Кархайм: Право на Жизнь

Вибрация. Не звук, вибрация почвы. Я убрала карандаш, накрыла обёртку рукой и лежала совершенно неподвижно ещё полчаса, прежде чем уползти назад в темноту коридора. По твёрдому покрытию, медленно, не отрывая колен от пола раньше, чем убеждалась, что следующий участок, тот же бетон, не щебень, не гравий.

Это работало. Они меня не почувствовали. Китайские солдаты встретились мне на девяносто пятый день, трое с двумя гражданскими, мужчиной и подростком лет четырнадцати. Прятались в дренажной трубе под насыпью бывшей скоростной трассы. Я обнаружила их не случайно, увидела, что труба достаточно широкая для человека, и полезла проверять, нет ли там чужих. Наткнулась на дуло.

— Стой, сказал один по-английски с заметным усилием.

Я стояла, руки видимые, АК за спиной, финка на бедре, но финку в темноте не видно.

— Россия, сказала я.

— Иду к границе. Армия.

Пауза. Потом шёпот между ними, я не понимала слов, но слышала интонацию: сомнение, вопрос, ещё сомнение.

— Одна? спросил тот же голос.

— Одна.

Они пустили меня внутрь. Трое солдат выглядели так же как я, вероятно, то есть плохо но функционально. У гражданского мужчины была замотана рука выше локтя, бинт уже давно требовал замены. Подросток смотрел в стену и не смотрел на меня вовсе.

Мы просидели вместе сутки. Они отдали мне горсть сухого риса и что-то солёное, завёрнутое в пластик, я не спрашивала, что именно, съела. Я отдала им маршрут через патрульную зону к северу: насколько знала его, нарисовала на земле пальцем, солдат с английским переводил остальным. Они шли к востоку, к побережью, там по слухам, ещё держались, и была эвакуация или что-то похожее.

Я шла на север. Перед расставанием солдат с английским сказал мне что-то ещё. Долго подбирал слова.

— Там, он показал в сторону, откуда я пришла. — Большие. Варан. Много.

— Знаю, сказала я.

Он кивнул и больше ничего не добавил.

Рёбра срослись криво, или срастались. Я не была уверена, завершился ли процесс, потому что боль никуда не делась, просто изменила характер: из острой при вдохе стала тупой при резком движении. Я заметила, что дышу поверхностно. Заметила, что жестикулирую меньше. Заметила, что когда нужно присесть, делаю это медленнее и с другой стороны, чем раньше. Тело адаптировалось само, без моего разрешения. Оно принимало решения раньше, чем я успевала их сформулировать. Это было правильно и немного неприятно, как наблюдать, как кто-то другой управляет твоими руками, пусть и делает это грамотно.

Дмитрий объяснял это иначе. Он называл это умением тела думать. Я тогда не до конца понимала, что он имеет в виду.

Теперь понимала.

Склад на сто пятнадцатый день, одноэтажное бетонное строение без окон, с металлическими воротами, одна створка слетела с петель и лежала под углом. Внутри темнота и запах, машинное масло, старое зерно, что-то кислое. Никаких следов присутствия чужих: ни субстрата, ни фосфоресцирования на стенах, ни характерного запаха, который я к этому времени уже научилась отличать. Просто брошенный склад.

Я проверила периметр дважды. Нашла угол за опрокинутыми деревянными поддонами, достаточно укрытый чтобы не быть видимой от входа. Поела. Выставила финку так, чтобы схватить не просыпаясь, рефлекс, Дмитрий учил этому ещё в детстве, когда я не понимала зачем.

Легла. Проснулась от звука в темноте, движение и шуршание, мелкое. Рука уже была на финке. Я лежала не двигаясь и слушала.

Крыса. Я убрала руку. Темнота над головой была абсолютной, ни луны, ни прожекторов чужих в этом квартале. Где-то далеко, в нескольких кварталах к западу, низкий гул: что-то работало там постоянно с вечера, механическое или биологическое — не понять на расстоянии.

