Хищник приходит ночью

Калистер млел от прикосновений Асти, и от сладких речей, что лила она в его уши, покусывая мочки. Его потные руки нагло скользили по телу Ильзет, по её груди, животу, пробираясь к самому низу, где всё сжималось и немело от отвращения. Асти развязала верёвки его бридж, выпустив что-то горячее и продолговатое, что уткнулось Ильзет в бедро.

– Отпустите меня сейчас же. Отец тебе этого не простит, – промычала она, ощущая соль и грязь на тонких пальцах Калистера, сжимающих её губы. На это и Асти, и сынок советника мерзко расхохотались.

– Я – его надежда и любимая дочь, а он – сын человека, с которым батюшка не пожелает ссориться, – самодовольно сказала Асти, и каждое слово капало ядом с изогнутых в презрении губ. – Я скажу, что ты сама пригласила милорда в свои покои, а я пыталась вас вразумить. Как думаешь, кому же поверит отец?

– Довольно болтать, – взорвался Калистер, толкнув Ильзет на кровать, а Асти схватив за талию и притянув к себе. – Я хочу сначала тебя, а потом её. Пускай сперва посмотрит, как настоящая женщина способна ублажать мужчину.

Асти на это польщено улыбнулась, выдохнув.

– В этом мне нет равных.

Ильзет не желала больше ни минуты оставаться с ними, она рванула с места так быстро, что сама от себя не ожидала. Калистер попытался перекрыть ей дорогу, зацепил пальцами цепочку, на которой висел кулон, и порвал её.

Дзынь.

Серебро глухо стукнулось о камень, а Ильзет стрелой вылетела в коридор и побежала, стирая босые ступни о шершавый и острый камень.

– Ты проклятая дрянь, – крик Астеры бил плетью по затылку, свистел в затхлом морозном воздухе каменных стен, преследовал прорвавшей плотину давней болью, переросшей в ненависть. – Это всё из-за тебя! Все наши беды из-за тебя! Лучше бы ты не рождалась!

Ильзет подавила хнык, хоть слёзы заливали глаза, текли по щекам, закладывали нос, мешая свободно дышать.

В голове стучало вместе с кровью только одно:

«За что? За что?»

Её не преследовали, это наделало бы слишком много шума. Но дрянь Асти была права в том, что жалобы отцу не помогут, лорд Риларто попросту не поверит или попытается выставить виноватой младшую дочь, чтобы не ссориться с влиятельным другом.

Она могла думать только о безопасности. Оцарапанная шея саднила, без кулона было непривычно, Ильзет хваталась за то место, где он обычно висел, чтобы успокоиться, но не могла нащупать. Колени подгибались, адреналин, бушующий в крови, постепенно утихал, сменяясь полной опустошенностью.

Ильзет всхлипнула, прижавшись к стене, ноги и руки болели, саднили, голова сделалась свинцовой. Казалось, она может упасть без чувств прямо здесь, в коридоре, в одной лишь ночной сорочке.

Но вдруг вновь услышала чьи-то эхом приближающиеся шаги. Но, слава богам, не с той стороны, откуда бежала, а слева, где располагался коридор, ведущий в покои отца.

– То, что ты предлагаешь, тянет на измену, – тихо говорил лорд Риларто. Пламя факела танцевало в его руке, и тени падали на лицо. Ильзет прижалась лопатками к влажной стене, боясь шелохнуться. Она точно не сможет объяснить отцу, как здесь оказалась в такой поздний час.

– Поверь, ради этого я и преодолел столь долгий путь, – сипло ответил ему шагающий рядом Бонжон. – Страна захлёбывается в крови и податях. Если народ взбунтуется, империя окажется разорванной на части, а наши головы украсят пики, чего мне бы не хотелось.

– Ты мой друг, и я тебя не выдам, – пообещал лорд Холлфаира. – Но не могу давать обещаний.

