Кархайм: Право на Жизнь

Магазин на следующем перекрёстке был выгоревшим изнутри, но витрина с одной стороны устояла, стекло треснуло паутиной, но не рассыпалось. За ним сидел человек. Прямо на полу, среди чёрной золы и остатков чего-то, что раньше было стеллажом. Рядом с ним стоял женский манекен без головы, одна рука отломана, в остатках нарядного платья, которое огонь тронул только снизу. Человек говорил с ним. Тихо, монотонно, по-вьетнамски. Не агрессивно, как говорят с кем-то близким, кто давно ушёл, но с кем ещё есть о чём поговорить. Я обошла его стороной, не встречаясь взглядом с его отражением в треснутом стекле. Он не поднял голову. Голос не прервался. Иногда это единственный способ, которым психика умеет уцелеть. Я не судья.

К вечеру я нашла здание.

Пятиэтажное, из тех советской ещё, вьетнамской советской постройки, толстые стены, маленькие окна. Третий этаж: ниже, уязвимость, выше, лишний путь отхода по обрушенной лестнице, которая могла не выдержать. Третий, компромисс. Угловая комната с двумя выходами: дверь в коридор и окно на пожарную лестницу с выходом во двор. Двор просматривался с позиции на четыре стороны через проломы в стенах соседних построек. Я проверила комнату трижды, прежде чем позволила себе опереться о стену. Ночью я не спала, не потому что не могла, а потому что не стоило. Лежала на боку у стены под окном, ниже линии видимости снаружи, и слушала.

Они двигались предсказуемо. Богомолы, я уже научилась различать их по звуку: тяжёлый, частый перебор конечностей по асфальту, как если бы кто-то рассыпал горсть камней, только ритмично и быстро, уходили на север после каждого обхода. Патрули, если это вообще было слово применимое к тому, что они делали, повторялись примерно через равные промежутки. Не час, не два, что-то между, нечеловеческий ритм, не привязанный ни к каким удобным для меня единицам времени. Свечение я видела дважды, то голубовато-белое, которое заметила ещё в первую ночь. Оба раза, на северо-западе. Оба раза, примерно в одной точке горизонта, немного смещённой к западу от той, что я запомнила раньше. Значит, либо источник движется, либо их несколько. Я отметила это и оставила без вывода. Выводы требуют данных. Данных пока было мало.

Под утро запах снова стал гуще, сладковато-гнилое поднималось как прилив, и я лежала и думала о том, что если это запах их, чужих, не людей, то он означает что-то конкретное. Всё у живых существ означает что-то конкретное. Феромоны, метаболиты, продукты разложения среды, которую они несут с собой.

Надо найти мёртвых, их мёртвых, город довольно большой и мёртвые найдутся.

Я перевернулась на другой бок и стала ждать рассвета.

* * *

Рынок Донг Суан когда-то был накрыт четырьмя пролётами навесов, длинных, жестяных, выкрашенных в зелёный, выгоревший до цвета болезненной кожи. Сейчас навесов не было. Один пролёт лежал поперёк прохода, скрученный и вдавленный в асфальт, как смятая фольга. Три других исчезли. Прилавки перевернуты. Пластиковые ящики, рассыпанные овощи, давно потерявшие форму, куски брезента. Под одним навесом, точнее, там, где он был, осталась клетка с птицами, решётка погнута, птицы мертвы. Несколько дней, судя по запаху. Я шла вдоль восточной стены, держась теневой стороны.

Богомолы здесь не появлялись уже несколько часов, последний патруль я слышала перед рассветом, тяжёлый ритмичный перебор на параллельной улице, ушедший на север. Рынок казался мёртвым в правильном смысле этого слова: только разрушение, только брошенные вещи и запах гнили, который я уже начала воспринимать как фон.

Движение я заметила у дальней стены. Не Богомол. Богомол двигался иначе, у него был этот частый, почти механический ритм, который ни с чем нельзя было перепутать. Это было что-то другое. Слишком медленное. Слишком осознанное, я бы даже сказала «методичное», если бы была уверена, что применяю это слово правильно. Я остановилась. Замерла у перевёрнутого прилавка, опустилась ниже его края. Смотрела. Оно было крупнее человека, не намного, сантиметров на двадцать-двадцать пять по росту, но шире в плечах, и то, как оно двигалось, давало ощущение, что масса у него другая. Не та, которую ожидаешь от такого силуэта. Передвигалось на двух конечностях с лёгким наклоном корпуса вперёд — как будто постоянно готовилось к ускорению, которое всё не наступало. Кожа или что там было вместо кожи, чешуйчатая, я видела это даже с расстояния метров в сорок: мелкая, плотная чешуя, и цвет её менялся в зависимости от того, под каким углом падал утренний свет. В тени, тёмно-зелёный, почти чёрный. Там, где попадало солнце, переливался в серо-коричневый, почти земляной. Маскировочный механизм, не декоративный.

