Кархайм: Право на Жизнь

Я смотрела на часы. Было четыре сорок одна. Цепь прошла ещё метров тридцать и свернула за угол, все четыре, с тем же равным интервалом, с той же скоростью. Крайний развернул голову, фасетки поймали свет пожара, блеснули оранжевым, и он исчез за углом вслед за остальными.

Я считала про себя. Дошла до ста двадцати. Потом встала. Колени отозвались тупой болью, я провела на крыше дольше, чем планировала, на холодном рубероиде, не двигаясь. Я размяла их коротко, без лишних движений, и оглянулась. Рынок за спиной горел в северо-восточной части, я видела дым над крышей соседнего пролёта. Значит, выход через западную сторону. В небе продолжало двигаться что-то, для чего у меня не было имени. Пожары стояли в трёх направлениях. Где-то далеко, к северу, прогремело ещё раз, не гром, другое, более резкое, с долгим эхом, которое катилось между домами и не умолкало.

* * *

Я спустилась с крыши по пожарной лестнице, та гудела под руками, нагретая от пожара в соседнем пролёте. Внизу был двор, заставленный мотоциклами и мешками с рисом, которые уже никому не понадобятся. Я прошла через него, не останавливаясь. Богомолы шли по улицам. Значит, улицы не вариант. Следующий квартал я прошла дворами: подворотня, сетчатый забор с разрывом у столба, ещё один двор с бетонным колодезным кольцом посередине и мёртвым фикусом в горшке. Всё это я фиксировала как ориентиры, не задерживаясь. Пожар в северо-восточной части рынка давал красноватый отсвет, я держала его слева. Река была на востоке, где-то в двух-трёх кварталах, если карта в голове не врала. Карта не врала почти никогда.

Дым прижимало к земле: тяжёлый, жирный, с запахом горящего пластика и чего-то ещё, чему я не хотела давать названия. Я дышала неглубоко, через ткань рукава. Это немного помогало. Солдата я увидела у торца пятиэтажки, в углу между стеной и трансформаторной будкой. Он сидел, привалившись спиной к кирпичу, и смотрел в одну точку с тем особым выражением, которое перестаёт что-либо выражать. Молодой, лет двадцати, не больше. Автомат лежал рядом, ремень накрутился на запястье. Я присела на секунду. Вскинула его AK, вьетнамская копия, я знала такие, проверила затвор, выщелкнула магазин. Полный. Примкнула обратно, поставила на предохранитель, повесила на плечо. Встала и пошла. Я не думала о нём. Думать было нечего: он уже не использует оружие, я использую. Это не жестокость и не бессердечие, это просто следующий шаг. Дмитрий говорил: на поле не считают, на поле работают. Я работала.

Пожары давали достаточно света, чтобы не спотыкаться. Переулок между старыми домами уходил на восток, и я пошла по нему, держась ближе к правой стене, там тень была гуще. Небо над крышами снова изменилось. Я не успела понять только запомнила что свет стал другим, белее и резче, и тогда ударило. Не в моём квартале. Немного севернее, за два-три пролёта, я определила это по звуку, который пришёл раньше, чем ударная волна. Волна догнала через долю секунды: толчок воздуха, который поднял мусор с асфальта и бросил его горизонтально, выбил стёкла в доме справа с коротким жестяным треском и сшиб меня с ног. Я упала на левое колено и левую ладонь. Ладонь на битое стекло.

Поднялась.

Лоб горел, задела что-то при падении, когда уходила с вертикали, и по брови потекло тёплое. Я вытерла рукавом, не останавливаясь. Рана поверхностная: кровь из лобных сосудов всегда идёт обильно, это не показатель глубины. Ладонь, мелкие порезы, неудобно, терпимо. Стёкла хрустели под подошвами ещё несколько шагов. Дальше переулок упёрся в обрушение. Стена четырёхэтажного дома, кирпич, старый, известковый раствор, сложилась внутрь и выбросила половину себя наружу. Груда была метра три высотой и перекрыла переулок полностью: пройти можно было только поверху, а поверху торчала арматура и дымилось что-то деревянное. Я потратила несколько секунд, глядя на это. Потом развернулась. Обход занял три минуты, это я знала точно, потому что считала шаги и время одновременно: рефлекс, который Дмитрий ставил молча, как и те годы после, через повторение. Параллельный переулок шёл чуть южнее, выводил в маленький тупик, тупик через арку, на следующую поперечную улицу. Я остановилась у арки и слушала пространство перед выходом. Тридцать секунд. Тихо, насколько это слово вообще имело смысл в городе, где в трёх направлениях горело и грохотало.

