Кархайм: Право на Жизнь

Дмитрий говорил: из этой работы не выходят. Он говорил это без интонации, как называл температуру воды или длину шнура. Просто факт природы. Горизонт есть, даже если до него не дойти. Из этой работы не выходят. Можно только выбрать, на кого работать и как. Это единственное, что можно выбрать.

Я тогда поняла это правильно, как ограничение свободы, как стену. Теперь думала: может, он имел в виду что-то другое. Не про свободу. Про то, что ты становишься инструментом, а инструменты не уходят на покой, их кладут обратно в ящик или выбрасывают, когда износятся.

Я не хотела в ящик, и не знала, хотела ли я ещё чего-нибудь вообще. Это было неожиданно - не как удар, а как когда поднимаешь то, что кажется тяжёлым, и оно оказывается пустым. Я всегда знала, чего хочу: выйти, не попасться, закрыть задание, уйти. Это было понятным и достаточным. Достаточным настолько, что я не задавала вопрос, стоящий за этим, что потом.

Что потом - это было сейчас. И я не знала ответа.

Не в смысле денег или документов: с этим всё было решено ещё год назад, когда я приняла решение закончить. Я знала, сколько у меня есть, и на сколько этого хватит, и что есть несколько стран, где можно осесть без лишних вопросов. Это был план в том смысле, в котором слово: «план» означает список шагов.

Но я не знала, как стоять в комнате и не просчитывать выходы. Не знала, как входить куда-то и не фиксировать углы. Не знала, как смотреть на человека напротив и не прикидывать автоматически, шея, запястья, стойка, доминантная рука, дистанция для удара, и...

Это было не умение. Это было то, чем я стала. И я не знала, что останется, если убрать это.

Телефон лежал рядом с финкой, и не звонил. Посредник получил подтверждение ещё внизу, у выхода с набережной. Сигнал, двойное касание, пауза, одиночное. Контракт закрыт. Деньги уйдут по схеме, которую не нужно контролировать вручную. Телефон молчал, и молчать ему было теперь долго. Может быть - всегда.

Я посмотрела на него. Он не казался мне инструментом. Он казался мне объектом, который принадлежит другому человеку. Снизу опять долетел звук шагов, ровный, строевой. Я подняла глаза к окну, не вставая со стула.

Патруль шёл по улице под домом. Другой состав, этих я прежде не видела. Двое молодых, один постарше, с нашивкой сержанта. Они шли правильно: тройка, расстояние, смотрят в стороны. Всё как положено. Кроме одного.

Они смотрели в небо.

Не один, все трое, с неодинаковыми интервалами, но регулярно. Старший - чаще. Короткое движение головы вверх, потом возврат на улицу. Как будто ждали чего-то. Или как будто не могли не проверить. Улица - это их работа. Небо - не их работа.

Я сидела неподвижно и смотрела, как они проходят под окном и скрываются за углом.

Неправильно. Я не знала почему, ни конкретной причины, ни источника. Просто это было так: что-то в этом движении, в этом инстинктивном взгляде вверх, было не тревогой дежурного солдата и не скукой ночной смены. Это было другим. Я видела разницу, хотя не могла бы её объяснить.

Дмитрий однажды сказал - коротко, без продолжения: - тело знает раньше головы. Голова уже потом, придумывает слова. Тело сейчас знало что-то.

Голова не успела придумать слов. Я встала, подошла к столу и взяла финку в руку, не со смыслом, просто так, как берёшь что-то своё, когда чувствуешь себя в чужом пространстве. Наборная рукоять сидела в ладони точно, как всегда. Берёста и латунь, ничего особенного. Но она была тёплой, или мне казалось.

Последнее задание выполнено.

Я свободна.

Я смотрела в окно на тёмную стену напротив и не понимала, почему это не казалось правдой. Почему - Свобода, ощущается именно так?

* * *

Я вышла без цели. Это было странно. Последние семнадцать лет каждый выход из помещения имел задачу. Маршрут наблюдения. Точка встречи. Нужный угол, нужное время, нужный человек. Ноги сами по себе помнили, скорость, ритм, направление. Даже купить воды означало попутно проверить хвост и оценить плотность патрулей на квартале.