К счастью, они ушли дальше, и Ильзет не могла больше их слышать. Как только стало тихо, она бросилась к лестнице для слуг, что вела прямиком на кухню, а оттуда во двор. Думать и анализировать разговор лордов ей не хотелось.

Она нашла Гэри в его коморке, пристроенной к псарне, разбудила, бросилась к нему в объятия. Псы подняли лай, почуяв её.

– Что… Ильзет? Что случилось? – парень едва успел проснуться и узнать её, как Ильзет уже заливалась слезами на его плече, цеплялась пальцами за плотную льняную рубаху, трясла его, как обезумившая.

– Прошу тебя, умоляю! Давай сейчас же сбежим отсюда?! Просто так! Я не могу больше здесь оставаться, не могу…

– Эй, эй, миледи, – Гэри растеряно гладил её по спине, стараясь не обращать внимания на странный вид. Разорванная ночная сорочка, синяки на коже, зарёванное лицо, взлохмаченные волосы. – О чём ты говоришь? Что произошло? Если тебя кто-то увидит здесь в таком виде…

Ильзет опомнилась, отпрянула, как ошпаренная, прикрыла руками грудь, но Гэри лишь покачал головой, заметив её затравленный ошалелый взгляд. А она боялась не его, а за него. Ведь если кто-то застанет её полуголую в его комнате, лорд Риларто не просто выпорет Гэри, его могут казнить.

Он поднялся, подал ей воды, помог прийти в себя. Ильзет утаила подробности случившегося, сослалась на страх перед отъездом и переменами, но не утратила решимости сбежать.

– Я буду жить как крестьянка, у меня получится, – уверяла она, но друг лишь ласково гладил её пальцы, стараясь говорить тактично и мягко.

– Нет, Ильзет, не глупи. Каждый человек рождается со своим предназначением. Ты родилась в благородной семье, а не в семье крестьян. Мир за пределами Холлфаира населён далеко не добрыми людьми, там полно грабителей, убийц и просто негодяев, которые непременно воспользуются тем, что ты дочь лорда. И в лучшем случае вернут тебя отцу за вознаграждение, в худшем – перед этим изнасилуют. А в самом худшем – просто изнасилуют, перережут глотку и бросят в канаву.

– Но ты ведь сможешь меня защитить… – прошептала Ильзет, с надеждой глядя ему в глаза, хотя и перспективы залили ведром ледяной воды огонь её решимости. Гэри усмехнулся, потрепав её по плечу.

– Не от всего мира. Крестьяне работают с утра до ночи, умирают на полях или у станков…

– Я могу работать! Я умею шить… умею…

Но Гэри прервал поток аргументов, которые Ильзет отчаянно подбирала, обнял её, прижал к себе.

– Такая жизнь не для тебя, поверь. Твои руки слишком нежные, как и сердце. Ты погибнешь там, так и не найдя той свободы, к которой так стремишься.

Он согревал дружескими касаниями, теплом своего присутствия, восстанавливал порядок и здравомыслие в хаосе беснующегося рассудка.

– Я буду скучать по тебе, – призналась Ильзет, крепче его обнимая. – По тебе и по Бени. Надеюсь, наша разлука долго не продлится.

– Не успеешь оглянуться, как время пролетит, – улыбнулся Гэри с крапинками грусти в весёлых зелёных глазах. Псы выли и суетились, чуя чужачку. Но друзья не обращали на них внимания, внешний мир уходил на второй план, когда они были вместе.

– А если станешь женой какого-нибудь богатого лорда, заберешь меня и Бени на услужение, – добавил он, с тревогой поглядывая на клети, где бесновались собаки, заходясь лаем до рвоты.

– Хмм… что это с ними? Как будто лису учуяли.

Гэри встал, пытаясь успокоить питомцев, вынул несколько костей из бочки, кинул псам, но те продолжали истошно и скорбно выть.

