Хищник приходит ночью

– Принеси мне вина, Моника, – приказ Асти громыхнул над головами по левую сторону от Ильзет. Яд, прыснувший с губ, и накопленное раздражение. Близко, как будто над ухом. Остальные не услышали. Что сестра там делает, ведь их стол в другой стороне. Оглядываться нельзя, нужно идти. И держать спину прямо.

Император хочет её видеть…

Император. Хочет. Видеть. Ильзет.

На каждое слово один вздох и удар в груди.

Ильзет сторонились, пропускали, она была слишком сосредоточена на конечной точке своего пути, что не сразу заметила резкое движение справа. Не сумела отреагировать.

Толчок, плеск, испуганный вздох Моники.

Дзынь.

Медный кубок упал под ноги и покатился по полу, вынуждая танцующих спотыкаться и перешагивать.

Грудь поцеловал мороз, что начал растекаться абстрактным пятном, впитываясь в шелк платья.

– Боги, миледи, простите меня! – залепетала Моника, закрыв рот обеими ладонями, испуганно глядя на Ильзет, хлопая ресницами, обрамляющими бахромой круглые ореховые глаза. Ильзет взглянула на неё озадаченно и только потом опустила подбородок, отвлеклась на липкий холодок.

Платье. Её платье… Испорчено.

Вино – раздавленная вишня, стягивающая кожу. Пораженный выдох.

«О, нет, только не это…»

Моника попыталась исправить свою оплошность, прикрыть салфеткой, а сама вскинула голову, ища кого-то в толпе. Асти? Это она устроила? Решила унизить сестру перед всеми? Очередной вздох сорвался всхлипом. На неё вновь бросали насмешливые взгляды, а кто-то и откровенно потешался.

Ильзет отпихнула служанку рукой, вцепилась бы в лицо ногтями, да только выставила бы себя на посмешище. Попыталась протиснуться дальше, уже не видя, где помост, а где выход. Но её кто-то толкнул, и в тот же миг люди впереди расступились. Она упала на одно колено прямиком перед помостом.

Грязная, униженная, дрожащая от осознания… Словно в воду опущенная. Над ней утёсом возвышался императорский стол. Его советники глядели снисходительно, как на забавную обезьянку. Сам же Эклипсе не изменился в лице, когда Ильзет стыдливо подняла голову, встречаясь с ним взглядом.

Он не насмехался, в отличие от остальных, даже за фасадом серьёзности, оставался невозмутимым и безжалостным. Ни сочувствия, ни теплоты, ни просто поддержки. Донито позволил себе лукавую улыбку, подошёл, галантно предложил леди руку. Она встала, опираясь одной ладонью на его тонкую кисть, обтянутую жемчужного цвета атласной перчаткой, а другой прикрывая запачканный лиф. Губы дрожали вместе с подбородком, и Ильзет просто не могла их унять.

Советник повёл её по ступеням, будто на плаху. Ильзет прятала взгляд, отворачивалась, старалась не оглядываться, не видеть злобных лиц. Ей и так достаточно внимания.

Её подвели прямо к столу, поставили напротив императора и тактично удалились. Товар на прилавке перед особым покупателем. Казалось, хуже быть не может.

От неё ждали поклона, но тот получился неуклюжим, топорным. Гордость треснула, разлетелась на осколки, осыпалась пеплом к ногам.

Ильзет чувствовала себя нагой под спокойным давящим взором сидящего напротив мужчины. В такой близости он казался просто громадным, мог одной массивной ладонью раздавить её череп.

Малиновые, вязкие и сладкие капли муравьями бежали по груди и животу, пропитывая наряд до самых юбок.

«Шут» встал, приблизился к Эклипсе, что-то взволнованно затараторил, но тот прогнал его, как назойливую муху, отмахнувшись едва уловимым движением пальцев.

Ногтем другой руки император поддел тканевую чистую салфетку с вышитым фамильным гербом со стола и подал её Ильзет.

– Вытрись, – приказ, тихий, беспрекословный. Ильзет подорвалась, выхватила платок, прижала к себе.

– Вы хотели меня видеть? – спросила она онемевшими губами.

– К императору стоит обращаться: «Ваше Величество» или «Ваша Милость», – посоветовал Донито, не меняя выражения льстивой услужливости на лице, но в тоне прослеживалось снисхождение.