Сейчас, ничего. Просто вечер. Просто улица. Ханой гудел, как он всегда гудел в июне, да и в остальные месяца: мотоциклы, голоса торговцев, откуда-то запах готовящейся еды с улиц или из окон, горелое масло и сладковатый чад жаровен с мясом. Фонарики над входами в лавки, красные, жёлтые, один синий, неуместный, как чужое слово в знакомой фразе. Дети с каким-то десертом в руках. Старик на складном стуле перед телевизором, повёрнутым прямо на тротуар. Всё привычное. Всё правильное.

Но военных стало ещё больше, чем вчера. Я заметила это не сразу, не потому что пропустила, а потому что не хотела замечать. Первые несколько минут я позволила себе смотреть на город, как смотрит человек, которому некуда идти и которому от этого хорошо. Получалось плохо. Потом всё равно начала считать.

На перекрёстке перед ночным рынком стояло четверо, а не двое. У входа в торговый ряд, ещё трое, с короткими автоматами наперевес. Двое на крыше дальнего здания, силуэты, которые вчера там не стояли. Молодые солдаты смотрели не только на улицу. Они смотрели на небо. Как тот вечерний патруль под окном, с теми же короткими, почти неловкими движениями головы вверх.

Я прошла мимо рынка, не замедляясь. Люди с телефонами вели себя иначе. Это тоже бросалось в глаза, не сразу, но бросалось. Несколько человек подряд делали одно и то же: снимали трубку, смотрели на экран, убирали. Снова снимали. Одна женщина стояла посреди тротуара и держала телефон высоко над головой, медленно поворачиваясь, не как человек, ищущий сеть, а как человек, не понимающий, куда она делась. Помехи. Либо перегруженная сеть, что странно, в Ханое в час пик сеть умела держать нагрузку. Может что-то другое. Не знаю. Не важно.

Я свернула к набережной. Там было чуть тише. Бар на углу, открытая терраса, несколько пластиковых столиков под навесом с рекламой пива, лампочки на шнуре. Обычное место. Я прошла бы мимо, не задержавшись.

Русский голос я услышала за два столика раньше, чем поравнялась с баром. Не потому что он звучал громко, он звучал вполголоса, как звучат люди, которые привыкли быть осторожными, но сегодня по какой-то причине стали чуть менее осторожными, чем обычно. Четверо. Двое в рабочих комбинезонах с чем-то на плечах, нашивки я не видела под таким углом, да и не смотрела. Технари. Не военные, не дипломаты. Технари с какого-то объекта, пришедшие выпить после смены.

Я прошла мимо, не меняя темпа.

— ...третьи сутки подряд. Не мусор, не помехи, чистая аномалия. Структура.

— Паттерн, это уже интерпретация, Слава. Данные - это данные.

— Данные, это то, что Москва не отвечает третьи сутки подряд, чёрт их драл бы. Орбитальные датчики фиксируют, мы передаём, Москва молчит. Это тоже данные.

Последнее произнесли тише, но я уже прошла нужную точку. Я не остановилась. Не оглянулась. Дошла до следующего угла, повернула направо, прошла ещё метров сорок вдоль невысокого забора и только тогда позволила мыслям разложить услышанное.

Орбитальные датчики. Аномалии. Третьи сутки. Москва молчит.

Это могло быть ничем. Технари любят сгущать краски, это профессиональное, отчасти, плюс выпитое пиво. Орбитальная аномалия могло означать всё что угодно: метеорный поток, сбой в аппаратуре, спутник-шпион чужой державы на нестандартной орбите. Москва молчала по причинам, которых у Москвы всегда хватало.

Но солдаты смотрели в небо. Я остановилась у стены, под козырьком какого-то магазина. Внутри горел свет, но дверь была закрыта. Я смотрела на узкую полосу неба между крышами, тёмного, влажного, ханойского неба, в котором не было ничего, кроме одной тусклой звезды и оранжевого разлива городского света на облаках.

Тело знает раньше головы. Я знала раньше, с ночи, когда увидела патруль. Просто не давала голове формулировать. Что-то было. Или приближалось. Или уже началось, там, за атмосферой, в темноте, куда смотрели молодые солдаты, не понимая зачем, просто потому что не могли не смотреть.

Я вернулась к гостинице другой дорогой. Не потому что нужно было, по привычке, по тому же старому рефлексу, от которого я собиралась уходить. Улицы были тихими в той степени, в какой ханойские улицы вообще бывают тихими: где-то пел телевизор, где-то смеялась компания за ставнями, мопед прострочил по переулку и исчез.

В комнате я не зажгла свет. Не стала раздеваться. Просто легла на кровать поверх покрывала и положила финку рядом с правой рукой, не со смыслом, не от решения, просто так. Тело само.