Сто пятнадцать дней, почти сто шестнадцать. Я посчитала. Двенадцатое июня, Ханой, взрывы, Александр у горящего склада. Потом граница, Вьетнам, Китай, почти сто шестнадцать в пути, если считать от первого полного дня движения, но я двигалась не всегда прямо, петляла, стояла. Карта в голове была приблизительная. Я знала примерное направление на Россию и знала, что Китай большой, и знала, что рёбра срастаются не меньше шести недель при нормальных условиях, а у меня не было нормальных условий.

Дмитрий говорил: самое опасное в долгом переходе: не враг. Враг понятен, он или атакует, или нет. Самое опасное, момент, когда перестаёшь считать. Когда дни сливаются и ты перестаёшь знать, сколько прошло. Тогда начинаешь ошибаться в запасах, в расстояниях, в собственных силах.

Я считала, сто пятнадцать, почти сто шестнадцать.

Крыса снова зашуршала в темноте. Я лежала и слушала её, живой звук и ничего больше. За стенами склада гул продолжался. Где-то строили или что-то перемещали. Чужие не спали.

Я спала.

* * *

Сто девяносто седьмой день.

Мост я увидела первой. Невысокий, бетонный, с проржавевшими перилами, переброшен через реку метров двадцать шириной. С берега, из-под козырька разросшегося бамбука, он читался насквозь: пятеро на мосту и у его начала, снаряжение разношёрстное, у одного армейский разгрузочный жилет, у двоих охранная форма без шевронов, у остальных просто одежда с оружием. Держатся уверенно.

Я опустилась на колено и ждала. Через семь минут появился первый, пожилой вьетнамец с тележкой, навьюченной мешками. Его остановили у начала моста. Двое из пятерых подошли, жестикулировали, один снял с тележки мешок и не вернул. Потом другой забрал из рук старика что-то маленькое, нож, телефон, не разобрать с расстояния, и махнул рукой: иди. Старик пошёл без мешка.

Через три минуты остановили женщину с ребёнком. Ребёнка при ней оставили.

У опоры с этой стороны моста лежали двое. Один ничком, без движения. Второй на боку, подогнув колени. Тоже не двигался, но был чуть другой: неловкая поза, как у спящего, которому неудобно, а не как у мёртвого.

Я оценила маршрут. На восток, открытое поле, я проходила его краем сегодня утром. Богомолы держали там редкие патрули, но поле было плоским, а мне с рёбрами двигаться быстро, значит тихо не выйдет. На запад, крюк часа три, может больше. У меня не было трёх часов запаса по воде.

Мост был единственным разумным вариантом. Я спустилась к воде ниже по берегу, там где ивы свешивались к самой поверхности и давали тень. Разулась, привязала ботинки к рюкзаку, рюкзак, к спине потуже. Автомат перекинула на грудь, чтобы не тянуло в сторону. Финка в правой руке.

Вода оказалась холоднее, чем я думала. Не ледяная, но неожиданная для этого климата, как будто река питалась где-то глубоко от горных источников. Я вошла медленно, без всплеска, и пошла вдоль берега под опорой, там течение было слабее, прикрытое бетонным быком. Ближе к середине реки оно взяло меня в работу, и я почувствовала, как левый бок отзывается на каждое движение рук, тупо и тягуче, как будто кто-то вставил между рёбрами что-то тупоугольное и не вынул.

Я дышала ровно. Главное не задерживать дыхание резко, не менять ритм.

Под мостом вода пахла ржавчиной и илом. Опора ближе ко мне, я подтянулась, нашла ногами подводный выступ фундамента, приподнялась достаточно, чтобы увидеть настил снизу, щель между бетонными плитами. Голоса с моста, двое переговаривались, негромко, тон расслабленный. Я подождала, пока один из голосов не сдвинулся к центру моста, дальше от края.