Голова повернулась, не так, как поворачивает голову человек. Независимо от корпуса, на угол, который позвоночник не должен был позволять. Быстро, без усилия, будто голова вращалась на шарнире, а не сидела на мышцах и хрящах.

Я не двигалась. Дышала через нос, медленно, не поднимая грудную клетку выше необходимого. Оно остановилось. Смотрело не в мою сторону, куда-то в пространство между мной и дальней стеной. Потом голова снова повернулась, теперь уже точно в мою сторону. Фиксировано. Без движения корпуса.

Я поняла это раньше, чем успела это сформулировать: не движение, не звук. Что-то ещё. Обоняние, термолокация, что-то, для чего у меня не было слова. Оно знало, что я здесь. Я начала движение. Не бежала, бег по завалам это шум и неустойчивость. Быстрый шаг, низкий силуэт, переулок справа, через пролом в стене, двор. Двор я видела раньше: неглубокий, с проходом на следующую улицу через арку. Я знала, куда иду. Почти.

За спиной, шаги. Тяжелее человеческих, с другим интервалом между левой и правой конечностью. Не спешил. Именно это было неправильно, я ожидала ускорения, спринта, а оно шло ровно. Как будто знало, что никуда я не денусь.

Арка. Следующий переулок. Налево, потом сразу направо, разбитые ступени в подвал жилого дома, я видела их этой ночью, запомнила автоматически, не понимая ещё, зачем. Подвал оказался неглубоким, метра три под землёй, не больше, с выходом через второй конец дома в соседний двор. Я знала об этом выходе только приблизительно: стена с той стороны казалась тоньше, и на неё падал свет. Приблизительно, это не надёжно. Но за спиной были шаги.

Я пошла через подвал. Темнота здесь была настоящей, без того рассеянного городского света, который обычно проникает даже в закрытые помещения. Двигалась на ощупь, правой рукой по стене, левой придерживая автомат у корпуса. Пол был сырым. Потом, мокрым. Потом я поняла, что иду по воде, где-то по щиколотку, не глубже, но вода была холодная и неподвижная, и шаги по ней звучали.

Я остановилась у ступеней, ведущих к люку. Прислушалась. Сверху ничего. Шаги не заходили в подвал. Я ждала несколько секунд — звук не появлялся. Только вода под ногами и моё собственное дыхание. Вода или темнота. Что-то из этого было ограничителем. Не страх, у них вряд ли было то, что я назвала бы страхом. Что-то физиологическое. Терморегуляция, может быть. Или сенсорная зависимость от света, та самая хамелеонья чешуя работала на адаптацию цвета под освещение; в темноте она становилась бесполезной.

Я поднялась по ступеням, осторожно приоткрыла люк, двор с другой стороны. Пусто. Я вышла и прижалась к стене, двигаясь вдоль неё до угла. С угла, вид на подходы к подвальному входу с той стороны квартала. Пусто там тоже. Я нашла позицию, ниша в стене бывшей подсобки, закрытая с трёх сторон, с хорошим сектором обзора и залегла. Автомат держала горизонтально. Ждала. Двадцать минут. Никакого преследования. Никакого движения в зоне видимости. Я дышала ровно и думала о том, что видела.

Не теряло след. Сорок минут, через завалы, через переулки, через смену маршрутов трижды. Я меняла направление, петляла, использовала пространство вертикально, один раз ушла на второй этаж и перешла через проломы в стене в другой дом. Оно не ускорялось, но и не отставало. Как будто читало не мои следы, а логику моего движения. Это было другое. Богомолы двигались по заданной траектории, их можно было просчитать, их движения повторялись и поддавались просчёту в определённой степени. Это существо думало. Или что-то достаточно близкое к мышлению, что разница не имела практического значения. И оно остановилось у входа в подвал. Не попыталось зайти. Просто остановилось. Я добавила это к тому, что уже знала, и пока не делала выводов, выводы требовали проверки, а не одного случая.