– Вы хотели меня видеть, Ваше Величество? – исправилась Ильзет, но язык заплетался, хоть вино уже не было тому причиной. Голос дрожал. Ещё никогда она не испытывала такого унижения, стыда и грязи, от которой хотелось отмыться, счесать вместе с кожей.

– Очевидно… – кивнул Эклипсе без тени улыбки, однако та вспыхнула молнией в черноте глаз и пролилась искрящимся ливнем, обильно смачивая каждую букву произнесённого короткого слова. Следующий повелительный кивок соединил невидимой нитью Ильзет и подставленный для неё стул у края стола.

– Сядь.

Ей оставалось только повиноваться, а император меж тем обратился к замешкавшемуся Донито.

– Ты видел, кто это сделал?

– Да, Ваша Милость, – елейно ответил тот, указав напудренным пальцем в толпу. – Служанка, что приехала с лордом Холлфаира.

– Наказать, – бескомпромиссно распорядился император, тут же утратив интерес к советнику. Ильзет будто к стулу приросла. Зал всколыхнулся. Гвардейцы двинулись к Монике, схватили, поволокли к выходу. Та упала на колени, захлёбываясь рыданиями, извергая мольбы. С помоста хорошо было видно, как Мнемосина кинулась к дочери, тянула к ней руки, как Джеральд оттащил няню, обнял её, вывел на балкон. Растерянный и подавленный Алесто так и остался у стола, а Асти вскипала от ярости. Другие гости старались игнорировать происходящее, лишь изредка бросали недовольные взоры на источник шума, отвлекаясь от разговоров и еды.

Ильзет хотела вмешаться, что-то сделать, молить императора о милосердии, но разве он послушает? Она с удивлением подметила, что не питает жалости. Если Моника сделала это нарочно, по приказу Асти… то она заслужила наказание? Или всё-таки нет? Доброта и справедливость схватились в голове, но оба бились о крепкую преграду, скрывающую истинные чувства, что растворялись бесплотным дымом под натиском оцепенения.

«А если бы это сделала сама Асти… её бы тоже вывели и выпороли?»

Опущенная голова, трепещущие ресницы, сквозь которые удалось в толпе выцепить Калистера. Сын советника в обществе держался тише воды и ниже травы, не вёл себя так вызывающе, как делал это в Холлфаире. Тёмные глубины души Ильзет возликовали, скалясь злорадством и презрением.

– Мне жаль. В этом платье ты очень красива.

Ильзет моргнула, с опаской повернула голову к сидящему рядом мужчине, загипнотизированная низким хрипловатым тембром его речи. Мужчине, про которого ходили столь ужасные слухи, которого боялись и уважали, ненавидели и боготворили. Вот он, рядом с ней, на расстоянии вытянутой руки. Это точно не сон?

Император что… сочувствует ей? Или то просто вежливость?

Он только что назвал её красивой или… то тоже сухие и жёсткие рамки приличий, лишенные личностной окраски. Она привыкла к миру, где слова и эмоции не превращали в шахматную партию или оружие манипуляций. Но столица слишком далеко от Холлфаира.

Отдельное царство фальши и лицемерия, где придворные готовы загрызть друг друга за власть и почести. Впрочем, Асти бы отлично вписалась… сестре не привыкать.

– Благодарю… – ответила Ильзет робко и опомнилась, добавив: – Ваша Милость…

Эклипсе щёлкнул пальцами, и оставшиеся до сих пор подле него советники молча удалились. Даже тот в очках, которого леди приняла за шута. Слуги меж тем вынесли новое блюдо – огромную ногу быка, запеченную с травами, сладким медовым соусом и базиликом.

Нож блеснул рядом с мерно вздымающейся грудью Эклипсе, звякнул так внезапно, что Ильзет вздрогнула, но император и бровью не повёл. Всё его внимание приковано к ней. Взгляд, полный скрытого торжества, жадно скользил по лицу, исследуя черты, бесцеремонно спускался ниже, сопровождаясь покалыванием тысячи мелких иголок на коже. Без порочности и страсти, лишь пугающее хладнокровием исследование, будто перед ним сидела лягушка, которую не терпится препарировать. Ильзет ёжилась, не могла скрыть мурашки, сжимала пальцы в кулаки, пытаясь унять дрожь. Общество продолжало веселиться, словно им запретили вспоминать случившееся, выдрали казус из голов, затемнили, обесцветили и грубо всунули обратно.