Ильзет казалось, что она слышит этот пронзительный вой, наводящий суеверный ужас, даже когда утренний свет, льющийся из окна, ударил по глазам, заставив проснуться.

Она лежала в своей постели, в своих покоях, переодетая в чистую сорочку, что сразу заметила по покрою ткани. И кулон был на месте, висел на новой блестящей цепочке.

В очаге привычно догорали угли, но всё тело ломило, напоминая о реальности ночного происшествия. Ильзет не помнила, как уснула, неужели прямо рядом с Гэри? А кто же принёс её в покои и переодел?

Мнемосина, бледная как соль, с крупными тёмными кругами на впалых щеках, дремала в кресле около кровати. Двор привычно шумел, готовясь к скорому отъезду: звенел сталью, повозками, колёсами, ударами молота о наковальню. Звучала ругань, где-то истошно визжали собаки, и навзрыд рыдала какая-то женщина.

Няня проснулась, помогла Ильзет со сборами, ничего не спрашивая. Она казалась замкнутой, постаревшей и как будто избегала воспитанницу.

– Ты ведь поедешь со мной, правда? – с надеждой в голосе спросила Ильзет, на что Мнемосина вздрогнула и порывисто кивнула.

– Конечно, как же ты без меня? – голос звучал безжизненно, даже движения рук казались потерянными и механическими. Ильзет пыталась аккуратно спросить, где и кто её обнаружил ночью, но решила, что могла и сама вернуться в покои после встречи с Гэри. А не помнила этого от усталости и пережитого потрясения. Это казалось разумным, ведь если бы дочь лорда обнаружили в неглиже на улице, уже поднялся бы шум.

Но всё было тихо. Даже во дворе, во время сборов. Асти старалась вообще не смотреть в сторону сестры. Калистер и его отец взобрались в седло. Девушки же отправлялись в путь в крытой повозке, запряженной шестью тяжеловозами. Алесто и Джеральд тоже готовились ехать с ними, сопровождать своего лорда.

Среди зевак, собравшихся во дворе, Ильзет искала взглядом Гэри, чтобы попрощаться с ним хотя бы мысленно, но его нигде не было, и смутное чувство беспокойства росло под рёбрами, грозясь перерасти во что-то большее, разрушительное и беспредельное.

– Кто-нибудь видел Гэри сегодня? – спросила она шепотом у усевшейся на подушках Мнемосины, так тихо, чтобы не услышала Асти. – Не знаешь, отец случайно никуда его не отослал?

Мнемосина невольно отодвинулась, напряглась, и лицо её приобрело землисто-зеленый оттенок.

– Я не хотела говорить тебе, детка, – бескровные губы няни двигались с трудом, а подбородок дрожал, и эта неконтролируемая дрожь передалась и Ильзет. Она крепче сжала пальцы, стараясь унять волнение, но оно таранило преграды, выбивалось наружу, заливало, оттесняло самообладание. Ильзет стремилась к ужасной оглушающей истине, но в то же время хотела закрыть уши, ничего не знать, ничего не чувствовать, однако в сердце словно воткнули нож и повернули рукоять ещё до того, как Мнемосина с трудом произнесла:

– Твоего друга ночью загрызли собаки.

Глава 3 Путь к неизвестному

«Не спускайся в подземелье замка, мой милый мальчик, ведь там обитает чудовище. Злобное, яростное и кровожадное. Скованное цепями, что скрипят от натуги, того гляди порвутся, и…

Дзынь—дзынь—дзынь.

Слышишь, как звенья металла разлетаются по склизкому камню? То смерть твоя разинула хищную пасть, предвкушая торжество пира.

Скрип—скрип.

Когти взрыхляют старые доски, высекают опилки, крошки, занозы. Дыхание зловонное, горячее и сиплое. Монстр всё ближе… он чует твой страх.

Не спрячешься, не спасёшься, не уйдёшь.

Стой, мальчик, у двери, на верхней ступеньке лестницы, ведь прочие змеёй тянутся вниз, во тьму, где твоя судьба, сидящая в клетке, тебя поджидает.