Дмитрий однажды сказал: профессионал не перестаёт быть профессионалом, когда отпускает рукоять. Он перестаёт быть профессионалом, когда перестаёт замечать. Я замечала. Это было всё, что я умела с полной уверенностью.

За окном, город. Мотоциклы. Голоса. Потом, тише. Потом, почти ничего. Ханой не засыпает по-настоящему, но к двум ночи делает вид, что спит.

Утром, билет. Куда-нибудь. Не важно направление. Просто... Куда-нибудь.

Я закрыла глаза.

Небо за окном было тёмным и молчало...

Глава 4. 12 июня. 04:17:

12 июня. 04:17: цифры на экране телефона, погасшем сразу после.

Я не спала. Это не было бессонницей, скорее состояние, в котором тело лежит горизонтально, дышит ровно и всё равно не отдыхает. Три ночи подряд одно и то же: засыпаю, через несколько часов оказываюсь в темноте с открытыми глазами и ощущением, что пропустила что-то важное. Как если бы в комнате находился кто-то, кто ушёл за секунду до того, как я проснулась. Финка лежала на тумбочке у кровати. Не потому что я положила её туда намеренно. Просто рука сама нашла место, которое знала.

Ханой снаружи делал вид, что спит. Где-то далеко, мопед, одинокий и заполошный. Потом голос, неразборчивый, женский. Потом ничего. Влажный воздух, июньский, тяжёлый даже ночью, просачивался через неплотно закрытые ставни, не прохладой, а самим собой, как существо, которое просто давит. Я лежала поверх покрывала в одежде. Это тоже было не решение. Просто так вышло. Тревога сидела не в мыслях. В мыслях не было ничего, но, мысли ходили по кругу медленно и без смысла: утром билет, направление неважно, главное факт движения. Тревога была ниже, в грудной клетке, где-то между рёбрами, как давление без источника давления. Та же, что собиралась три дня подряд: солдаты смотрят в небо, Москва молчит, очередь у посольства, надпись на стене у рынка:

- Небо... больше не принадлежит нам.

Написанная чьей-то торопливой рукой поверх рекламы кофе. Я не умею бояться заранее. Это либо утраченный навык, либо никогда не был приобретён, не знаю. Но тело умеет. Тело копило что-то с той ночи, когда молодой солдат в патруле задрал голову к небу с тревогой на лице, и не смог объяснить, зачем.

Четыре часа семнадцать минут. Я решила подняться.

Именно в этот момент, не раньше и не позже, как будто что-то ждало этого движения, стакан воды на подоконнике тронула рябь. Я замерла. Смотрела на воду. Рябь была мелкая, частая, равномерная, как от работающего двигателя где-то в фундаменте здания, только здание было пятиэтажной гостиницей без подвала. Потом я почувствовала это грудью. Не ушами, именно грудью: низкое, плотное, почти неслышимое гудение, которое было скорее давлением, чем звуком. Оно входило сквозь стены, сквозь матрац, сквозь рёбра, как будто воздух вокруг слегка изменил плотность.

Инфразвук. Слово возникло само, потому что объяснение было единственным, которое подходило. Но откуда, нет. Взрывы дают иначе. Землетрясение дало бы качание, а не эту равномерную вибрирующую прессовку. Я села на кровати. Рябь на воде не унималась. Три секунды, я считала их. Один. Два. Три.

Потом пришёл свет.

Не вспышка. Вспышку я знаю, резкая, направленная, за ней темнота кажется ещё гуще. Это было иначе. Это был разлив: как будто кто-то медленно, но неостановимо повернул реостат на полную, и снаружи за ставнями появилось второе солнце. Белое. Ровное. Без мерцания. Оно заливало щели в ставнях, ложилось полосами по полу, по стене, по тумбочке, резкими белыми полосами там, где раньше был полумрак. Тени не удлинялись, не перемещались, они просто исчезли, вытесненные этим светом отовсюду сразу.

Это было беззвучно. Это было неправильно. С ощущением той тишины - за которой нет ничего. Абсолютно...

Свет без звука, это не взрыв. Взрывы не бывают беззвучными. Я успела подумать об этом отчётливо и ясно, мозг работал хладнокровно, как всегда в первые секунды, пока адреналин ещё только разгоняется. Ядерный взрыв, но тогда я бы уже умерла. Мощный прожектор с воздуха, но ни один известный прожектор не даёт такой равномерности. Солнце, но солнце в четыре утра не встаёт и не встаёт сразу везде.

