Семь процентов надежды

Вида снова посмотрел на монитор.

Что-то... что-то было в этих цифрах. Что-то сквозило под ними. Вида пока не понимал, что именно, но что-то зудело на краю сознания, никак не давалось в руки.

— Подожди-ка, — негромко сказал он.

— ...или скачок напряжения вообще? Да откуда я знаю...

— Томен! Не сбивай!

Начлаб осёкся. Быстро глянул на цифры, потом на Виду. Опять на цифры.

...так. Возьмём ближайший датчик... время — за пятнадцать минут до всплеска и дальше... каждый показатель переведём в график... да, чтобы глазами видеть, а не хребтом чуять... Магнитка, инфразвук, вибрации... звук?.. за стенами клуба? Маловероятно, но для общей картины пойдёт...

...графики — пила, расчёска, нервная дрожь; но что, если... если наложить? Что-то есть, какая-то общая схема, Вида чувствовал это, знал каким-то внутренним знанием — что-то должно быть!

Пятнадцать минут — разнобой, каша из пиков и провалов. Десять... пять... то же самое.

Томен подался вперёд, жадно дышал, раздувая ноздри.

Не грустный филин, нет.

Ястреб перед падением на добычу.

...три минуты — пики... смещаются ближе друг к другу?

Синхронизация?..

Две. Одна.

Выброс. И — графики физических измерений словно накладываются друг на друга, бьются в едином ритме.

— Томен, смотри! Это... может, всё-таки резонанс?

— Нет, — выдохнул Томен. — Это... Дай сюда!

Куда и делись манеры!..

Он почти вырвал клавиатуру у Виды из рук. Открыл поисковик. Запрос, ещё — и наконец на нижней половине экрана распахнулся другой график. Не в точности совпадающий, но общая динамика... частота колебаний...

Эхо.

Один график — как эхо другого. Искажённое, но узнаваемое безошибочно.

— Что это?

— Изменения мозговой активности при сильных положительных эмоциях, — откликнулся Томен. — Это не пульс, коллега. Это... чей-то мозг.

— Один на всех?

— Не знаю, — протянул Томен. — Но, кажется, в отчёте в столицу...

Вида похолодел. Сжал под столом полу футболки.

— Не пиши. Пожалуйста. Они же... Они же с нас не слезут тогда!

За открытым окном послышался знакомый гул мотора, прокатился под самые окна, затих.

— Господа гении, ставьте чайник!.. — донеслось с парковки. — Я вам такое привёз!..

Вида глянул на Томена. Начлаб пожал плечами.

— Пойдёмте, коллега, — кивнул на выход. — Если уж Эвр орёт...

Если Эвр орёт — это, конечно, серьёзно. Значит, действительно время для чайника.

В общем зале Вида нырнул в «питательную тумбу», поколебался немного между двумя банками. Достал наконец одну — крепкий, будто немного подкопчённый чай; залил заварку кипятком. Когда Эвр ввалился в зал — мокрый, взъерошенный, уставший — чай уже был готов.

Начтех на чай внимания не обратил, сунулся в тумбу. Достал батон колбасы, пакет с хлебом; выдернул из кармана штанов складной нож.

Томен выдохнул:

— Рассказывай.

— Короче. — Слова падали короткими ударами, как стук ножа о доску. — Полста датчиков повыжгло — и хрен бы с ним. Поменял. Работают?

— Работают, — откликнулся Вида.

Эвр закончил стругать колбасу, соорудил толстенный бутерброд. Рухнул в Видино любимое кресло, вытянул ноги.

— А один датчик... Не выжгло его. Выморозило. В труху.

Он ткнул бутербродом в Виду:

— Номер восемьдесят пять, где-то около одиннадцати. Чуть раньше, может. Глянь на показатели. Какая-то странная херня происходит. — Ухмыльнулся. — А ещё... ещё я, кажется, нашёл, кто нам устроил вчера весёлую жизнь. Эти гаврики из «Акцента» выпустили на сцену новую вокалистку. Раньше она с ними не выступала. Надо найти, проверить, что за девчонка. По времени, похоже, совпадает — наш выброс и её... выступление.