Пока шла, считала.

Первый удар, около четырёх семнадцати. Сейчас, по ощущению, не меньше пяти. Значит, прошло от сорока до пятидесяти минут. За это время: три точки поражения, которые я видела, как минимум ещё одна, только что, севернее. Объекты в небе двигались хаотично, но с повторяющимися маршрутами, не хаос, алгоритм, который я пока не читала. Концентрация разрушений, север и северо-восток. Либо там важная цель, либо там плотнее застройка, либо там сопротивление. Третье было бы хорошей новостью, но я не позволяла себе в неё верить раньше времени.

Через арку, вдоль стены, снова дворами. Запах пришёл раньше, чем ориентир. Я его знала, тина, илистый, с привкусом металла и гнили: Красная река в Ханое пахнет именно так, особенно ранним утром, когда ветер идёт с воды. Это не Москва-река и не Нева — другой запах, более живой и более мутный. Я несколько раз бывала у неё в последние месяцы, и нос запомнил. Значит, близко. Я прибавила шаг, оставаясь в тени. Последний двор вывел на короткий спуск между заборами, и дальше открытое пространство. Набережная. Широкая полоса асфальта, фонари, большинство из которых уже не горели, и тёмная вода за невысоким парапетом. Я остановилась у последнего забора и смотрела.

Набережная была не пустой.

* * *

Набережная была не пустой.

Люди шли, точнее, текли вдоль парапета в обе стороны, без цели, без согласованного направления. Кто-то бежал, кто-то стоял и смотрел в воду или в небо, кто-то нёс что-то тяжёлое и бессмысленное, чемодан, бидон, свёрнутые матрасы. Фонари не горели, но горел город: отсветы пожаров с севера давали достаточно света, чтобы различить лица. Лица были одинаковые. Не выражением, выражения разные: страх, оцепенение, что-то похожее на злость, но одинаковые в том, что ни одно не занималось тем, чем стоило бы заниматься прямо сейчас. Я смотрела из-за забора секунд двадцать, не больше.

Мост, тот, что через Хонгха, был виден в полукилометре. Он стоял. Дальний пролёт просел с правого края, там что-то чернело и дымилось, но основная конструкция держалась. По нему шли люди, медленно, плотно, как по единственной нитке над пропастью. Это было логично. Это был выход на восточный берег, а восточный берег пока не горел — я это знала по отсутствию зарева в той стороне. Мне нужен был мост, не люди.

Я вышла из-за забора и сразу прижалась к стене ближайшего здания, низкого, торгового, с опущенными гнутыми металлическими жалюзи. Двигаться вдоль стены, не в толпе, не через толпу. Толпа непредсказуема даже в спокойное время, а сейчас она могла в любой момент сломаться в панику и смести всё на своём пути. Метров через тридцать я его увидела. Он шёл вдоль той же стены, с другой стороны, навстречу, на расстоянии, которое я ещё не успела определить как опасное. Двигался так же, как я: не в потоке, в тени, плечо к кирпичу, взгляд сканирует, а не смотрит. Эта разница очевидна, если знаешь, куда смотреть. Большинство людей смотрит в одну точку или в никуда. Этот, по секторам.

Я его узнала раньше, чем ожидала. Кафе у рынка. Утром, в другой жизни. Русский с хорошей выправкой и слишком спокойными руками для туриста. Он тоже меня узнал, я поняла по тому, как изменился угол его взгляда. Не остановился, не замер, просто сделал один шаг в сторону, чтобы не столкнуться, и мы оказались в полуметре друг от друга у той же стены.

— Откуда? спросил он по-русски, негромко.

— С севера. Дворами.

Он кивнул. Это не было светской беседой.

— Я видел три удара, север и запад, сказал он.

— Центр горит. Сейчас хуже всего в районе Старого квартала.

— Богомолы, сказала я. Слово было бессмысленным, у меня не было названия для того, что я видела, но что-то нужно было сказать. — То, что в небе и на земле. Движутся цепями. В горящие кварталы не заходят.

Он помолчал секунду.

— Ты уверена?

— Я видела трижды. Один раз, вплотную.

Это была вся информация, которую я могла дать. Он принял её, без лишних слов.

— Мост через Хонгха держится, сказал он.

— Дальний пролёт повреждён, но пройти можно.

— Я вижу.