Через двадцать минут я поднялась и пошла дальше. На восток. Мне нужны были их мёртвые.

* * *

Место боя я нашла на третьи сутки после подвала. Двор между двумя жилыми домами, выходивший на узкий проспект, я обходила этот квартал, потому что там горело ещё вчера, а дым шёл плотный и маслянистый, такой бывает от горящей техники или пластика. К утру огонь унялся, и я зашла. Их было четверо. Три Богомола и одно существо, которого я прежде не видела. Богомолов я видела много, живых и мёртвых, хотя мёртвых реже. Это существо было другим. Приземистое, почти квадратное в пропорциях, с сегментированным телом, не длинным, как у Богомолов, а широким, будто несколько секций были уложены в ряд, а не выстроены в цепочку. Передние конечности заканчивались не клешнями и не лезвиями - они дробились на несколько тонких отростков, и каждый двигался независимо. Теперь они не двигались. Существо лежало на боку, частично придавленное рухнувшей балкой, и мелкие отростки торчали в разные стороны, как пальцы разжатой руки. Я обошла его, не приближаясь. Потом подошла к Богомолам. Один лежал на спине. Это было удобно.

Я опустилась на колено рядом с головным сегментом, туловищного плеча, если можно было это так назвать, и вытащила финку. Хитин снаружи выглядел монолитным, как пластины брони. На живых существах он блестел. На мёртвых, тускнел быстро, за несколько часов приобретая матовый оттенок, как старая кость. Я попробовала нажать остриём на грудной сегмент.

Отдача была как от кевлара, финка не взяла, я двигала остриём, ища шов. Пластины не были цельными, я это видела на живых, когда они двигались. Там должно быть сочленение. Я нашла его между третьей и четвёртой пластинами сверху, узкая полоса, которая при жизни, наверное, давала туловищу гибкость. Там хитин был тоньше. Финка вошла с усилием, но вошла. Я работала методично.

Шея, точнее, переход между головным сегментом и передним грудным, давала лучший доступ, чем я ожидала. Хитин здесь был почти вдвое тоньше, чем на корпусе: существо должно было вертеть головой, а значит, тут не могло быть монолитного панциря. Я проверила диапазон движения мёртвой головы, шея поворачивалась примерно на сорок-пятьдесят градусов в каждую сторону. Сочленение было живым даже у трупа, в том смысле, что механика была видна.

Подмышечная зона передних конечностей, там, где лезвия крепились к плечевому суставу, тоже давала тонкий хитин. Я нашла место, где можно было ввести финку на всю длину лезвия, и попробовала. Проходимость была хорошей. Основание брюшного сегмента. Снизу, где панцирь переходил в более мягкое брюхо, там я нашла третью точку. Не самую удобную анатомически, но самую уязвимую по толщине материала.

Три варианта. Я запомнила их. Потом я встала и подошла к приземистому существу. Балка придавила его левый бок. Я попробовала сдвинуть балку, слишком тяжело, и тогда просто работала с тем, что было доступно.

Финка вошла в стык между сегментами иначе, чем у Богомола, легче. Хитин здесь был другой: тоньше, с другой структурой волокна. Я вскрыла одну из полостей. Запах ударил сначала кислый, резкий, совсем не похожий на разложение. Потом из разреза начало сочиться. Это была не кровь. Не лимфа. Жидкость была почти прозрачной, с лёгким желтоватым оттенком, и она текла медленно, как что-то вязкое. Она попала на внутреннюю сторону моего запястья. Я почувствовала тепло секунды через три. Потом, жжение. Я вытерла запястье о рукав, но рукав был тканевым, и жжение не ушло, оно продолжалось ещё, наверное, с минуту, прежде чем стихло. Кожа покраснела. Я посмотрела на запястье, потом на разрез в боку существа. Кислота. Не метафора, биохимическая кислота в полостях, достаточно концентрированная, чтобы за несколько секунд дать ожог кожи. Я не знала её точного состава и не собиралась проверять зубами. Я знала только то, что видела: вскрывать этих существ голыми руками, плохая идея. И ещё, что это можно использовать.

Я не делала записей. Не было ни бумаги в пригодном состоянии, ни смысла её таскать. Всё, что я находила, оставалось в голове, так Дмитрий учил ещё в Арамашево: записи теряют, голова идёт с тобой.