— Я же вам говорил, коллега, — хмыкнул Томен. — Это мозг.

Эвр глянул на Томена. На Виду.

— Я смотрю, вы тут тоже не просто так сидели, а?

— У нас есть теория, — нахохлился Томен, — и письмо от координатора.

Начтех скривился. В два укуса заглотил бутерброд. Вздохнул:

— Мало нам было геморроя, да? Чего хочет? Разберитесь-доложите?

— Что-то вроде. Три рабочих дня...

Эвр на секунду замер, в глазах мелькнула холодная искра. Потом ухмыльнулся. Повертел нож в пальцах:

— Рабочих, значит. Это хорошо. Значит, есть ещё выходные. Ну что, господа гении. Показывайте ваши... теории. И письмо. Посмотрим, как мы можем убедить ребяток Хорна, что мы абсолютно бесполезная дыра.

Пятница, 10 лиственя 200... г., 10:57

Римевец, ул. Ткацкая, 2/16

Выскакивая из трамвая, Ивка пошатнулась, чудом не шлёпнулась — в голове зашумело, мир качнулся перед глазами, как под порывом ветра. Красный кирпич зданий на секунду словно выцвел, подёрнулся серой пеленой. Ивка моргнула несколько раз, пока цвета не вернулись, и медленно, осторожно пошла вниз по улице.

...чёрные, холодные нити чужого внимания дрожали паутиной на границе взгляда — поверни голову, и исчезнут; перестанешь всматриваться, и увидишь снова. Спину точно между лопатками сверлил жгучий, воспалённый взгляд. Ивка оглянулась.

Никого.

Только на углу Ткацкой и Полотняного какой-то высоченный дядька копался в электрощитке на столбе. Вряд ли это он пытался проглядеть в Ивке дыру?..

А больше на улице и не было никого. Здесь до обеда все спят, оживать начнут только к вечеру.

Ивка поёжилась, закуталась в толстовку. Натянула капюшон ещё сильнее.

Так легче.

Немного, но легче.

Обрывки чужих чувств, бившиеся в стенах трамвайного вагона, ещё дрожали в голове, в сердце, во всём теле: серые, свинцовые, тоскливые; искрящиеся, лёгкие, радостные; ровные, тёплые... живые.

Слишком живые.

...чужой взгляд снова ввинтился в спину; Ивка почти побежала. До «Прибоя» осталось совсем чуть-чуть... да, наконец-то! Знакомые двери, витая бронзовая ручка — мокрый от дождя металл холодит кожу, дверь подаётся тяжело, со скрипом, звук смычком скользит по нервам, как по расстроенным струнам.

Ивка скользнула в полумрак «Прибоя».

В тишине пустого клуба еле слышались щелчки кнопок старого калькулятора. Значит, Ядза уже здесь, считает, как прошёл вчерашний концерт. Ивка медленно двинулась на звук — через весь зал, с его тихим скрипом половиц, эхом в углах...

...светом над сценой, звуком из мониторов, ритмом за спиной — и вспышкой, взрывом, выплеском чужой?.. своей?.. радости...

Ивка вздрогнула. Скользнула через зал, скрылась в служебном коридоре. Замерев на секунду перед входом в кабинет Ядзы, постучалась.

— Ивушка, это ты? — пропело из-за двери. — Заходи, дорогая! Вчера так и не пришла, а зря!..

Ивка выдохнула. Зашла в кабинет — на губах улыбка, спина прямая... только внутри словно колеблется мембрана микрофона, ловит каждый звук, каждый не-звук.

— Да, вчера я что-то... переволновалась. Совсем из головы вылетело. Мои не заходили?

Ядза покачала головой; чёрные кудри метнулись по плечам.

— Видимо, решили, что это целиком твоя обязанность. Вот, возьми.

Она достала конверт из ящика стола, протянула Ивке. Конверт был непривычно пухлым, Ивкина рука даже немного нырнула вниз от неожиданного веса.