За спиной что-то грохнуло, ближе, чем предыдущие удары. Не бомба, скорее обрушение: здание где-то в квартале к северу складывалось в себя, и звук шёл волной, низкий, почти инфразвуковой, от которого зубы отзывались неприятной вибрацией. Толпа на набережной дёрнулась, сжалась, кто-то упал, кто-то закричал.

Я не смотрела на толпу. Смотрела в небо, туда, откуда пришёл звук. В той стороне что-то двигалось, ещё высоко, едва различимое на фоне зарева. Тот же характер движения, что я видела раньше: не самолёт, не вертолёт, что-то с другой кинематикой, с другим принципом маневрирования. Оно шло не к нам, уходило западнее. Но это могло измениться.

— Держаться вместе имеет смысл, сказал он.

— Ты знаешь дворы, я знаю, что происходит на севере. Вместе — лучше.

Это была не просьба. Он излагал логику, как раскладывают карту. Я не ответила словами. Просто изменила движение, развернулась чуть в его сторону, в направлении моста, и начала двигаться. Это был ответ. Он пошёл рядом, чуть позади и правее, инстинктивно занял позицию, которая прикрывала мой правый фланг. Я это отметила. Мы шли вдоль стены, дальше от толпы. Набережная давала слишком много открытого пространства, слева река, справа дома, над головой небо. Небо сейчас было главной угрозой. Я держала взгляд на горизонте и периодически делала короткие сканирующие движения вверх, не останавливаясь. Рана на лбу перестала кровоточить, кровь подсохла и тянула кожу. Ладонь всё ещё болела при сжатии, но терпимо.

Больше ни он, ни я ничего не добавили.

Мост приближался. Я видела, как люди на нём двигаются, медленно, плечо к плечу, некоторые с детьми на руках. Дальний повреждённый пролёт обходили по уцелевшим секциям поручня, прижимаясь к центру конструкции. Воды внизу не было видно в темноте, только слышно, широкая река, течение, Хонгха всегда шумела ночью, если прислушаться. С севера снова что-то ударило. На этот раз ближе. Вспышка, белая, резкая, не оранжевая, как от огня, а другая, холодная, осветила набережную на долю секунды. Тени легли резко и косо, как на фотовспышке. Потом звук, не взрыв, скорее удар, как если бы что-то очень тяжёлое упало с большой высоты и вошло в землю без взрыва. Я остановилась. Одна секунда.

Посмотрела туда, откуда пришла вспышка.

В двух кварталах к северу над крышами поднималось что-то, не дым, не пыль, что-то с другой текстурой, более плотное, светящееся слабым синеватым оттенком у основания. Я не знала, что это такое.

Александр шёл рядом, не спрашивал. До моста оставалось метров двести.

* * *

На подходе к пролёту стало видно повреждение. Не взрыв, что-то сдавило опорную конструкцию сверху, или ударило снизу с другим вектором, чем обычный снаряд: один из пролётов просел асимметрично, словно его кто-то взял двумя руками и скрутил. Треть проезжей части провалилась, от перил остался только один ряд, левый, если идти на юг. Правее, открытое небо и пятнадцать метров до воды. Люди шли по узкой полосе уцелевшего покрытия вдоль этого поручня. Медленно. Плечо к плечу. Некоторые несли детей, прижимая головы к плечу, заслоняя собой. Несколько мотоциклов бросили прямо у въезда, тут же, поперёк дороги, и теперь они создавали дополнительное сужение.

Я пошла вперёд, не спрашивая. Протиснулась мимо мотоцикла, ухватилась за поручень и двинулась первой. Александр шёл следом, я слышала его дыхание за спиной и периодически чувствовала его плечо, когда толпа сзади сжималась. Хонгха пахла илом и чем-то горелым, что принесло сверху. Внизу, чёрная вода, широкая, почти неразличимая в темноте. Только движение угадывалось по звуку. Мы были примерно на середине, когда я услышала его. Не в ушах, сначала в грудной клетке. Низкий, не механический, скорее органический гул, как если бы где-то рядом работал очень большой живой организм. Частота была такой, что зубы захотели сжаться.

Я остановилась. Ничего не объясняла. Просто перехватила его рукав, резко, без слов, и прижалась к поручню, потянув его за собой. Он среагировал без задержки: поставил ноги шире, опустил центр тяжести, замер. Оно шло над рекой.