Первый стоял у перил, оперевшись на них спиной, смотрел на дорогу. Я поднялась с воды почти бесшумно, мокрая одежда тяжёлая, но я уже не думала об этом. Финка нашла точку под основанием черепа раньше, чем он успел повернуть голову. Я придержала тело, опустила на настил.

Второй обернулся на звук, на шаг позже, чем нужно. Пара секунд и он лёг рядом.

Трое остальных были на другой стороне моста, метрах в пятнадцати. Я переложила финку, взяла автомат, три коротких, прицельно. Последний успел поднять руку с пистолетом, не успел опустить. Тишина вернулась быстро, птица в бамбуке закричала и замолчала.

Я стояла на мосту мокрая, и мне было холодно, первый раз за много дней по-настоящему холодно. Рёбра горели. Я несколько секунд просто дышала, контролируя этот процесс сознательно, потому что тело хотело дышать быстро и неглубоко, а нужно было медленно и ровно. Потом начала работать.

У каждого из пятерых, осмотр быстрый и систематический. Патроны, четыре магазина подходящего калибра. Сухой паёк в двух рюкзаках, брикеты сжатой еды, армейские, китайские маркировки. Аптечка, у того что в разгрузочном жилете: бинты, кровоостанавливающее, несколько ампул с неизвестным содержимым. Ампулы я оставила, без маркировки, рисковать не буду.

Я сложила взятое, перевязала рюкзак. Потом вспомнила про двоих у опоры. Мёртвый был мёртв, второй ещё нет. Мужчина лет сорока, седоватый, в гражданской одежде, с дыркой в боку, вход навылет, ниже рёбер, справа. Без сознания, но дышал, я видела это по груди. Кровь успела сделать под ним тёмный слой, уже загустевший у краёв, но свежая продолжала сочиться.

Я посмотрела на него секунду. Потом открыла только что взятую аптечку. Работала быстро, перекатила его на спину, упаковала рану с обеих сторон, перемотала бинтом в три оборота, затянула. Узнать, есть ли внутреннее повреждение, я не могла, не было ни инструментов, ни времени, ни смысла притворяться, что умею это определить на ощупь. Если повезёт, перевязки хватит чтобы дойти до кого-то, кто умеет. Если не повезёт, не хватит.

Я убрала остаток бинта, встала, надела рюкзак. Дмитрий никогда прямо не говорил о таких вещах, о том, что делать с чужими ранеными, с людьми, которые к тебе не имеют отношения. Он вообще редко говорил о том, что надо делать. Он чаще говорил о том, чего делать не надо и молчал там, где граница была нечёткой. Я давно научилась читать это молчание как отдельный урок.

Мужчина под рукой не был моей задачей. Но бросить человека умирать от потери крови там, где это можно замедлить, это другое. Разные вещи.

Я пошла через мост на другую сторону.

Река внизу была спокойной. На воде чуть дальше крутились медленные воронки от течения, мелкие и почти незаметные. Небо над китайскими полями было белёсым и высоким, без признаков облачности.

Сто девяносто седьмой день.

Я шла и считала.

* * *

Двести восемьдесят девятый день.

Первый признак, давление за глазами.

Не боль, давление. Как будто кто-то изнутри положил ладонь на глазное дно и толкает, равномерно, без рывков, уверенно. Я успела упасть за камень раньше, чем поняла, что падаю: тело среагировало на три секунды быстрее сознания, а сознание в эти три секунды существовало где-то отдельно от меня, в мягкой белой пустоте, где не было ни земли, ни расстояния, ни направления.

Потом всё вернулось. Трое. Командная особь и двое рядовых, я их засекла раньше, когда ещё шла по гребню, и думала, что обошла. Не обошла. Командная особь стояла примерно в тридцати метрах и смотрела в мою сторону, не туда где я упала, а туда, где я была секунду назад. Я это видела в щель между камнями, краем глаза, не поднимая головы.