— Ядза... Ты точно всё правильно посчитала?

— Абсолютно, — усмехнулась та. — Ваша обычная ставка на человека, только на пятерых.

Ивка хотела возразить, но хозяйка «Прибоя» подняла руку, обрывая девушку. Эхом вокруг Ядзы качнулось расчётливое, жёсткое удовлетворение — и даже какая-то странная... гордость?..

— Из-за вашего таинственного объявления у меня чуть клуб не лопнул. А потом... ты разве не слышала, что творилось, когда вы ушли? И не искала сегодня утром отчёты о концерте?

Ивка покачала головой.

— Всё прошло... хорошо?

Ядза расхохоталась.

— Прекрасно всё прошло! Просто прекрасно!.. Если следующий концерт в таком составе будете делать у Альмоша, бери с него побольше. Судя по тому, что я уже успела прочитать, внакладе он точно не останется. Или лучше спроси у него, а потом зайди ко мне. Думаю, договоримся.

Если уж Ядза готова перебить гонорары Альмоша... Может, именно Ивкиного голоса действительно не хватало «Акценту»?

...или — не голоса?

...ох.

— Обязательно, — кивнула Ивка, пряча конверт во внутренний карман толстовки. — Спасибо, Ядза. Я... я пойду, наверное. Дела.

Ядза, уже снова погрузившаяся в гроссбух, махнула рукой — только звякнули браслеты на худом запястье.

На улице чужое внимание будто пропало, растворилось в тишине Шёлкового переулка, Ивка не чуяла ничего, кроме сонного, ватного любопытства откуда-то сверху — наверное, кто-то из художников проснулся в мастерской, смотрел на улицу, гадал, кому тут что-то понадобилось раньше обеда...

Но того, чёрного, страшного — не было. Ивка опустила капюшон. Остановилась на перекрёстке, подняла взгляд на уличные часы. Полдвенадцатого.

До встречи с Витом — полтора часа. Идти домой?.. Сидеть там одной, смотреть в стену, ждать... Нет, только не это. Только не домой. Не в тишину.

На работу, в «Клумбу»?.. нет, там слишком много... всего.

Ивка вытянула из кармана треугольный брусок плеера. Размотала наушники, вставила в уши. Не глядя, привычным жестом запустила музыку и пошла... куда-то.

Просто пошла.

Перешла проспект, побрела вверх по улице. Свернула в первый попавшийся переулок.

Тихий сквер. Кованая ограда увита безмолвником, порыжевшим с первым осенним дождём. Резные листья колышутся под порывами ветра, но не издают ни звука. Кажется, в Римевце говорят: если найти этот сквер в дождь, встать под аркой и дождаться, когда капнет точно на кончик носа, сбудется любое желание.

Ивка прошла вдоль ограды, провела рукой по мокрым листьям. Встала в арке входа, запрокинула голову. Пожалуйста, пусть это закончится. Пусть это всё закончится, пожалуйста.

...солнце брызнуло сквозь вязкую серость облаков. Одинокий луч скользнул по лицу, замер на листьях. Капли вспыхнули бриллиантовой россыпью, Ивка невольно зажмурилась. Крупная капля упала на лоб — холодно, обжигающе-холодно.

И никакого дождя.

В сквере не было никого. Даже странно: центр города, середина дня, распогодилось — кто-то же должен выйти?.. Студенты из Римевецкого политеха — он же здесь совсем недалеко, вон, видна красная крыша?.. Клерки из окрестных офисов?.. Да даже какая-нибудь старушка с собачкой...

Нет, никого. Будто затянутая безмолвником ограда и кованая арка со старым гербом на вершине — ворота в какой-то другой мир. Ивка прошлась по скверу. Села на лавку — чуть влажную, холодную, непререкаемо реальную.