– Ты всегда так молчалива? – спросил Эклипсе, пока слуга нарезал куски сочного с сукровицей мяса и клал императору в тарелку. Одно неверное движение, один бросок острого лезвия, и властителя не сможет спасти ни один лекарь. Он не боится? Или настолько доверяет своим подданным?

– Обычно леди, удостоенные чести сидеть со мной рядом, болтают без умолку, стремятся показать себя, продемонстрировать остроумие, красноречие, образованность и так далее… – добавил он, прищурившись с долей лукавства. Первая осознанная эмоция, промелькнувшая на его лице за всё время пира.

– Если так, то Вас уже должны утомить разговоры…

Ильзет не нашлась с достойным ответом, прикрыла глаза, проклиная собственную бестактность, но Эклипсе на это усмехнулся, удивлённо приподняв бровь.

Сквозь мутную пелену страха она тоже разглядывала его, утоляя зудящее любопытство.

Правильным чертам лица даже шла чрезмерная суровость, что исполосовала облик, въелась в плоть, смешалась с кровью. От него исходила сила, мощь и достоинство. А ещё жестокость… При виде этого человека легко поверить, что он способен на немыслимые зверства, молва о которых тянется за ним тенью.

Пахло дождём, металлом и гранатовым соком.

– Решила выделиться таким способом или попросту меня боишься?

Улыбка императора походила на оскал и не отражалась весельем в зрачках. Зубы ровные и белые с чуть заострёнными клыками.

– Разве я такой страшный?

– Нет… – прозвучало неуверенно. Эклипсе это позабавило. Он вновь захватил в плен её взгляд. Чёрные глаза испытывали Ильзет. Император переспросил тихо, вкрадчиво:

– Не похож на монстра?

– На первый взгляд нет, – вырвалось у неё.

Слово – не воробей.

Ильзет в ужасе прикусила губу, плавясь под напором внимания, что внезапно рухнуло, обвалилось, сошло на нет. Эклипсе равнодушно кивнул.

– Что ж… я рад. Остальное тебе предстоит узнать позже.

Угроза? Или, всего лишь, банальная констатация факта?

«Неужто он и вправду выбрал меня на роль жены? Какая нелепость…»

Он наколол вилкой кусочек говядины, обмакнул в соус и протянул Ильзет.

– Угощайся.

Она в недоумении посмотрела сперва на протянутое к ней запястье, потом на мясо. Оно не дожарено, сочилось кровяной юшкой, от вида которой её замутило.

Издевается над ней что ли?

Эклипсе терпеливо ждал, но при этом выглядел непринужденным. Холодный пот пробирался меж её лопаток. Отказать – отвергнуть жест великодушия. Кто знает, чем обернется подобная дерзость.

«Спокойно… это просто бык, а не человечина… Всё это сказки…»

Ильзет покорно привстала потянулась навстречу и обхватила зубами кусочек, сняв с вилки. Сок размазался по губам, а необычный вкус букетом раскрылся на языке.

– Мммм…

На удивление не так противно, как представлялось. Она принялась медленно жевать, нервно ища салфетку, соскользнувшую на бедра.

– Вкусно?

Эклипсе убрал вилку, но снова поднял руку и стёр большим пальцем сладко-кислый соус с уголка её рта. Невесомое, ничего не значащее касание, но Ильзет ахнула, словно он ударил её. Кровь бросилась в лицо, воспламеняя щёки, вызывая неконтролируемую лихорадку, озноб, иглы под ногтями. Ошеломляющая лавина, ужасающая своей стихийностью. Пробирающий до костей холод, превратившийся в жар.

– Да… – выдохнула она. Императора лаконичность удовлетворила. Он выпрямился, постучал кончиками пальцев по столешнице, что-то обдумывая. Ильзет заметила кольцо из чёрного блестящего металла с крупным рубином в сердцевине, что поблёскивал в зыбком свете свечей. Её кулон тоже был при ней, забрызганный вином, и она невольно по привычке тронула его. Не понимала, что ей делать, поблагодарить и уйти или сидеть, пока не отпустят?

