почти утверждение, но с той интонацией по которой я понял, что она ждёт ответа. Как будто за те несколько часов беспамятства и болезненного полусна она держала эту мысль, и сейчас она вышла первой, раньше всего остального.

— В безопасности, переписали, оригиналы у меня. сказал я.

Я вытащил их из кармана, сложенный пакет завёрнутый в полиэтилен, который я нашёл в аптечке. Она скосила взгляд. Не потянулась, рука осталась на месте, но посмотрела на пакет, потом на меня.

Смотрела несколько секунд.

Я не знал, что она в этот момент оценивала. Меня лично, вряд ли. Скорее всего, она смотрела на что-то за мной, прокручивала что-то внутри, что я не мог видеть. Так смотрят, когда взвешивают не человека, а ситуацию. Факты. Риски.

Потом она кивнула. Едва заметно, голова почти не двинулась, но движение было намеренным. Не рефлекс, именно кивок.

Глаза закрылись.

Рампа пошла вверх. Двигатели взяли тон, вибрация прошла через пол, через подошвы, и борт оторвался от земли мягче, чем я ожидал. Я сел на скамью вдоль борта и посмотрел в иллюминатор. Внизу была приграничная полоса, жёлто-бурая, вытоптанная, с ржавой нитью старого заграждения, которое никто давно не обслуживал. Потом она ушла назад, и осталась только тайга, тёмная, мартовская и однообразная, без края.