Вот солнце — тёплое, даже жаркое, особенно если попадает на тёмную ткань толстовки. Вот лавка — холодная, шершавая, хлопья краски цепляются за пальцы. Спине холодно, лицу тепло. Вот ветер — шевелит чёлку, сдувает на нос выбившуюся из косы прядь. Запахи — мокрый асфальт, опавшая листва, яблоки. Музыка окутывает коконом, прячет от мира. Птичка на ветке — маленькая, серая, с белыми полосками на крыльях. Безмолвник опутывает яблоню — обстричь бы, а то задушит.

...и никаких вспышек, никаких паутинок чужого внимания, никаких искр чужой радости в глазах и кончиках пальцев.

Хорошо-то как.

В кармане несколько раз дрогнул телефон; Ивка вытащила трубку, чуть не выронив конверт от Ядзы.

Вит.

«Скоро освобожусь. В час где обычно?».

Ивка занесла палец над клавиатурой. Если потеряться в сквере ещё ненадолго, а потом дойти пешком... да, как раз.

И никаких трамваев.

«Да, в час где обычно», — отстучала она ответ. Спрятала телефон, подняла голову к солнцу и прикрыла глаза, растворяясь в солнечном свете. Спустя какое-то время поднялась с лавки, отряхнула джинсы от краски. Выходя, на секунду задержалась под аркой, но уже не ждала волшебной капли на кончик носа. Просто... чуть сбавила шаг.

Флейта и скрипка мурлыкали в наушниках.

Вверх по улице Героев-Каменщиков — крутой склон, ещё немного, и понадобилась бы лестница; по одну сторону улицы — старые дома, узкие окна, затейливые узоры лепнины; по другую — кварталы середины века, строгие, серые, с натянутыми на балконах верёвками. Белая простынь хлопает на ветру. Детский смех пробивается сквозь наушники, отдаётся мурашками в спине.

Светофор переключился на зелёный, Ивка перешла улицу. Асфальт сменился горбатой брусчаткой, впереди — широкий, прямой бульвар, с растрёпанными клумбами посередине. Высокие липы медленно роняли листья на мостовую.

Ивка подошла к первой клумбе.

На Радима VI людей всегда много — чужие взгляды скользили по Ивке, как по части пейзажа, отдавались тяжёлым эхом где-то в затылке. Ивка подошла к клумбе, до рези в глазах вгляделась в яркие пятна цветов.

Смотри — гортензии, пушистые метёлки лисьего хвоста, жёлтый золотарник... красиво же, да?.. Смотри, не отвлекайся!..

...знакомое ощущение — будто в прохладный осенний воздух плеснули что-то тёплое, бархатное. Ивка подняла голов, улыбнулась. Вит!

— Привет!

...ты пахнешь бумагой — твоими бесконечными нотами, заданиями для учеников, набросками для «Акцента»; чуть влажной шерстью от пальто и шарфа; немного — имбирём в сахаре, жгуче-сладким, осенним, чтобы не простудиться... а ещё — радостью от встречи, чистой, искренней; и немного — усталостью, связки дрожат в горле, в них ещё бьются упражнения и распевки...

Вит обнял её, словно укрыл, спрятал в пальто. Ивка улыбнулась, пряча лицо.

— Как ты? — спросил. — Как тебе... вчера?

...снова перед глазами — вспышки, искры, в кончиках пальцев — иглы, пузырьки; эхо чужого восторга в ушах, золотые струны из зала в душу и обратно...

Ивка подавила нервную дрожь. Улыбнулась, глядя Виту прямо в глаза.

— Замечательно!..

...скажи я тебе правду — поверишь?.. сама себе ведь не верю...

— Тогда, может, что-нибудь ещё разберём? На два голоса или целиком для тебя?..

Вит взял её за руку. Медленно перебрал пальцы, переплёл со своими. Тепло его ладони обжигало.

— Знаешь, — выдавила Ивка, — может, пока оставим как есть? Я бы привыкла немного...

Укол сомнения под рёбрами; короткий, быстрый, настороженный взгляд. Недоверие тенью скользнуло по лицу: на долю секунды сдвинулись брови, в серых глазах вспыхнули и погасли тёмные искры...