– Я слышал, что ты никогда не покидала Холлфаир, почему? – спросил Эклипсе, и Ильзет, только решившись встать, присела обратно. Что следует отвечать на такое, её никто не учил. Соврать? Придумать убедительную легенду? Или признаться в своей неполноценности и болезни? А, может, и к лучшему, тогда не придётся становиться императрицей.

– Лорд-отец беспокоится о моём слабом здоровье, – призналась она, и уголки губ императора дёрнулись в странной ухмылке.

– Хмм… и чем же ты больна?

Молчание. Ильзет сама не знала, но говорить это – выставить себя ещё большей дурой.

– У меня врожденный недуг, я родилась раньше срока, а мать умерла при родах…

– И что? – хмыкнул Эклипсе, без особого интереса оглядывая гостей. Музыка лилась и лилась, пир продолжался, хоть в зале и чувствовалась усталость. – Ты не похожа на умственно отсталую, да и внешних дефектов у тебя нет. Как проявляется твоя болезнь?

«Головокружение, кошмары, провалы в памяти…»

Ильзет снова замешкалась, не желая жаловаться. Зачем он такое спрашивает?

Поняв, что ответа не будет, император принял это спокойно, но на лицо легла тень новых раздумий.

– Если тебе что-то понадобится, мои лекари имеют достаточный опыт и знания. А пока… можешь идти.

Ильзет вскочила, словно выбравшаяся из капкана лиса. Сделала торопливый реверанс.

– Спасибо, что уделили время.

А в голове только и стучало набатом:

Бежать! Бежать отсюда! От этих змеиных насмешек, что осыплют её, стоит лишь сойти с помоста и слиться с толпой.

И она бросилась прочь, игнорируя оклики знакомых голосов, попытки остановить и задержать.

Ноги сами несли по замку, что казался лабиринтом коридоров и переходов, в которых завывал ветер и каждый шорох эхом отскакивал от стен. Позади гомон пира, где-то рядом промораживающие кровь щелчки кнута и крики Моники, переполненные страданиями.

Щёлк. Бум.

– Умоляю, не…. ААААААААААА

Ильзет остановилась, попятилась, затрясла головой.

«Это из-за меня…»

Чувство вины накрыло плотным покрывалом, не давая вздохнуть спокойно. Она изменила направление и побежала в другую сторону, лишь бы не слышать, заткнуть уши, набить паклей.

Масляные фонари, вставленные через каждые три метра в железные гнёзда по обе стороны стен, гасли за спиной один за другим. Ильзет обернулась, тяжело дыша, и увидела беспросветный мрак, отрезающий путь назад. Темнота тянулась, сгущалась, преследовала её, в ней звучали шорохи, шаги, лязг, она словно насмехалась над беглянкой, стонала, выла и скрипела, царапала когтями древний камень и будто нашептывала:

– Не уйдёёёёшь, не спасёшшшшшься.

– Прочь! – взвизгнула Ильзет и побежала, не помня себя от страха. Очнулась от наваждения, только выбежав на улицу, под усеянное светящимися точками звёзд тёмно-синее небо

Мокрое платье мерзко липло к коже, ветер растормошил её причёску, туфли натёрли ноги.

Холодно. Как же холодно.

Ильзет обняла себя руками, стуча зубами. Она оказалась в саду. Невысокие тёмные деревья тянули свои кривые ветки, переплетения стеблей заслоняли небо. Темно, лишь несколько тусклых фонарей окружали небольшой фонтан, куда вела выложенная брусчаткой тропинка.

Пережитый шок погас, адреналин сменился опустошением. Жуткая усталость давила на плечи, а слёзы обиды и злости жгли веки. За ней кто-то следовал, осторожно, почти крадучись. Но не хватало сил даже обернуться.

«Если это демон, пусть лучше меня сожрёт. Какой позор…» – Ильзет застонала, спрятала лицо в ладонях, принялась покачиваться взад-вперёд, с носка на пятку.

«Надо вернуться в покои… переодеться, принять ванну и лекарства… Вот только… Кажется, я ещё и заблудилась»

Прерывистое тёплое дыхание коснулось её макушки, послышался шелест бархата, а в следующий же миг тёплый плащ накрыл её плечи, укутав, согрев, подарив уют.