Я обошла двор по периметру и нашла в дальнем углу третье существо. Точнее, то, что от него осталось.

Варан. Я узнала его по пропорциям, хотя этот был мёртв уже несколько суток и разложение зашло достаточно далеко. Двухметровый, прямоходящий, с хвостом. Чешуя на открытых участках потеряла свою живую текстуру и приобрела что-то вроде дублёной кожи. От него тянуло резким аммиачным запахом, не гниение, именно аммиак, как будто химическое, не органическое. Я подошла ближе и некоторое время просто смотрела. Потом начала работать.

Под чешуёй, мышечная ткань, плотная, куда плотнее, чем у человека. Я попробовала надрезать. Финка шла тяжело, как через плотную резину. Я нашла нервные узлы, крупные, расположенные не там, где у позвоночных обычно располагается нервная цепочка вдоль позвоночника. Они сидели в других местах, концентрированными скоплениями.

Аналог сердца я искала методом исключения. Когда я вскрыла грудную клетку, или то что функционально ей соответствовало, там оказалось два органа. Симметрично, но не в центре, как у человека, левый и правый, каждый размером с крупный кулак, плотные, с хорошим кровоснабжением. Два сердца. Или что-то, что выполняло эту функцию. Я посмотрела на них несколько секунд, запоминая расположение. Один удар по центру грудной клетки у этих существ, пустая трата усилий. Нужно было либо оба, либо другое. Запах аммиака был сильным, и у меня начинало слезиться правый глаз. Я отступила.

Три расы. Три разных тела. Три разных задачи.

Богомол: три точки входа: шея, подмышечная зона, основание брюшного сегмента. Медленные при прямом контакте, быстрые при атаке конечностью. Хитин держит прямой удар, не держит точный укол в сочленение.

Приземистые: пока я не знала, как их называть, кислота в полостях, вскрывать только с защитой рук, хитин мягче богомольего, сегментация тела иная. Нужно было понять, где у них уязвимое место, прежде чем нарываться на ближний бой.

Варан: два сердца не в центре, нервные узлы нестандартно расположены, мышечная ткань плотная. Требовал другого подхода, не точечного удара финкой, а чего-то, что перекроет оба кровотока сразу. Или нервные узлы. Или что-то, о чём я пока не знала.

Я вытерла финку о край куртки, кровь Варана была тёмно-бурой, почти чёрной, и она плохо сходила с лезвия, как гудрон, и убрала её в ножны. Это была не война в том смысле, в котором я понимала слово раньше. Война предполагает противника, которого ты примерно понимаешь: мотивацию, тактику, физиологию. Здесь физиология была задачей. Пока я её не решу, я могла только уклоняться.

Я вышла со двора и пошла на восток. Солнце поднималось над развалинами Ханоя, и дым от нескольких очагов горения на горизонте смешивался с утренним туманом над рекой.

Мне нужен был живой.

* * *

Девятые сутки.

Я нашла его около полудня, одиночка, отставший от цепи или просто двигавшийся по своему маршруту. Он шёл вдоль стены бывшего складского корпуса на улице Чан Хынг Дао, метрах в двухстах от перекрёстка: методично, без спешки, передние конечности слегка подняты, будто нюхал воздух. Голова поворачивалась горизонтально, только горизонтально, как я и запомнила по первым наблюдениям. Я следила за ним с крыши жилого дома напротив, лёжа на животе за низким парапетом. Впереди по его курсу был узкий проулок между двумя корпусами, метра три шириной, не больше. Там он не сможет развернуться в полную амплитуду. Удар конечностью требует горизонтального пространства. В проулке у него этого пространства не будет. Я перешла на другую сторону крыши и оценила третий этаж здания, выходящего в тот же проулок. Спуск по пожарной лестнице, тридцать секунд, если не торопиться. Позиция на подоконнике третьего этажа давала перепад высоты около четырёх метров над уровнем земли, расстояние по горизонту — метра полтора, не больше, если он войдёт в проулок вплотную к стене.

Богомол двигался медленно. У меня было время.

Я спустилась, вошла в здание через выбитое окно первого этажа и поднялась на третий. Коридор был тёмный, пахло горелой проводкой и чем-то кислым, разложение, может быть, человеческое или нет. Я не стала выяснять. Нашла нужное окно, осторожно выдавила остаток стекла из рамы и встала на широкий подоконник, держась за косяк.