Стой и думай, замерзая в тревоге: выдержит ли клетка? Прочны ли цепи?

Уповай, что да.

Ведь иначе… Прольётся кровь».

Повозка подпрыгнула на очередной кочке и остановилась, накренившись. Снаружи донеслась ругань возницы и нетерпеливое фырканье лошадей.

– Что б тебя! Боги, за что нам это?! – орал Ильф, не выбирая выражений. Ильзет потёрла ушибленный лоб ладонью, в который раз поблагодарив богов, что даровали Мнемосине достаточную предусмотрительность, и та сложила в карету буквально всё содержимое шкафа. Что не влезло в сундуки, то ехало поверх них, благодаря чему никто из женщин до сих пор не отбил себе ягодицы.

Книга, что Мнемосина читала вслух, выпала из её рук и закрылась, и хотя бы за это Ильзет мысленно благодарила очередной ухаб. Слушать про чудовищ и пролитую кровь ей не хотелось. Страницы давили на грудь свинцом, а строки бередили ещё не зажившие раны, вновь и вновь взрыхляя их тупым ржавым лезвием. Сердце гулко металось в ледяных оковах скорби и тоски, которые погрузили младшую дочь лорда Риларто в долгое молчание, заставили уйти в себя, отгородиться от внешнего мира прочной стеной, сотканной из переплетений ветвей и колючек. Ей не привыкать обрастать бронёй. Тем более что пейзажи за окном разочаровали: ни сказочных цветущих полей, ни разноцветных лугов, ни таинственных лесов, чьи кроны упираются в облака.

Лишь однообразная серо-буро-чёрная, выжженная степь по одну сторону широкого тракта и знакомые горы – по другую. Деревушки, что встречались по пути, были бедными или разоренными, и только ветер завывал в покинутых жителями хижинах. Дворы поросли сорняками в человеческий рост.

Гостиницы и постоялые дворы попадались редко, и путникам приходилось разбивать лагерь на берегу небольших озёр и заводей каждую ночь, есть запасы еды или варить на костре похлебку из пойманной рыбы.

– Что там ещё?! Я не желаю прибыть в столицу похожей на бродяжку! – возмутилась Астера, стукнув кулаком по подушке. Она обладала кошачьей грацией, как любила говорить нянька. Но при попытке выбраться из накренившейся кареты ловкость её подвела, и Асти, не удержавшись, рухнула обратно на сундуки, жалобно ойкнув.

– Моника, помоги мне подняться! – истеричный приказ сорвался с губ Асти, а зелёные глаза полыхнули диким пламенем в сторону служанки. Моника была старшей дочерью Мнемосины – высокая и гибкая, с длинными руками и ногами, большими карими глазами и копной вьющихся волос. Она протянула своей леди руки и помогла Асти подняться, Мнемосина же вздохнула, подхватив с пола книгу и опустив ту себе на колени.

Они преодолели уже половину пути, оставалось провести в дороге ещё одну неделю, а нервы у всех уже были на исходе.

Ильзет не ожидала, что простые люди империи настолько бедны. Неудивительно, что предпочитают оставлять сёла, идут в леса, в горы или на тракт, где промышляют разбоем.

Бонжон неохотно обмолвился за ужином, что лорд Урфин, которому и принадлежали земли правого берега Ривершеда, задолжал казне, к тому же проводил за спиной императора незаконные махинации, ставил сомнительные научные эксперименты и торговал людьми, за что был вызван в столицу и публично казнён.

– Если император Альбо и закрывал глаза на делишки Урфина, то Эклипсе такое терпеть не стал, – закончил советник, на что лорд Риларто покачал головой.

– Раньше лорды сами распоряжались своими вассалами, теперь же должны в каждом своём решении держать ответ перед короной… – лорд замолчал, не озвучив ни словом, ни жестом, ни мимикой лица своего подлинного отношения к новой политике. Отрезанные языки и демонстративно срубленные головы заставляли благородные дома меньше выражать недовольства.