– Вот ты где, миледи, – голос Алесто полон облегчения. – Я боялся, что потерял тебя из виду в этих коридорах.

Ильзет подалась назад, прижавшись лопатками к груди рыцаря, что был таковым хоть не по статусу, но по сути. Почувствовала его замешательство, волнение, напряженность мужских ладоней на своих плечах.

– Спасибо, что ты меня догнал… – выдохнула, отпустив слова по буквам следом за лёгким ветерком, что сдувал со щёк влагу.

– Я не мог иначе, это мой долг, – растерялся Алесто, но произнёс хрипло, смущенно. Ильзет не видела его лица, но знала, что взгляд мечется, горит борьбой меж долгом и порывами чувств. Или про порывы она придумала?

– Только ли долг? – уколола она напрямую. Ответом стал тяжелый вздох, ослабленность объятий и удлинённая на шаг дистанция.

– Я хотел сказать… то есть… – мысли не могли собраться воедино, но Ильзет терпеливо ждала, сомкнув веки, сосредоточившись лишь на голосе. Но Алесто сдался, оставил попытки, вернул самообладание и заговорил так, будто поучал нерадивого ребёнка.

– Тебе лучше вернуться в покои, миледи. Всем сейчас не сладко.

– Что с Моникой?

Ушат ледяной воды осознания смыл меланхолию. Ильзет обернулась, потребовала ответа. Оруженосец лишь покачал головой.

– Она еле выжила, её отнесли в башню лекарей, Мнемосина и Джеральд сейчас с ней.

Пальцы, стиснутые до побеления костяшек. Рваный вздох.

«Мне жаль… наверное».

– А мой лорд-отец и Астера?

– Леди Асти расстроена после аудиенции с императором. Он говорил с ней и вполовину не так долго, как с тобой. А лорд Риларто… улаживает недоразумение с советниками.

«Недоразумение… как же… Униженная прилюдно дочь, избитая служанка… И всё это в первый же вечер. Не так отец представлял себе визит в столицу».

– Тебе следует вернуться в спальню… уже поздно, – мягко напомнил Алесто и подал ей ладонь. – Пойдём, я тебя провожу.

– А будешь ночью охранять мои покои? – Ильзет помедлила идти, ей было важно услышать ответ. Будущий рыцарь потупил взгляд, но темнота скрыла румянец щёк. Он лишь тепло улыбнулся, разглядев надежду в глубине её глаз.

– Конечно, миледи. Это мой долг.

Ильзет хватило сдержанного обещания, чтобы увериться: этой ночью кошмары её не настигнут.

***

Эклипсе стоит у арочного панорамного окна, сцепив руки за спиной. Утомлённый и злой. Тени от полыхающего камина пляшут на стенах, поленья трещат, голодное пламя лижет их, причмокивая, его ритуальный бесноватый танец отражается бликами в стёклах.

Морксимус что-то трындит, разворачивает на столе пергаменты, шуршит ими, оставляет, бросается к полкам, хватая закупоренные колбы из цветного стекла. Каждая подписана. Алхимик едва ли не роняет их, суетится, лезет из кожи вон, пытаясь доказать свою правоту. Чем-то там гремит, пыхтит, очки сползают с кривого носа то на столешницу, то на пол. Неуклюжий баран.

Эклипсе закатывает глаза, но остаётся невозмутим и собран. Пока что.

Слуга и его старания уползают на второй план, за кулисы, дожидаясь следующего акта разыгрываемого спектакля.

Императора занимают иные мысли. С высоты башни, чьи окна выходят на внутренний замковый сад, он видит ту, которую долго ждал. Как коршун, с высоты полёта приметивший ничего не подозревающую мышь в густой траве. Пожирает глазами, изучает, стремится постигнуть, выведать все тайны. Никому в его империи не позволено иметь секреты. Власть кроется именно в знаниях и достаётся тем, кто терпелив.

Ильзет замирает у фонтана, словно боится ступить дальше: земля разверзнется под ногами, осыплется, утянет в бездонный желоб. И вот, леди совсем одна. Хрупкая, маленькая, потерянная… Дрожащая, будто лист на осеннем ветру. Слабая.

Ни намёка на силу. Не то, что ожидалось. Подлый обман. У лорда Холлфаира две дочери.