Снизу был узкий проулок. Сухой асфальт, несколько бетонных блоков, брошенный мотоцикл у стены. Я ждала. Он вошёл в проулок через четыре минуты, двигался вдоль левой стены именно так, как я рассчитывала. Хитиновый панцирь матово блестел в дневном свете, серо-коричневый, с ритмичным движением боковых сегментов при каждом шаге. Сочленение между головным и грудным сегментом было отчётливо видно сверху — бледная полоска, куда плотнее окружающего хитина, но явно менее монолитная.

Я отпустила косяк. Четыре метра вниз, это примерно полсекунды. Я ударила финкой в момент контакта, весь вес тела пришёлся на клинок.

Хитин не пустил. Или почти не пустил, лезвие вошло на сантиметр, может два, и встало. Богомол среагировал немедленно, передёрнулся всем корпусом, и я слетела в сторону, как слетает рука с мокрого стекла. Приземление, на ноги, перекат влево, кувырок через плечо, земля ударила по рёбрам скользяще, не прямо, но рёбра почувствовали.

Дышать стало неприятно. Богомол развернулся, насколько позволял проулок, и ударил задними конечностями. Я уже уходила, но недостаточно быстро: правая нога, выпрямленная, с острым хитиновым краем, задела меня по левому боку. Не пробила, скользнула, но я почувствовала, как что-то хрустнуло в районе нижних рёбер. Боль была острой, на выдохе.

Я встала к стене, финка в правой руке. Он снова поворачивал голову горизонтально, пытаясь отследить движение. Я стояла неподвижно. Секунда. Другая. Он немного успокоился, конечности опустились, движение замедлилось.

Это была не победа, просто поправка. Я обошла его по дуге вдоль правой стены, медленно, без резких движений. Он отслеживал перемещение, поворачивался, но я двигалась так, чтобы не провоцировать атаку. Мне нужно было оказаться сзади и выше, не с четырёх метров, а с метра, максимум полутора. Сочленение под правильным углом. С поворотом клинка.

Богомол сделал шаг вперёд, к мотоциклу, и я воспользовалась моментом: взобралась на бетонный блок у правой стены, встала на него, и когда он поравнялся, прыгнула на спину сзади. На этот раз я не рассчитывала на вес. Я работала руками. Левая рука легла на головной сегмент, не для захвата, просто фиксация угла. Правая ударила финкой в сочленение, туда же, но с наклоном вперёд и поворотом запястья, так чтобы лезвие шло не перпендикулярно, а под углом к плоскости хитина. Хитин поддался, не сразу, с сопротивлением, но поддался. Я почувствовала, как клинок прошёл сквозь что-то плотное и вошёл глубже.

Богомол ударил конечностями снизу, рефлекторно, без координации. Я соскользнула со спины, но финку не вытащила, а провернула, прежде чем отпустить рукоять. Он встал. Потом сделал шаг, неровный, заваливаясь вправо. Передние конечности поднялись и опустились без логики. Голова повернулась горизонтально, в никуда. Я держалась в трёх метрах, у стены, дышала ровно, насколько позволяли рёбра. Он упал на восьмой или девятой секунде, сначала передние конечности подогнулись, потом корпус осел набок. Несколько конвульсивных движений задних ног, затихающих. Потом, тишина.

Я подождала ещё тридцать секунд. Потом подошла и забрала финку. Точка работала. Но нужен был другой инструмент, штык-нож, хотя бы двадцать сантиметров клинка, а лучше двадцать пять. Финка с её пятнадцатью сантиметрами шла через хитин с запасом на перфорацию в полсантиметра, не больше. При прямом ударе сверху, с весом тела, этого не хватало. При боковом заходе под углом, хватало, но угол требовал позиции на уровне цели, не выше.

Значит, не атака сверху. Атака сзади, с одного уровня, с поворотом клинка. Это требовало вплотную, настолько вплотную, что любая ошибка в тайминге означала удар конечностью в упор.

Я осмотрела свои рёбра, насколько это возможно через куртку. Скользящий удар, не прямой. Скорее всего трещина, не перелом. Дышать больно на вдохе, хуже слева. Критического, ничего. Сломанные рёбра не убивают, если лёгкое не пробито. Лёгкое не было пробито, я бы уже знала. Я постояла над трупом ещё несколько секунд. Никакого облегчения не было. Никакого удовлетворения от того, что это получилось. Была только поправка: сочленение шеи, рабочая точка, финка, недостаточный инструмент, атака сзади с уровня цели предпочтительнее атаки сверху. Это нужно запомнить.