Рядовые двинулись к кустам слева. Я сняла АК с предохранителя.

Дальше было просто, в том смысле, в каком простой называют вещь, которую уже делал много раз. Первый рядовой шёл ближе, второй за ним и левее. Я взяла ближнего в момент, когда он раздвигал кусты: три патрона, шея и верхняя часть грудного сегмента. Хитин в этих точках я уже знала, держит если бить сверху, не держит, если под углом. Он упал вперёд, в кусты, и кусты закрыли его. Второй среагировал быстро и повернулся ко мне, но я уже переносила ствол.

Командная особь исчезла.

Не убежала. Именно исчезла, была и нет. За те секунды, пока я снимала второго рядового, командная особь прошла тридцать метров и оказалась рядом так, что я услышала её присутствие раньше, чем увидела. Не звук шагов, движение воздуха, тень, что-то.

Удар пришёл по левому боку и бедру. Не клинок, я это поняла сразу, потому что не было резкой боли от пореза. Тупой удар с весом всего тела: тяжёлый, короткий, абсолютно целенаправленный. Я слышала хруст не снаружи, изнутри. Это собственные рёбра. Хруст шёл от кости, мягко, как когда ломают сухую ветку, прикрытую тканью.

Боль пришла позже, через два шага командной особи прочь.

Она уходила быстро, не оборачиваясь. Я подняла автомат, и прицелилась. палец лёг на спуск. Но она уже была за гребнем. Я опустила ствол. Потеря крови и ошибочный выстрел в спину уходящего, одинаково бессмысленные трата. Я опустилась за камень и занялась инвентаризацией.

Бедро, кровь шла медленно, тёмная, не пульсирующая. Не артерия. Мышца повреждена, я попробовала перенести вес на ногу и нога отказала сразу, без предупреждения, как будто там не было мышцы вообще, а только кость и кожа. Я вернулась на камень. Рёбра слева теперь точно сломаны. Трещина с первых дней, стала переломом. Я попробовала вдохнуть полной грудью и остановилась на половине, дальше шло острое, сухое и режущее. Поверхностное дыхание. Мелко и часто, плохо.

Я сняла с плеча ремень автомата, перехлестнула его вокруг бедра выше раны, затянула петлю. Не жгут, ремень, импровизация. Нормально, кровь замедлилась до того уровня, с которым можно работать.

Встать я не смогла. Я попробовала один раз, второй, перенесла вес на правую ногу и колено, левая подгибалась в самый неожиданный момент, и я каждый раз оказывалась снова на земле. На третьей попытке решила, что хватит. Лишняя кровопотеря, враг. Я поползла.

Сначала это было управляемо: локти, правое колено, тяга от плеч. Левую ногу тащила пассивно, она не болела, пока я её не трогала, что само по себе было плохим знаком, но я его пока отложила. Рюкзак тянул назад, я скинула лямку с левого плеча и тащила его одной правой, косо, через грудь, неудобно но терпимо.

Солнце уходило справа, значит, север. граница на севере.

Я считала время по тени, тень от камней вытягивалась вперёд, потом начала заваливаться влево. Час, может, полтора. Земля под ладонями менялась, сначала сухая красноватая глина, потом что-то темнее, более плотное, с острыми травяными стеблями, которые кололи сквозь рукав.

Финка была в правой руке. Я не помнила, когда именно взяла её, наверное, сразу, рефлекторно. Дмитрий однажды сказал, что нельзя точно помнить, когда взял инструмент, если сделал это правильно. Сказал спокойно, как говорил всё, что считал важным, один раз без повтора, в середине другого разговора. Я тогда не поняла. Потом поняла.