Я уже стояла. Не помню, как встала. Финка была в руке.

Удар пришёл снизу и чуть с запада, я определила это по тому, как качнулось здание: сначала вправо, потом резкая отдача влево. По стене напротив кровати прошла трещина, по диагонали, снизу вверх, от угла, с хрустом, который был похож на звук открываемой двери, только громче и злее. Штукатурка просыпалась пылью. Стакан с подоконника слетел и разбился, я даже не посмотрела, просто услышала. Что-то тяжёлое упало этажом выше.

Я была на полу. Не упала, оказалась. Тело ушло вниз само, рефлекторно и без участия сознания, и теперь я лежала на животе у основания кровати, одна щека на прохладном кафеле, нож в правой руке, локоть согнут. Дышала. Пыль от штукатурки оседала в воздухе, медленно, почти красиво в этом ненормальном белом свете, который продолжал идти сквозь ставни, ровный, беспощадный, не меняющийся. Здание перестало качаться. Я поднялась на колено. Осмотрела комнату: крупная трещина на стене и более мелкие в остальных местах, разбитый стакан, лёгкий перекос дверного косяка, дверь в ванную приоткрылась сама. Потолок держался. Это была хорошая новость, единственная, которую я успела обработать.

Снаружи была тишина. Один вдох. Длинный. Город молчал. Я считала. Одна секунда. Две. Три. Четыре. Пять.

Потом Ханой закричал: весь и сразу. Не один голос и не десять. Тысячи, десятки а может и сотни тысяч. Сразу. Как будто кто-то убрал ватные затычки из ушей всего города в одно мгновение, и то, что было подавлено в этой секунде тишины, хлынуло разом: крики раненых людей, вой, звон металла где-то близко, треск чего-то обрушивающегося, детские крики и плач, это я слышала отчётливо, высокий, прерывистый, откуда-то сверху или со двора. Гудение вернулось, но теперь уже иначе, оно стало живое, многослойное, нарастающее, с новыми слоями звуков, которые я не могла опознать.

Белый свет снаружи начал меняться. Появился рыжий. Огонь.

Я встала. Телефон подняла с пола, он упал с тумбочки при ударе. Экран треснул, но светился. 04:18. Одна минута прошла.

Одна минута.

Я смотрела на рыжий свет в щелях ставней и на белый свет поверх него и думала только одно, ровно и спокойно, как будто это была чужая проблема: это не кончилось. Это только начинается.

* * *

Лестничный пролёт между вторым и первым этажами осыпался внутрь, не весь, только треть, как будто кто-то вынул из него позвоночник и он сложился сам в себя. Ступени лежали кучей внизу. Я не тратила время на осмотр: взялась за перила с внешней стороны, нашла ногой арматуру, торчащую из обломка плиты, перенесла вес. Металл был горячий, не от тепла снаружи, от чего-то другого, от вибрации или от разряда, я не знала. Руки держали. Я спустилась. В подъезде пахло горящей проводкой, знакомый запах, кисловатый, с привкусом как бывает тогда, когда рядом ударяет молния, и ещё чем-то, что я не могла опознать. Не мясо, не химия. Что-то сладковатое и одновременно гнилое, как если бы органика разлагалась очень быстро, за минуты. Я запомнила этот запах. Тело его тоже запомнило, что-то в районе желудка дало сигнал задержать дыхание, и я послушалась.

Дверь на улицу заклинило, но не намертво: сдвинулась рамка. Я ударила плечом, потом ногой у основания, петли держали, замок уже нет. Вышла. Там, где был перекрёсток, теперь была воронка. Я остановилась. Не потому что испугалась, тело просто само остановилось на короткое время, для осознания несоответствия. Воронка была метров двадцать-двадцать пять в диаметре, правильная, почти идеальная чаша. Края асфальта, гладкие. Не разлетевшиеся осколками, не поднятые взрывной волной. Оплавленные. Стекловидные. Я присела, не приближаясь, и посмотрела на поверхность в рыжем свете пожаров: она блестела, как застывшая смола. Так не выглядит последствие взрыва. Взрывная волна разбрасывает, крошит, вдавливает, но не плавит асфальт до состояния стекла.