Ты знаешь, что я тебе вру, да?..

Конечно, знаешь.

Прости.

— Ну... как хочешь, Ив. Пойдём, прогуляемся. Может, до Дзенека пешком?

— Ну нет, — покачала она головой. — Тогда точно опоздаем, и Март нас заязвит насмерть.

Он чуть потянул её вперёд — пойдём, не отставай!.. Вон, смотри, кот спит в витрине! А вон там, гляди, круглое окно под самой крышей, наверное, мансарда... Хотела бы я жить под крышей, а ты? А я жил, так себе история!.. Когда только в Римевец переехал, снимал угол...

...можно немного расслабиться, дышать — чужие взгляды скользят по ним с Витом, как по части пейзажа, равнодушно или с лёгкой полуулыбкой; тепло Вита рядом — как бархатный плащ, наброшенный на плечи, окутывает, защищает, и тает, наконец-то тает игла недоверия, коловшая где-то под сердцем... Хочешь, посидим где-нибудь? Хочу, конечно!..

Веранда кафе, ещё не закрытая на зиму. Чашка — облако взбитых сливок, запах корицы; рядом — ломоть яблочного пирога, кисло-сладкая начинка, тесто крошится под вилкой. В белом фарфоре отражается закат — рыжие, жёлтые, красные полосы.

— Пора, наверное, — вздохнула Ивка, расправившись с пирогом. — Пока доедем...

Даже трамвай показался худо-бедно... переносимым: Ивка прижалась к Виту, заткнула одно ухо наушником. Второй протянула ему. Так и ехали — в одном ухе мелодичный напев, во втором, контрапунктом, биение Витова сердца, — почти до конечной.

В переулках у порта вечерами почти никого. Слышно, как шумит река, бьётся в обрывистый берег. Ивка вдохнула холодный, сырой воздух, потянула Вита за руку — пойдём скорее, нас уже, наверное, ждут.

Парковка перед бывшим портовым пакгаузом забита, как всегда: Дзенек уже несколько лет чинил здесь машины. Сначала для друзей и знакомых, потом как-то незаметно оброс клиентурой.

На первом этаже развернулась ремзона, а наверху Дзенек обустроил своё жильё... ну и что-то вроде базы для «Акцента».

Вит приоткрыл воротину перед Ивкой; она скользнула внутрь, вдохнула привычный запах — резкий, химический, но приятный. Нагнувшись, прошла под машиной на подъёмнике, свернула за угол и поднялась по лестнице на чердак. Лёгкие шаги Вита слышались следом.

— А, явились наконец, — хмыкнул из угла Март.

...что-то жгучее, едкое, перцем прыгнуло на язык.

— Договаривались же к восьми. Мы и пришли к восьми, нет?

За спиной — как порыв ледяного ветра, Ивку продрало мурашками.

Она отошла чуть в сторону. Скользнула в угол, забралась на диван, сбросив ботинки. Подобрала под себя ноги, сжалась в комок.

— Ты чего, Рыж?

Едкая щёлочь недовольства схлынула, оставляя под собой чистое, искреннее беспокойство.

— Подмёрзла, пока от трамвая шли, — откликнулась Ивка. — Вы тут как? А где Андраш? Концерт же завтра...

— Я звал, — пожал Март плечами. — Но он сказал, что лучше завтра всё прогонит. Тем более что сет-лист мы всё равно особо не меняли...

Дзенек вынырнул из кухонного угла. Улыбнулся:

— Ива! Вит!..

...тепло. Просто тепло — простая радость от встречи. Ивка даже прикрыла глаза от удовольствия.

— ...а что бы ты предложил? У нас из нового особо и нет ничего...

Воздух словно зазвенел, как перед ударом.

— Почему бы это?..

Голос Вита звучал подчёркнуто ровно, скучно — но под скукой дрожала скрытая злость. И... страх?.. Ивка задержала дыхание. Смотрела то на одного, то на другого. Март развалился в любимом кресле, гитара лежала на коленях, отзывалась тихим, едва слышным звоном, когда он проводил пальцами по струнам. Вит прошёл к Ивкиному дивану, сел рядом. Приобнял её — но Ивка невольно сжалась под его напряжённой рукой.