С севера, низко, метров двести над водой, может, меньше. В свете пожаров его силуэт читался плохо: крупное, не имеющее привычных пропорций, с чем-то, что двигалось по нижней поверхности, не крылья, не роторы, какие-то структуры с иной механикой. Оно не летело по прямой, шло медленно, с небольшими отклонениями курса, как будто что-то разыскивало внизу. Вниз от него расходился луч, не прожектор, не лазер, что-то другое: широкое, рассеянное свечение без видимого источника, накрывавшее участок реки метров в сорок диаметром. Где оно касалось воды, та чуть мерцала.

Оно прошло над нами. Я не подняла голову. Смотрела прямо перед собой, в металлический поручень, в чужую спину впереди, и не двигалась. Александр тоже не двигался. Люди рядом то ли поняли что-то, то ли просто замерли от ужаса, несколько секунд на мосту было почти тихо. Слышно только воду. Гул начал уходить на запад.

Я подождала ещё двенадцать секунд, пока он не стал просто фоновым шумом за другими звуками, и тогда отпустила поручень.

— Они ищут движение, сказал я тихо. Не ему, скорее в воздух. Формулировала то, что сидело у меня в голове с тех пор, как я стояла на крыше у рынка и смотрела, как первые удары ложатся в кварталы с наибольшей плотностью трафика. — Не тепло. Не звук. Движение.

Александр молчал. Мы пошли дальше, быстрее, чем до этого, потому что за нами на мосту началось сжатие: люди, которые остановились в панике, теперь снова двинулись, и те, кто стоял сзади, давили вперёд. Я слышала, как кто-то упал, звук удара о металл, вскрик. Не оглянулась. До южного берега оставалось метров восемьдесят, когда с севера пришёл звук другого рода. Не механический, не взрыв. Я описала бы его как стрекот, если бы стрекот мог нести в себе такую частоту и такую интенсивность, что от него дёргались мышцы. Что-то между насекомым и металлом, резонирующее и рваное. Я оглянулась.

На северном берегу, там, откуда мы пришли, у въезда на мост появились они.

Семь, может восемь, трудно было считать сразу, потому что они двигались не шеренгой, а как-то иначе: попеременно, перекрещивая траектории, некоторые поднимаясь на задние конечности и снова опускаясь. Высокие, выше человека, с угловатыми силуэтами, которые не складывались ни в одну привычную форму. Конечностей было слишком много. Голов в человеческом смысле, не было вообще, или то, что могло ими быть, располагалось там, где у человека располагается грудь. Они двигались к мосту.

Я не стала смотреть дольше.

— Бегом.

Это была команда, не просьба, и я не проверяла, услышал ли он, уже бежала, боком протискиваясь мимо людей впереди, плечом отодвигая тех, кто стоял, работая локтями там, где иначе было не пройти. Мост гудел под ногами от чужого веса, не этих существ, просто от массы людей, от паники, от нарастающего движения. Сзади послышался нарастающий вал звука, толпа разворачивалась, часть пыталась бежать назад, часть давила вперёд, и это создавало столкновение в центре пролёта, которое я слышала как один длинный крик. Кто-то ударился в перила слева и перелетел, я услышала, не увидела. Звук был такой, что больше ни о чём на несколько секунд думать не получалось.

Южный берег.

Бетонный парапет, ступени, асфальт под ногами, твёрдый, ровный, и я уже выправляла траекторию, уходила от основания моста вправо, под деревья, прочь от открытого пространства. Александр выбежал следом, три секунды, может, четыре за мной. Он дышал тяжело. Я тоже. Мы оба были живы. Оба целы. Я оглянулась один раз. На северном берегу существа были у начала моста. Они не бежали, двигались с той же угловатой точностью, что и раньше, не ускоряясь. Толпа на мосту схлопывалась между ними и провалившимся пролётом.

Я отвернулась.

Дальше были улицы, темнота и запах дыма, который теперь стоял так плотно, что у горизонта не было горизонта — только оранжевое марево и непрерывный гул, который стал фоновым, как шум города в обычную ночь. Только город больше не был обычным.

* * *

Горящий склад слева давал не свет, жар. Его я чувствовала через рукав, через левую щёку, когда шла близко к стене. Дым стоял так плотно, что в трёх метрах впереди берег размывался в серое, и только вода угадывалась по запаху. Александр шёл чуть позади. Его шаги я слышала, спокойно и без суеты. Правой ногой чуть тяжелее левой, нога, или усталость, или старая привычка. Мы двигались на восток, вдоль берега, прочь от моста. Я не знала, куда именно. Знала только, что открытая набережная, это не укрытие, а мишень, и что нужно уйти в переулки, под крыши, под что угодно, где есть вертикаль и тень. Где меньше неба над головой. Гул продолжался. Он давно перестал быть отдельными ударами, стал фоном, как гроза, которая не уходит. Только гроза не оставляет после себя такого запаха. Я обходила упавшую балку, деревянную, почти прогоревшую насквозь, рассыпающуюся под ногой красными углями, когда пришло.