Это была не бомба. Я встала и осмотрелась. Северная часть города светилась. Не так, как горит, я знала, как горит город, видела это раньше, в других местах. Пожар даёт рыжий и жёлтый, живой, неровный, пульсирующий свет, и его видно по дыму, по движению. То, что светилось на севере, было другим: голубовато-белое, равномерное, без пульсации. Как будто там зажгли что-то очень большое и очень постоянное, не горение, а излучение. Я не могла оценить расстояние. Два километра, может три. И в этом свете: объекты. Несколько штук. Я смотрела. Они двигались, но медленно, слишком медленно для самолётов на этой высоте, слишком низко и слишком крупно для спутников. Не вертолёты, у вертолётов есть характерный силуэт, мигающие огни, звук несущего винта. Эти были тёмными на фоне голубоватого неба и двигались без навигационных огней, без звука, который я могла бы соотнести с механизмом. Гудение, которое я слышала ещё в комнате, шло оттуда. Оно стало объёмнее, как будто у него появилась масса. Я смотрела ровно столько, сколько нужно было, чтобы запомнить. Потом убрала взгляд.

Из переулка справа хлынули люди. Не шли, именно хлынули, одной волной, беспорядочно, с криком что постепенно переходил в дикий рёв, и это всё сливалось в один длинный - нечленораздельный звук. Многие упали уже на повороте, я видела, как тела скрылись под ногами, звуки плоти и костей которые давят, донеслись даже через весь этот людской ор, но и никто не остановился. Волна шла в мою сторону и чуть наискосок, к мосту, к реке, куда-то, где в понимании бегущих было безопаснее.

Я прижалась к стене. Не из страха, из расчёта. Войти в поток сейчас означало потерять скорость, потерять ориентацию, получить чужой локоть в рёбра и оказаться там, где меня несут, а не там, куда я иду, или оказаться под ногами, как это произошло только что на моих глазах. Стена за спиной была тёплой, здание отдавало тепло, как живое, и я стояла, пока поток проходил мимо. Лица: закрытые, открытые, некоторые в крови уже не от ран, от падений, от стекла, от ударов что получаешь в безумной толпе. Редкие дети на руках у женщин, лица спрятано в плечи, не кричат, слишком тихие. Даже несколько стариков в пижамах или рваной одежде, многие босые, смотрит под ноги. Кто-то с телефоном у уха, говорят в него, говорят. Но вряд-ли что-то слышат и услышат.

Я не двигалась, пока последние не прошли. Потом оценила здание за спиной. Трещина в несущей стене, видно снаружи, в фундаментной части, длинная, с выкрошенным краем. Здание держалось, но ненадёжно: следующий удар такой же силы мог опустить его. Оставаться рядом с ним плохая идея. Открытая улица была зоной поражения: я видела воронку перед собой и ещё одну, дальше по улице, за светофором, только меньше и свежее, дымящуюся. Между ними пространство простреливалось с воздуха, если те объекты в небе делали то, что я думала. Мне нужна была позиция. Укрытие и обзор. Что-то, откуда можно смотреть, не будучи видимой, и откуда можно уйти несколькими путями. Я оглянулась мысленно на карту, которую носила в голове, я всегда носила карту любого города, в котором жила уже более суток или планировалось, потому что Дмитрий говорил: город - это тело, и ты должна знать его сосуды. Рынок был в четырёх кварталах к юго-западу. Многоуровневый, с крытыми переходами на уровне второго этажа, с несколькими выходами, с большим внутренним двором, где можно было держать обзор по периметру. Крыша плоская, я видела её однажды, когда выбирала другую позицию по другому поводу.

Это подходило. Я двинулась вдоль стены, держась в тени. Обломки бетона под ногами хрустели, но не предательски, я выбирала куда ставить ногу. Рыжий свет пожаров рос. Как и дымы от них. Сладковатый запах из подъезда остался сзади, но не исчез, он был в воздухе уже везде, пока ещё слабый, но присутствовал, и я знала, откуда он берётся, и что будет ещё гуще и хуже.

Город горел. В небе двигалось что-то, для чего у меня не было имени.

Я шла к рынку.

* * *

Рынок держал тепло дольше, чем я рассчитывала.

Крыша была плоской, покрытой рубероидом, вздувшимся пузырями там, где под ним скопилась вода от последних дождей. Четыре вентиляционных короба, один нерабочий с распахнутой решёткой, давали укрытие с трёх сторон. С четвёртой открывался обзор на улицу внизу, и именно эта четвёртая меня сейчас занимала. Я легла на живот у края.