Мартон снова взялся за гитару, провёл пальцами по струнам. Туго натянутая сталь отозвалась тихим звоном, плавно перетёкшим в мелодию: динь-дон, звенели струны флажолетами — как колокол на часовой башне Кёльце, маленького, их с Мартом родного Кёльце...

Ивка обхватила колени руками, положила на них подбородок.

— Даже не знаю, почему, — хмыкнул Март. Гитара откликнулась четырьмя нотами вокзальных уведомлений. — Я тебе недели две как пару новых идей скидывал... ты глянул?

Вит провёл рукой по Ивкиным волосам, медленно перебрал пряди — как будто нужный аккорд подбирал.

— Занят был. Учеников набирал. С Ивой её дебют репетировали. Могли бы... быстрее справиться, если бы на всех репетициях полным составом были. Ты так не думаешь?

— Учеников, значит... Да, было бы неплохо. Студию оплачивать недешёвое удовольствие. Хорошо, что хоть мы с Дзенеком...

Вит выпрямился. Жгучей обидой словно плеснул во все стороны.

— Дзенек вчера приехал вовремя. Ты бы тоже мог. Такси бы поймал... или твоих гонораров в «Ритмах» не хватило?

Мартон вскочил на ноги.

Гитара приземлилась на кресло, жалобно простонала несколько тихих нот; Март даже не глянул, что там с его любимицей — стоял, замерев, только кулаки медленно-медленно сжимались...

...ритм.

Ивке сначала показалось, что это кровь стучит у неё в ушах. Только вот вряд ли кровь может выбивать ровный вальс в три четверти — и тут же дробить его на восьмые триоли, срываться на мгновение и снова возвращаться к основному биту.

«Три четверти ночи» — этот ритм она узнала бы из сотен похожих.

Март громко выдохнул, разжимая кулак.

Вит обернулся.

Дзенек сидел за установкой и пальцами настукивал знакомый ритм. Барабаны отзывались негромко, но достаточно, чтобы обратить на себя внимание.

— Себя бы так послушали, — бросил Дзенек. — Смотреть тошно... Такой концерт вчера отыграли, а сейчас...

Он поднялся из-за установки. Подошёл к окну в крыше, с усилием приподнял стекло. В комнату ворвался холодный воздух. Ивка жадно задышала — будто разучилась на время, а сейчас вспомнила, как это.

За спиной засмеялась гитара, по комнате рассыпались сухие, звонкие аккорды.

— Вспомнили бы лучше, зачем мы собрались. Не сейчас, в смысле... а зачем вообще это всё, — проворчал барабанщик. — Как «Три четверти» писали... как перед первым концертом тряслись...

Гитара продолжала звучать.

Ивка про себя, беззвучно пропела — три четверти ночи ещё впереди...

...горечь. Едкая горечь опалила губы, осталась на языке, повисла в воздухе.

— Скучаю я по тому «Акценту», — вздохнул Дзенек. — Куда что делось. Нам завтра на сцену выходить. К людям. Которые пришли слушать «Акцент», а не двух трусов, которые ни поговорить нормально... ни бросить это всё...

Он махнул рукой.

— Хотите собачиться? Вперёд. Я-то не пропаду, у меня вон, двое на подъёмниках висят и ещё пяток на улице стоят, ждут.

В комнате стало тихо. Так тихо, что слышно было, как там, внизу, что-то звякнуло.

Крысы, наверное.

Крысы любят провода, думала Ивка. Или не крысы?.. Дзенек жаловался, помню...

В голове теснились мысли — глупые, обрывочные, бессвязные, о чём угодно, только бы не о...

— Я-то не пропаду, — повторил Дзенек. — Но мне будет не хватать... вас. Нас. Какими мы все были.

И добавил, как последний гвоздь забил.