Пока держишь инструмент, ты ещё работаешь. Я держала. Темнело быстро или мне казалось, что быстро. Сознание начало делать то, что делает при потере крови: выбирать, что показывать. Горизонт стал нечётким, углы камней размылись. Не темнота, мягкость. Как будто кто-то натянул между мной и миром тонкую промасленную бумагу. Я это знала. Я с этим работала.

Считай. Локоть. Колено. Тяга. Локоть. Колено. Тяга.

Трава изменилась, стала другой под ладонью. Не по виду, по запаху. Китайская степь пахла пылью и чем-то кисловатым, чуть горелым, от дальнего дыма, который висел над горизонтом уже третью неделю. Эта трава пахла иначе. Более влажно, более холодно. Что-то лесное, далёкое, из другой почвы, из другого дренажа, из другого климата.

Я остановилась. Лицо было опущено в траву. Я лежала и нюхала землю под собой, и она пахла не так, как пахла вчера. Это ничего не значило, строго говоря, граница не пахнет иначе, чем земля по обе стороны. Но я давно привыкла к тому, что наблюдения регистрируются, даже когда аргументов ещё нет.

Голоса пришли раньше, чем я успела снова начать двигаться. Не слова, интонация. Короткая фраза, потом ответная, чуть длиннее. Потом звук снаряжения, ткань о ткань, лёгкое металлическое позвякивание карабина или пряжки.

Русский язык. Я слушала ещё несколько секунд, мозг работал медленнее чем должен, пауза между стимулом и оценкой была чуть длиннее нормальной. Потом оценила: двое, может трое, движутся параллельным курсом, метров сорок вправо. Голоса негромкие, деловые, без тревоги, патруль.

Я не закричала, не окликнула. даже не подняла руку. Просто перестала ползти.

Лежала лицом вниз в траве, которая пахла влажной землёй и чем-то, что было уже не Китаем. Финка всё ещё была в правой руке, я чувствовала рукоять из наборной бересты и латуни, тёплую от ладони, чуть липкую. Рёбра поднимали меня на каждом вдохе на несколько миллиметров и опускали обратно. Трава щекотала бровь.

Голоса стали ближе.

Потом кто-то сказал что-то резкое, команда, одно слово и шаги остановились.

Потом снова, уже ко мне.

Я ждала.

28 марта 2030 года. 289 дней в пути.

Глава 7. Спасение на границе

24 марта 2030.

Запах горелого стал за последние месяцы чем-то вроде горизонта, постоянным и неустранимым, таким привычным, что его замечаешь только когда думаешь о нём намеренно. Я шёл замыкающим, метрах в двенадцати за Кравцовым, и воздух на рассвете был холодным, влажным и тяжёлым от росы. Трава доходила до колена и цеплялась за берцы с каждым шагом. Горизонт на юге, там, откуда тянуло этим запахом, был бледным, невнятным, будто небо ещё не решило, рассветать ему или нет.

Воронов держал темп. Цепь из девяти человек двигалась параллельно линии отчуждения, и это был уже четвёртый прочёс за неделю, один и тот же маршрут, одна и та же трава, один и тот же серый рассвет. Никаких беженцев за последние двое суток. Вообще никого, только горелое с юга да туман над низиной и эта трава, которая не кончалась.

Радиообмен, только щелчки. Два щелчка: остановился, один: двигаюсь, три: ко мне. Воронов не разрешал голосовой связи в прочёсе: говорил, что незачем объяснять противнику своё местоположение. Я с этим не спорил, в конце концов, именно это мы сейчас и делали, искали противника или тех, кого он оставил.

Примятость я заметил случайно. Трава справа, метрах в восьми от меня. Она лежала иначе, не так, как ложится от ветра, не так, как приминает зверь. Ветер прижимает полосой, ровно, без памяти о направлении. Зверь делает пятно, круглое и несимметричное, с другим рисунком по краям. Это было прямолинейным, трава легла в одну сторону, колоски все смотрели туда, и полоса была шириной с человеческое плечо.