Не звук. Давление.

Оно пришло снизу и с воды одновременно, не удар, а волна, прокатившаяся сквозь землю и через подошвы вверх по костям. Я не успела ни на что отреагировать. Колено, асфальт, ладони, и я уже стояла на четырёх точках, и уши заложило так, что собственное дыхание исчезло. Секунду, может, две. Потом слух начал возвращаться, сначала низкое, потом треск, потом крики, которые казались далёкими и чужими. Я встала. Собрала себя, ладони о колено, выпрямить спину, проверить равновесие. Всё работало. Оглянулась. За мной никого не было.

Дым, оранжевый отсвет горящего склада, асфальт, мокрый и блестящий, не от воды, от чего-то другого, что вытекло из проломленной трубы в стене. Силуэта не было. Шагов не было.

Я стояла и слушала.

Пять секунд.

Крики, далеко, у реки, у моста, там, где всё ещё шло то, что я видела. Треск горящего дерева, рядом, почти над ухом, склад оседал, и что-то внутри него рушилось с тяжёлым деревянным звуком. Где-то за дымом, вой, не человеческий, не механический, и я не знала, что это, и это было хуже всего остального. Его не было в радиусе слышимости. Я поняла это не сразу. Сначала ждала, может, оглушило, может, упал, поднимается. Потом поняла, что стою уже не пять секунд, а больше, и что каждая секунда стояния здесь, на открытом берегу, у горящей стены, это цена, которую я плачу за информацию, которой у меня нет и не будет. Идти назад. По тому же маршруту, через дым, назад к мосту. Кричать его имя, что даст? Привлечёт внимание. Чьё, неизвестно. Потерять позицию. Потерять время. Получить взамен, если повезёт, человека, который либо жив и справляется, либо нет. Живой найдёт выход. Он двигался правильно, это я видела на мосту, в толпе, в том, как принимал решения: без колебаний, без лишних слов, без того, чтобы ждать, пока кто-то скажет, куда идти. Такие выживают. Статистически, выживают.

Мёртвый выхода не найдёт. И мне его возвращение не поможет. Я отвернулась от реки и пошла в переулок.

Узкий, без фонарей, фонари давно погасли, с мусорными баками у правой стены и чем-то, что раньше было мотоциклом, у левой. Дым здесь был тоньше, тянуло сквозняком между домами, и я дышала полной грудью впервые за, наверное, полчаса. Лёгкие отозвались на это болью. Слизистая горела. Я считала. Это было автоматически, давняя привычка, которую Дмитрий называл просто «держи счёт». Удары за ночь. Я начала считать с момента, когда проснулась, и за три часа, не меньше двадцати. Может, больше. Некоторые были далеко, только дрожание стёкол и что-то в ушах. Некоторые, как тот, у моста, приходили через землю и оставались в костях долго. Двадцать ударов за три часа.

Переулок выходил на маленькую площадь, вернее, на то, что от неё осталось. Фонтан посередине был цел, это было странно, почти оскорбительно. Вокруг, два здания горели, одно уже догорало, и его стена рухнула внутрь с таким грохотом, что я остановилась. Потом сориентировалась: восток, туда, где над крышами не чёрное, а серое, переходящее в розовое.

Рассвет. Я посмотрела на небо, первый раз с начала, без цели, просто посмотрела. На востоке оно было именно таким: серо-розовым, почти мирным, таким, которое бывает каждое утро над любым городом мира. На севере, там, откуда пришли удары, чёрным. Не ночным, а именно чёрным от дыма, и этот чёрный съедал линию горизонта, и уже невозможно было сказать, где кончается город и где начинается небо.

Ханой умирал.

Я не знала тогда, сколько именно людей, это были только цифры из утренних сводок, которых я ещё не слышала. Но я видела мост. Видела северный берег. Видела, как толпа сжималась между провалом и теми, угловатыми, которые шли не торопясь. И я понимала простую арифметику: если так выглядит один мост в одном квартале за первые часы, то остальные кварталы, такая же арифметика, только умноженная.