– Смерть лорда не избавила его наследников от долгов, – продолжал Бонжон. – А те в свою очередь выжимают до капли из своих же крестьян, чтобы сохранить родовой замок.

Как главный Казначей империи, он не испытывал к должникам жалости, а Ильзет подумала:

«Если бы на месте лорда Урфина оказался Риларто, его бы тоже не обошла страшная участь?»

Корона не давала бессрочных кредитов.

Повозку вытолкали легко, заминка в этот раз не затянулась на половину дня. Солнце стояло высоко, поливая яркими жгучими лучами, и в карете становилось душно. Плавное покачивание, топот копыт, выбивающих дорожную пыль, смех и разговоры всадников, скрип упряжей и фырканье лошадей навевали томительное обреченное ожидание.

– Я уже сама воняю, как лошадь, – Асти ёрзала, пытаясь оторвать от шеи прилипший ворот походного платья. – Моника, оботри меня полотенцем и побрызгай духами, найди их в сундуке, я не выдержу этой вони.

Мнемосина дремала, прислонившись головой к окошку. Ильзет же, скользя безучастным взглядом по пейзажу за окном, вновь подумала о Гэри, и сердце зашлось, пробитое штырём горечи.

Надо было вырваться, начхать на приличия, рвануть к нему, сбивая ноги, чтобы убедиться, увидеть в последний раз, попрощаться. Пусть и благородной леди не стоило так убиваться по слуге, рыдать над его телом, изливаясь болью. Оплакивать ушедшее детство и сотню радостных, светлых воспоминаний. Её просто оторвали, вырвали из привычной почвы с корнем, отрубили все связующие нити.

А, быть может, оно и к лучшему? Гэри оставался той единственной каплей, что связывала Ильзет с Холлфаиром, заставляла оборачиваться назад, трепетать в мучениях власти ностальгии, глотать горькую вязкую слюну, задыхаться от спазмов жалости к себе. Теперь некуда оглядываться, незачем возвращаться, оставалось лишь смотреть вперёд.

«Надеюсь, Бени меня простит…»

Но невыраженная печаль рвалась наружу, таранила разум, поливала раскалённым маслом сухие веки и сжатые до ломоты в челюстях губы. Ильзет не могла дождаться заката, когда сможет остаться одна и выплакать всё своё горе, накопленное в душе и отравляющее неотвратимостью перемен.

Небесная ладья бога света уже ползла к горизонту, утопая в чарующе кровавых и вечно неутомимых водах реки, когда повозка, наконец, остановилась.

Разведчики, опередившие основной отряд, нашли хорошее место для лагеря на пологой поляне у продолговатого пруда, где росла низкая и мягкая трава, а неподалёку находилась берёзовая роща, в которой солдаты уже набрали дров для костра.

Палатки и шатры раскинулись полукругом у огня, штандарты и знамёна трепетали под порывами ветра, влажный воздух был пропитан запахом дыма и жареного мяса, от воды же тянуло свежестью, умиротворением и свободой.

Звёзды – молчаливые спутники ночи – уже мерцали в плотной сгущающейся синеве сумерек. От лагеря доносился шум, смех и песни. Но у пруда было тихо, прохладно и даже зябко.

Ильзет, улизнув из-под чуткого надзора Мнемосины, устроилась на поросшем мягким мхом выступе у самой воды. Сняла кожаные сапоги, в которых за день вспотели ноги, зарылась пальцами в вязкий ил.

Тёплое и мерное журчание волн ласкало ступни, принося долгожданный покой, но и мучая осколками памяти. Ильзет вспоминала, как они с Гэри ловили мелких рыбок в отмелях Ривершеда, и слёзы сами лились по щекам, капая с подбородка, смешиваясь с потоком, растворяясь в вечности.