Я поднял кулак. Цепь встала. Краем глаза поймал кивок Кравцова, принял сигнал и передаст дальше. Воронов остановится. Подождёт.

Я пошёл вперёд один, оружие у плеча, дыхание ровное. Полоса вела к небольшому понижению, совсем маленькому, такому, что снаружи и не разглядишь. Трава там стояла гуще, темнее от росы. Что-то там было, я понял раньше чем увидел, потому что почувствовал запах. Кровь, немного уже старая, свернувшаяся и ещё что-то, пот и земля, несколько дней без воды. Запах человека, который давно идёт и у которого заканчиваются силы.

Женщина, лицом вниз. Правая рука была согнута под телом, я не видел что в ней, но видел положение кисти. На левом бедре жгут, самодельный, армейский ремень, и я сразу опознал его по пряжке. Пряжка от АК. На самом ремне, следы грязи, застывшей в несколько слоёв, разного цвета, разного срока. Одежда была гражданской, но уже почти не читалась как гражданская, слишком много поверх неё, слишком много на ней прилипшего и запёкшегося. Рядом вещмешок, самодельный, из ткани, которую я поначалу не опознал, потом узнал: обёртка от армейского пайка, китайского. И АК, вьетнамский, лежал чуть поодаль.

Дыхание было. Я услышал его, когда присел рядом, затруднённое, с паузами, как будто что-то мешало вдохнуть до конца. Рёбра, или хуже. Я не стал трогать оружие сразу, просто присел, положил два пальца ей на шею ниже челюсти. Пульс был, нитевидный, частый, неровный. Живая, хорошо.

— Три щелчка, сказал я тихо в гарнитуру.

Потом развернул её. Осторожно, руку под плечо, плавно, чтобы не нарушить то, что ещё держалось. Правая рука разжалась и я увидел финку. Наборная рукоять, береста и латунь, потемневшая от ладони. Пальцы разжались не сразу, как будто тело ещё держало инструмент по инерции.

Лицо было перемазано землёй. На лбу засохшая полоса, запёкшаяся тёмным. Несколько дней, не меньше. Черты, правильные, усталые, с этой особой неподвижностью, которая бывает у людей, когда сознание отключается не от сна, а от чего-то другого. Я смотрел на это лицо. Где-то в голове сработало что-то медленное, неспешное, не тревога, не узнавание, а скорее вопрос. Что-то знакомое в форме лба, в линии скулы. Я попытался зацепиться, за что, за какой контекст?

Ханой, июнь. Кафе с плетёными стульями и жёлтым тентом. Несколько коротких фраз, незначащих. Она сидела у окна и смотрела в сторону улицы, а не на меня, и это было первым, что я заметил. Люди у окон в кафе обычно смотрят на улицу, но не так, не с этой конкретной внимательностью, будто улица была работой.

Я смотрел на её лицо в траве и не был уверен. Земля, кровь, и более девяти месяцев в нынешних условиях, это меняет человека, особенно если смотришь не второй раз, а, может, третий, и первый раз был давно, до того как всё стало другим.

Но скула была той же. Позади зашуршала трава, Воронов, Рузиев, кто-то ещё. Я не поднялся. Остался в той же позе, на колене рядом с ней, и что-то во мне не хотело отходить. Не потому что я был уверен. Просто потому что финка в её руке разжалась только сейчас, когда её перевернули, а до этого держалась.

— Живая? спросил Воронов тихо, встав у меня за плечом.

— Да, сказал я. — Живая.

* * *

Воронов поднял руку и группа рассыпалась по полукругу без слова. Восемь человек, сектора перекрываются, трава замерла. Я остался с ней. Пульс на шее, два пальца, ниже челюсти, чуть левее. Нитевидный. Частый, без ритма, как будто сердце само себя торопило. Я считал про себя до пятнадцати, потом убрал руку. Финку я взял осторожно, пальцы не держали, просто лежали на рукояти, когда я поднял кисть. Береста, потемневшая от ладони, от пота, от чего-то ещё. Я не выбросил её, сунул за пояс, к рукояти. Отдам потом, если будет потом.