Я подумала: вот оно. Не страх. Не удивление. Что-то другое, узнавание, почти. Мир только что изменился, и это изменение было уже необратимым, и то, что я делала вчера, контракты, маршруты, документы с разными именами, это всё было теперь в другом мире, который перестал существовать несколько часов назад. Я не остановилась на этой мысли. Просто отметила и пошла дальше, через площадь с ещё целым фонтаном, в следующий переулок, на восток, подальше от реки и от того, что осталось за спиной. Финка была на месте. Я проверила не потому, что думала, что потеряла, просто проверила. Впереди улица расширялась. На перекрёстке стоял грузовик — вернее, стоял на двух колёсах, остальные два были на тротуаре, и кузов был открыт. Внутри, мешки и что-то сыпучее, большая часть разорванные. Рядом никого. Я обошла его слева, держась у стены, и вышла в сторону, где дым был чуть тоньше.

Рассвет над горящим городом был почти красивым. Почти...

Я пошла дальше.

Глава 5. 15 июня.

На третьи сутки запах стал другим.

Не хуже, это было бы слишком простое слово. Он стал сложнее. Сладковато-гнилое, которое я заметила ещё в первую ночь и не смогла классифицировать, теперь перемешалось с горелым пластиком, с чем-то похожим на жжёную резину, и ещё с чем-то органическим, незнакомым, не имеющим названия в том списке запахов, который я успела за жизнь составить. Не кровь, не разложение, не химия. Что-то чужое в самом буквальном смысле слова.

Я шла вдоль стены, держась в тени навеса над закрытым некогда магазином, теперь там зияла просто дыра с остатками рамы. Контролировала дыхание: неглубоко, через нос, чтобы не потерять ориентиры в этой смеси. Запах шёл с севера. Всё интересное, судя по всему, шло с севера. Подземный переход я заметила по звуку раньше, чем по свету, там горела свеча или зажигалка, язычок пламени не давал почти ничего, но в абсолютной тьме лестничного пролёта он был как маяк. Голоса. Семь человек, я сосчитала по силуэтам, пока стояла у входа и слушала. Они говорили на вьетнамском, на английском, и ещё на каком-то, кажется, корейском. Трое явно из одной семьи: женщина постоянно прижимала к себе двух детей, дети молчали с тем особенным молчанием, за которым бывает или полный ступор, или что-то похожее на взросление за одну ночь. Мужчина в разорванной рубашке стоял чуть в стороне и смотрел в стену. Ещё двое, один молодой, один постарше, переругивались вполголоса, не глядя друг на друга. Последний, седой, крупный, заметил меня раньше остальных и сказал по-английски:

— Заходи. Мы не опасны.

Я зашла. Встала у стены, спиной к ней, лицом ко всем семерым. Три минуты. Я дала себе ровно три минуты. Мужчина в разорванной рубашке за эти три минуты не произнёс ни слова и не переменил позы. Молодой из переругивающейся пары дважды резко засмеялся без повода, не истерика, что-то хуже. Один из детей смотрел на меня без мигания всё три минуты, и у него не было во взгляде ничего детского.

Седой сказал:

— У тебя есть план? Куда идти, как выбраться из города?

Я посмотрела на него. Хороший вопрос. Неправильно заданный.

— Нет, сказала я.

— Нам нужен план. Нам нужен кто-то, кто знает. Ты же знаешь, я вижу, что знаешь. У тебя оружие, ты движешься не так, как все остальные. Значит, ты знаешь. Движение, это значит знание. Логика выживающего, ищущего на кого переложить вес. Я понимала его. Это не делало его правым.

Три минуты истекли.

— Удачи, сказала я и вышла.

Он что-то крикнул вслед, не угроза, что-то между просьбой и упрёком. Я уже не слушала.

Мародёр возник из-за угла через два квартала, быстро, с обрезком арматуры, занесённым по дуге. Плохая техника: широкий замах, вес на правую ногу, вся ставка на один удар. Я ушла под него влево, арматура вошла в стену, я уже была вплотную, финка решила вопрос раньше, чем он успел развернуться. Он упал тихо. Это всегда немного удивляет тех, кто никогда не видел, насколько тихо. Я присела и обыскала карманы. Полторы бутылки воды, одна початая, одна запечатанная. Батончик в мятой упаковке. Зажигалка, дешёвая, но с газом, щёлкнула, убедилась. Ещё: бумажник с деньгами, которые теперь ничего не стоили, какая-то карточка с фотографией. Деньги оставила. Зажигалку, воду и батончик взяла.