Где-то в двух кварталах к северу поднялся чёрный дым, новый очаг горения или старый, я не разобрала. Ханой горел в нескольких местах уже девятые сутки подряд, равномерно и безостановочно, как топка, в которую кто-то продолжал подбрасывать дрова.

Я вышла из проулка и пошла искать оружейный магазин, армейский склад или труп с чем-нибудь длиннее финки.

* * *

Солнце падало за руины западного квартала, и тень от рухнувшего торгового центра легла через весь перекрёсток, длинная, косая, похожая на разрез. Я лежала на третьем этаже выгоревшего офиса, за перевёрнутым металлическим столом, и смотрела вниз через пробоину в стене. Раньше здесь было окно. Теперь, просто дыра, которую солнце нагревало с утра, а к вечеру она превращалась в сквозняк.

22 июня. Десятый день.

Рёбра болели тупо и равномерно, фоновый шум тела, к которому я уже приспособилась. Дышала неглубоко, по привычке выработанной за эти дни: вдох на три четверти, пауза, выдох медленный. Полный вдох давал укол, не острый, терпимый, но достаточный, чтобы напомнить о себе в момент, когда напоминания не нужны.

Внизу, на перекрёстке, за последние сорок минут прошли двое Богомолов, поодиночке, с интервалом около двадцати минут. Это не было цепью. Это было похоже на обход периметра, только периметр не совпадал ни с каким логичным маршрутом, они поворачивали в произвольных точках, без видимой причины. Я записывала их траектории мысленно, накладывала на схему кварталов, которую держала в голове уже четвёртые сутки. Никакой системы не просматривалось. Или система была, но с такими переменными, которые я пока не понимала.

Солнце продолжало падать. Я поправила штык-нож, нашла его вчера в армейском складе на три квартала южнее, среди рассыпавшихся ящиков и высохшей крови, чтобы рукоять не давила в бедро. Двадцать два сантиметра клинка. Немного короче, чем хотелось бы, но достаточно при правильном угле. Я уже знала, какой угол.

Тогда он появился. Он вышел из-за угла здания напротив, не крадучись, не прижимаясь к стене. Просто вышел и остановился. На противоположной стороне улицы, метрах в сорока от меня по горизонтали и немного ниже — я была на третьем этаже, он стоял на уровне земли.

Я его узнала сразу. Не потому что видела раньше много таких. Я видела их достаточно, чтобы начать различать. Но этот был конкретным отметина на левом плече, неровная и бледная на фоне остальной чешуи, похожая на то, что оставляет сильный ожог, переживший несколько лет. И характерный наклон головы, чуть влево и вперёд, как у существа, которое смотрит и одновременно слушает, хотя уши у него, если они вообще есть, располагаются не там, где у человека.

Тот самый. Который гнался за мной час. Который отстал, или отпустил, я так и не разобрала, что именно. Он стоял открыто. Не у стены, не в тени. Посреди улицы, под остатками вечернего света, и это было настолько лишено логики, что я первые секунды просто не двигалась и считала.

Один. Два. Три. Я не шевелилась. Моё укрытие было хорошим, тёмный провал выгоревшей комнаты за мной, стол перед лицом, сквозняк из пробоины дул в сторону, а не на меня. Силуэт человека на фоне темноты — он должен был не видеть ничего, кроме тени.

Семь. Восемь. Он смотрел прямо на меня.

Не на пробоину в стене. Не на здание в общем. На меня, с той точностью, с которой смотрят только тогда, когда знают, куда именно смотреть. Голова у него была чуть повёрнута, и тот наклон, который я уже запомнила как его, сейчас был направлен в мою сторону с такой определённостью, что я ощутила её почти физически, как луч, как нить.

Пятнадцать секунд. Двадцать. Он не подавал сигналов. Не поднимал конечностей в то движение, которое я уже научилась читать как оповещение, резкий жест вбок, привлекающий других. Не издавал звука. Не двигался.

Он просто стоял и смотрел. Где-то к северу глухо ударило, одиночный взрыв, далёкий, через несколько кварталов. Столб дыма потянулся выше уже горящего горизонта. Варан не повернул голову на звук. Не отреагировал совсем.