— Сёмин.

Он уже шёл. Сумка с плеча, колено в землю рядом со мной. Первым делом бедро. Жгут держал: ремень АК, затянут выше раны на ширину ладони, узел грамотный. Кто-то умел это делать или учился делать впопыхах, под давлением. Сёмин разрезал штанину осторожно, посмотрел.

— Артерия цела, сказал он негромко. — Мышца, серьёзно. Идти сама не будет.

— Рёбра.

Он переместил руки, начал пальпировать левую сторону. Осторожно, с нажимом. Она не двигалась, сознание было выключено, глубоко, но когда его пальцы прошлись по нижнему краю, она издала звук. Короткий, сдавленный, почти неслышный. Не крик, просто вырвалось из горла помимо воли, рефлекс, работающий глубже сознания.

Я смотрел на её лицо в этот момент. Ничего не изменилось в выражении. Только этот звук.

— Перелом, сказал Сёмин.

— Минимум одно ребро, скорее два. Пневмоторакс не слышу пока, но нести надо горизонтально.

Я встал. Воронов был метрах в десяти, стоял и смотрел в сторону китайской стороны, где за деревьями ничего не было видно и не слышно, но это ничего не значило.

— Эвакуируем, сказал я, подойдя.

Он не повернулся сразу. Потом повернулся, медленно, как человек, у которого достаточно поводов для сомнений.

— Гражданская?

— По снаряжению, нет. АК, несколько магазинов, финка. Шла своим ходом с китайской стороны, в таком состоянии. Я остановился на секунду. — У неё могут быть данные. Она шла из глубины.

Воронов смотрел на меня без выражения.

— Нам ещё двенадцать километров до базы. Маршрут открытый.

— Знаю маршрут.

— Лишний груз.

— Она не груз, сказал я.

— Она источник. Если прошла через оккупированные территории, она видела то, чего мы не видели. Если довезём, будет кому рассказать. Больше девяти месяце с Вторжения, у неё могут быть сведения, которых нет у нас.

Это был правильный аргумент. Не тот, который я хотел использовать, но правильный, потому что Воронов понимал аргументы такого рода. Он ещё секунду смотрел на меня, потом перевёл взгляд на неё, она лежала там, где я её оставил, неподвижная, с этой особой неподвижностью, которую я уже начинал читать как не смерть, а что-то на краю.

— Носилки, сказал он наконец. — Быстро.

Жерди нашлись в молодом подлеске метрах в тридцати Рузиев срубил две, чуть толще запястья, ровные. Ремни, автоматные, три штуки, перехвачены крест-накрест. Получилось что-то достаточно прочное, чтобы выдержать человека. Я проверил узлы. Её укладывали вчетвером, Сёмин держал голову и плечи, следил, чтобы левый бок не прогибался. Я взял переднюю пару жердей. Пальцы обхватили дерево, сырое, холодное, кора немного скользила.

Мы пошли. Темп был медленнее обычного, по траве, потом по пролеску, потом снова трава. Я смотрел вперёд, на направление, на то, куда ставить ногу, но боковым зрением видел её руки, они лежали вдоль тела, и при каждом шаге чуть двигались от инерции.

Потом я всё-таки посмотрел на них прямо. Мозоли, не те, что бывают от долгой ходьбы или от лопаты. Другие. На внутренней стороне большого пальца правой руки, на подушечке указательного. Стрелковые. Я знал, как они выглядят, у меня самого такие же, только давние, уже почти сгладившиеся. У неё, свежие поверх старых. Порезы. Несколько на левой ладони, старые, затянувшиеся, тёмные линии. И новые поверх них, уже подсохшие. Ногти обломаны неровно, до мяса на двух пальцах.