Наваждение и торжество скорби оборвал плеск неподалеку за редкой порослью только набирающих зелень кустов дикой вишни. Ильзет смахнула слёзы, впервые за долгое время почувствовав себя лучше, будто рана вскрылась, позволив гною вытечь, очистилась и теперь заживёт.

За кустом мерцал факел, вставленный в рыхлую землю древком, а рядом лежали аккуратно сложенный плащ, меч, сапоги, дублет и бриджи. А чуть дальше она приметила фигуру, медленно идущую к пруду.

Кровь бросилась в лицо, расцветая мучительным жаром, но взгляд, плененный очертаниями крепкого и обнаженного мужского тела, не мог оторваться, даже утопая в стыде. Алесто прекрасен, будто воплощение бога Солнца: ровные ноги, подтянутые бёдра, узкие упругие ягодицы, жилистая спина и рассыпанные по ней золотые пряди волос.

Ильзет сглотнула, чувствуя, как в животе завязывается тугой узел при виде этого мужчины. Она трепетала до кончиков ногтей, но боялась пошевелиться, лишь бы он не заметил, не ощутил её жадный взгляд, не отозвался на мысленный зов. На отчаянный призыв спасти её от одиночества, согреть в своих надёжных руках.

Она отвернулась, будто оттащила сама себя за ухо, уставилась в трепещущую, лижущую мелкие камешки на дне воду, вздохнула полной грудью. Сколько раз представляла себе Алесто, прижимающего её к простыням? Его хриплый голос… тяжелое дыхание… нежность взгляда…

В мечтах всё происходило правильно: эстетично, красиво, нежно… Без боли и стеснения, лишь возвышенное взаимными чувствами слияние тел. Ильзет не знала, каково это, но одни лишь грёзы воспламеняли её кровь до умопомрачения приятно. Иногда она даже трогала себя, касалась пальцами между ног, изучая грани допустимого. Природа и боги создали людей для удовольствий, пусть некоторые из них и запретны.

Но мысли о произошедшем в последнюю ночь в Холлфаире бросали в сугроб с замковой стены, накрывали с головой, душили и наполняли паникой. Липкие руки Калистера, присутствие Асти, ядовитое жало её слов. Вонь, перегоревшее вино, развязавшее языки, развратившее помыслы.

То, о чём Ильзет грезила с Алесто, могло быть и грязным, отвратительным, после чего хотелось отмыться, содрать с себя кожу, лишь бы избавиться от омерзения.

Но потрясение придавало ей мрачной решимости.

А что, если она сейчас тоже сбросит платье с плеч, выйдет к своему рыцарю, попросит его об утешении и ласке. Кто знает, что ждёт в будущем? Если и выбирать, кому отдать невинность, то пусть это будет он… А ночь заботливо укроет от посторонних глаз, укутает чёрным покрывалом, сохранив тайну.

Между ног разлилось жгучее тепло, наполняя тяжестью живот и бёдра.

Алесто вошёл в пруд по пояс, а луна выглянула из-за облаков. Капли срывались с кончиков его волос и отросшей бороды, стекали по торсу, очерчивая поджарое тело, и было в этом нечто завораживающее, манящее настолько, что захотелось собрать струйки влаги языком.

Пальцы сами потянулись к верёвкам корсета, до боли впившегося в рёбра и талию, но замерли в нерешительности и мимолётном уколе страха быть пойманной с поличным. Сухие сучья хрустнули под чьими-то приближающимися шагами. Незнакомая широкая и размашистая поступь.

Ильзет выпрямилась, обняла свои колени, чтобы унять дрожь, сглотнула разочарование и раздражение, натянулась звенящей струной арфы и медленно обернулась на того, кто нарушил её уединение.

Вряд ли это кто-то чужой: часовые вокруг лагеря не пропустят бродягу. А если и так, то крик разом привлечёт внимание, и мечи вылетят из ножен.