Пожары были в трёх направлениях. Отблески от них лежали на крышах неровно, как закат, который никак не заканчивается, и было достаточно видно происходящее, не как днём, но достаточно. Улица подо мной была широкой: четыре полосы, разделитель с мёртвыми уже фонарями, один горел, один не горел, один мигал с периодом в несколько секунд. Люди бежали в одну сторону, к западу, туда, где огня пока было меньше. Потоки людей становились реже, таких волн, как полчаса назад, уже не было, только отдельные фигуры, иногда двое, иногда один.

Именно поэтому я сразу заметила то, что двигалось против потока. Не сразу поняла что именно. Сначала только ощутила несоответствие: что-то двигалось в другую сторону, чем все остальные, и двигалось иначе. Не как человек, бегущий навстречу толпе. Не как животное, которое испугалось и рванулось. Там было что-то в самом принципе движения, в том, как это нечто переносило вес с одной точки опоры на другую, что заставило меня замереть раньше, чем голова успела сформулировать причину.

Слишком много суставов. Я смотрела, пока оно не вышло под тот единственный работающий фонарь.

Рост, примерно под два с половиной метра, может чуть больше. Хитиновый корпус, тёмный, под фонарём он давал почти металлический блеск на выпуклых секциях и был абсолютно матовым в сочленениях. Голова, не там где я ожидала, смещена вперёд и вниз, с выраженными фасетчатыми структурами по бокам, которые не были глазами в человеческом смысле, но, по всей видимости, выполняли эту функцию. Передние конечности длинные, сложенные у груди, на секунду я приняла их за руки. Потом они раскрылись.

Это произошло быстро. Быстрее, чем я ожидала от чего-то такого размера. Рядом с существом оказался человек мужчина, он, судя по всему, просто бежал и не видел, во что вбегает, потому что смотрел через плечо. Передняя конечность ударила его горизонтально, на уровне груди. Я видела результат. Удар не дробил, разрывал. Тело, а точнее, куски мяса, отлетели к стене и упали. Я смотрела на траекторию конечности после удара: она ушла в исходное положение по той же дуге, чистой и предсказуемой, как маятник. Скорость удара была в три раза выше, чем у броска человека сопоставимого физического развития. Но и это я отметила отдельно, траектория была фиксированной. Одна плоскость, один радиус. Если знать где. Я не думала об этом в таких словах. Я просто запомнила это, быстрый удар, но предсказуемый.

Я отползла от края и прижалась за вентиляционный короб. Существо внизу не посмотрело вверх. Я наблюдала за ним через щель между коробом и краем крыши, узкую, в ладонь, и оно не посмотрело вверх ни разу. Оно двигалось вдоль улицы горизонтально, голова, вернее, то, что её заменяло, поворачивалась по сторонам, фиксируя движение на уровне улицы. Один из последних бегущих, женщина, пересекла его путь метрах в восьми. Существо отреагировало немедленно, развернулось всем телом, сделало несколько шагов. Женщина свернула за угол. Существо остановилось. Постояло. Потом продолжило прежний курс. Сенсоры или глаза, смотрели горизонтально, или почти. Движение на уровне земли. Я была на высоте восьми метров и не двигалась. Потом я увидела, что оно не одно. Я медленно, миллиметр за миллиметром, подвинула голову к краю. По улице шла цепь: четыре, это то, что я насчитала в поле зрения. Равные интервалы, метров пятнадцать между каждым. Они не перекрикивались, не сигнализировали видимым образом. Просто держали строй и двигались. Цепью. Не роем, не хаотично, цепью. Равномерно, с одной скоростью, с одинаковыми интервалами. Это не была реакция на раздражитель. Это было построение. Это была тактика.

Я лежала за коробом и смотрела на пожары в трёх направлениях. Мозг предлагал несколько слов, насекомое, богомол, но ни одно из них не подходило, потому что всё, что я знала о насекомых, было слишком маленьким для того, что я только что видела. Это было насекомое размером с лошадь, которое двигалось цепью по горящей улице Ханоя, убивая людей ударом конечности с предсказуемой траекторией. У меня не было для этого правильного слова. Я решила, что слово подождёт. Главное, оно ориентируется по движению. Главное, оно не смотрит вверх, и их четыре в поле зрения, и они организованы. Организованы, значит, не сами по себе. Значит, кто-то их ведёт, или они ведут сами себя по какому-то принципу, или они выполняют задачу, поставленную кем-то. Ни один из вариантов не был утешительным.