Эклипсе раздирают сомнения, вызывая бурю.

Он засомневался на пиру, решил проверить, поочерёдно подозвав их к себе.

Но первая разочаровала: красивая, статная, знающая, чего хочет. Стреляла глазами, блистала обольщением, тянулась к нему. Но кристалл молчал, не реагировал, не светился и не дрожал. Потому император и приказал ей убираться, желая взглянуть на её сестру, убедиться, действительно ли лорд Холлфаира столько лет прятал в своём замке сокровище, достойное короны.

Девчонка хоть и дерзкая, диковатая и при этом не лишённая смелости, всё же не производит должного впечатления. Либо на то есть причины, либо она попросту очень талантливая актриса. Злая ирония, несусветный фарс судьбы. Но старик Риларто умело прячет истину, иначе бы… умения Морксимуса не пригодились. Если только полоумный алхимик не ошибся в своих расчётах…

– Ошибки быть не может, Ваша Милость, уверяю, – щебечет он раболепно, но руки трясутся, а колбы с зеленоватой жижей в них жалобно позвякивают.

К Ильзет подходит мужчина, накидывает на плечи плащ, находится непозволительно близко, считая, что свидетели их тайной встречи – лишь луна, ночь и звёзды.

Интересно… но ожидаемо. Сколько невинных душ сгубило властолюбие родителей или собственная неосмотрительность? Корона не прощает ошибок.

Эклипсе плевать на её привязанности. Если Морксимус не ошибается… девчонка больше никогда не покинет столицу.

– Мои расчёты точны, я правильно перевёл тексты, оставленные мне предками, а они имели в нашем деле немалый опыт…

Предки, опыт, расчёты. Как же Эклипсе всё это осточертело. Настолько, что он не снисходит до разбирательств, а просто бросается к учёному, хватает того одной рукой за шиворот и поднимает над полом, будто куклу-марионетку. Морксимус хрипит, синеет, брыкается, тщетно пытаясь вдохнуть.

– Ва….ше…. Ве…. Поща… ди… те….

Ни одна эмоция из бушующих вихрем внутри не отражается на лице императора. Ребристая тень огня вибрирует, тускнеет, свет уступает мраку.

– Надеюсь, что так. Потому что ошибка будет стоить тебе жизни.

Он разжимает пальцы, хватка слабеет, и алхимик в попытках откашляться валится на колени у ног своего повелителя.

– Я…кхе…кха… не подведу вас.

Но Эклипсе уже не слышит. Он всё решил, и знает только один способ разогнать дымку неопределённости.

Глава 7 Страшные сны

Кап. Кап. Кап.

Что-то вязкое, липкое и тёплое текло по полу, пропитывало солому, делая её бурой.

Ууууууууу.

Собаки взбесились, с обречённым лаем и отчаянным рычанием метались по клети, бились о железные прутья мордами, рыли когтями землю. Выли и выли.

Ауууууу…. уууууууу.

Мерзкий, протяжный и высокий звук врезался в уши. Несло псиной, дерьмом и мочой. А ещё ржавчиной… и последний запах ласкал обострённое обоняние, манил, кружил голову. Резкий, металлический… От него слюна обильно выделялась во рту, а желудок скручивало от предвкушения. Голод. Нестерпимый, нечеловеческий. От него слабели руки и реакции… Ещё немного, и он приведёт смерть, держа за костлявую руку.

Как же хотелось есть!

Ууууууууууууу.

А ещё выть вместе с этими шавками, впиться зубами в их плоть, чтобы заткнулись…

– На помощь, нееет!

Кто-то ударил, щеку обожгло влажной пульсирующей болью, шея стала чувствительной, мокрой.

Есть… как же хотелось есть…

Крик и вой слишком давили на уши, разрывали барабанные перепонки, долбились в мозг.

– АААААААА ПРЕКРАТИТЕ!

Удар. Взмах. Скрежет старых петель клетки, звон упавшей задвижки. Гавканье, скулёж… возня… снова этот запах… ещё больше… нет сил сдерживаться…

Что так пахнет? Пол? Лужа на полу?

Что же, что…

Обнюхать, узнать, постигнуть…

Пить. Пить. Пить…

Жадно слизывать каждую каплю.

Ммм… вкусно. Так вкусно!