— Только по тем, какими мы стали, я скучать не буду. А что дальше... вам решать.

Смерил взглядом Вита, потом Мартона. Протопал к кухонному углу, чем-то там зазвенел.

...искры — но не те, радостные. Другие. Неслышный гул висел в комнате — Ивке казалось, что она стоит под высоковольтной линией. Болтаются, оборвавшись, два провода — тронь, и сгоришь.

— Завтра.... — Голос не слушался; Вит кашлянул, прочищая горло, — завтра сыграем этот клятый концерт. И ещё один. Пока...

— Пока не порвём этот город в тряпки, — эхом откликнулся Мартон.

Дурацкая фраза, так часто звучавшая на репетициях три года назад, сейчас показалась глупой, смешной... наивной...

— В тряпки, — кивнул Вит.

Протянул Мартону руку. И только когда гитарист пожал её в ответ — медленно, словно сомневаясь, — Ивке показалось, что пружина в груди... не лопнула, нет.

Но хотя бы немного разжалась.

...шаги.

Скрипнул диван, промялся под тяжёлым телом.

Тепло. Просто тепло — и усталость, ватная, глухая.

— Ты... Ив, ты не сердись на них, — тихо вздохнул Дзенек. — Им тоже сейчас нелегко. Один на части между нами и «Ритмами» рвётся, второй боится, что посыплется всё...

— Знаю, Дзен, — так же тихо откликнулась Ивка.

Посмотрела на Вита, на Марта, тихо говоривших о чём-то — жаль, не услышать, о чём.

— Но так... так всё точно рассыплется.

Пятница, 10 лиственя 200... г. 23:43

окрестности Римевца,

Старое Северское шоссе

По этой трассе мало кто ездит. Построили новую, объездную — здесь теперь пусто. Темно. Свободно.

Мамонт остановился у обочины, стащил с головы шлем. Холодный ветер резанул по шее. Бородач поднял воротник куртки, зябко передёрнул плечами. Закурил: горячий дым толкнулся в лёгкие, обжёг горло непривычно кислым привкусом. Мамонт закашлялся; внутри, под рёбрами, снова завозился колючий огонёк. Будто устраивался поудобнее.

Почти сразу заныло пустое брюхо.

Наесться как раньше не получалось.

Чужие злость и зависть, страх и ярость так же висели над дорогами, но не задерживались внутри. Будто проваливались в какую-то дыру.

Голодно.

Голодно и... страшно.

...сигарета кончилась за четыре вдоха. Мамонт заозирался по сторонам. Поискал глазами что-то, сам не зная что. Не нашёл.

Кинул бычок под ноги, затоптал его, надел шлем. Завёл мотоцикл и тронулся с обочины. Выскочил на Объездную, вгрызся в автомобильный поток, выхватывал из него чужие чувства. Вот сейчас, ещё немного, и всё наладится...

но мотоцикл тупил и не ехал, а дырка под рёбрами никак не хотела исчезать.

Что за...

...тлел в груди упрямый уголёк, никак не хотел тухнуть. Колючий свет бился в такт работе движка.

Только потом дошло — раньше не думал, куда выкинуть бычок.

Никогда раньше не думал.

Мамонт сбавил ход, выглядывая незаметную ночью своротку. Ушёл с Объездной, привычно обрулил вечную лужу и заскакал по ямам на раздолбанной грунтовке. Через пару сотен метров из леса оскалились пятнистые ворота: стальные ржавые створки, одна воротина повисла на нижней петле, покачиваясь на ветру. Мамонт кое-как протиснулся в щель, увернувшись от норовившей поддать под хвост железки, и выкатился на площадку перед небольшим домиком-сторожкой.

За первым домиком — ещё несколько. Заборы, кусты какие-то. Из окон ветки торчат. Этот, первый дом ещё держится. Окна забиты, дверь не открыть; крыльцо скрипит, но держит.

Мамонт бросил мот перед входом. Рухнул на ступени. Кое-как опёрся спиной на верхнюю ступеньку.