Как бы ей хотелось, чтобы гвардейцы закололи того, кто шёл прямо к ней с факелом в руке. Ночь, неразбериха, девичьи крики и мольбы о помощи… кто в суматохе разглядит щуплого сына советника? Станут ли разбираться, нападал ли он на благородную леди или она зря подняла шум?

Досадная случайность: неосторожный шаг, падение в воду, захваченное безжалостной глубиной тело… Умеет ли напыщенный лорд Калистер плавать? Сама Ильзет умела плохо… но не стыдилась злых мыслей после того, что произошло.

– Вы загадочная девушка, леди Пламмер, – протянул сын советника низко и вкрадчиво. Голос покалывал кожу десятком хрустальных булавок, что ощущались расползающимися в страхе тараканами. Ильзет отодвинулась, плотнее прижав к груди колени. Волнение и возбуждение как волной смыло, осталась только брезгливость.

– Если попытаетесь тронуть, я закричу, – предостерегла она. – Будете сами объяснять своему отцу, моему, а если понадобится, и самому императору, зачем искали моего общества в ночной тиши.

Полные губы Калистера образовали карикатурный бантик, а после расплылись в неприятной, змеиной усмешке. Он приблизился к воде, поравнявшись с Ильзет, но всё ещё оставаясь в отдалении. Воткнул факел в землю, сел на высокий камень, закинув ногу на ногу.

– Я хотел бы извиниться за возникшее меж нами недопонимание, – сказал уверенно, самолюбиво, но вывернул так, будто это «недопонимание» и вправду было пустяком. Ильзет на это презрительно фыркнула, поморщилась, с трудом удержалась, чтобы не плюнуть в его сторону. Других реакций от неё не последовало, и Калистер продолжил:

– И хотел поблагодарить, что недоразумение осталось между нами.

«Думал, нажалуюсь? А, может, стоило бы…»

– Оставьте меня, милорд. Я не хочу вас видеть.

Сквозь зубы, самообладание удавалось сохранять с трудом. Но Ильзет не доставит ублюдку удовольствия, выставив себя таким желанным для него «диким цветком». В ответ на неприкрытую дерзость сын Бонжона дёрнул уголком рта, откинул с острого плеча сальные жёлтые пряди волос, спрыгнул с камня и шагнул к ней. Она дёрнулась, но он замер в шаге, нависая тощей тенью.

– Твоя сестра убедила меня, что ты ко мне неравнодушна. Оно и понятно в твоём случае. Хотя для убогой ты довольно симпатичная.

Вдох-выдох. Из глубин грудной клетки, где по всем разумениям в теле человека гнездилась душа, со скрипом и заунывным стоном, цепляясь обломанными когтями за натянутые нервы, выползало что-то страшное, незнакомое, безумное… Желание вскочить, вцепиться ногтями в его самодовольную рожу и разодрать в кровь, затапливало голову, сбивало дыхание, крушило броню самообладания.

– Вы ошибаетесь, милорд, у меня нет и не было к Вам интереса, – звук, протиснувшийся сквозь зубы, едва походил на звучание нежного женского голоса. Ильзет в самом деле была дикаркой, не умела сдерживать собственные эмоции, хоть и понимала, что дерзость может навредить и ей, и её лорду-отцу.

– Зря упрямишься, я мог бы тебе пригодиться. При дворе никак без друзей, а я всегда щедро одариваю своих фавориток, – промурлыкал он, подняв руку, чтобы коснуться её волос, потянулся костлявыми, длинными и напудренными чем-то пальцами, но Ильзет подпрыгнула, сгруппировалась, повернулась к нему лицом и выставила перед собой подхваченную с земли палку со свисающей с неё тиной и кусками грязи. Нелепое зрелище. Она наживала себе врага, который подставит при любой возможности, но что оставалось? Уступить? Лечь к нему в постель и уповать на покровительство? Таким ведь образом Асти налаживает связи за спиной отца?