Семь процентов надежды

На крыльце архива они оказались одновременно. Тодин — высокий, выше даже Эвра, худой, похожий на палочника — высунулся из дверей, махнул рукой: давай, заходи. Молча, почти бесшумно пошёл впереди. Тишину нарушали только гулкие шаги Эвра, эхом отдававшиеся в пустых коридорах.

В комнатёнке Тодина одну из стен почти целиком закрывали экраны — выключенные, но Эвру всё равно показалось, что через чёрные мониторы за ним кто-то пристально смотрит. Стол с ноутбуком перед стеной экранов казался маленьким и каким-то незначительным, что ли.

Тодин подошёл к компьютеру, шевельнул мышкой, оживляя экран.

— А теперь говори, чего хотел.

— Площадь Осенних Закатов. Позавчера, около девяти вечера. Есть записи с дорожных камер?

— Есть, — кивнул архивариус. — Тебе просто посмотреть?

— Если что-то интересное, копию я бы унёс, — Эвр протянул карту памяти.

Тодин вставил карту в компьютер, широким жестом пригласил Эвра за стол. Перегнулся через плечо, набрал в поиске длинный номер. На экран вывалился список; Тодин выбрал один из файлов, сверил временные метки и запустил проигрыватель.

— Развлекайся. Если ничего не найдёшь, смотри дальше по списку.

На четвёртой, что ли, записи Эвр их заметил. Трое мотоциклистов. Запарковались прямо на тротуаре, наплевав на все правила. Переговаривались о чём-то; один стянул с головы шлем, окутался знакомой чернющей бородой. О-па. Привет, бородач с Ткацкой.

Поток пешеходов огибал их стороной по широкой дуге — гораздо шире, чем просто досадную помеху.

Похоже, наши ребятки. От простых мотосеков народ так не шарахается...

...а потом началось странное.

Мотоциклисты замерли на несколько секунд: люди и машины на площади по-прежнему шли, ехали, двигались, и из-за этого три абсолютно неподвижные фигуры на экране приковывали к себе взгляд. А ещё через секунду изображение будто пошло мелкой рябью. Помехи?..

— У тебя тут, похоже, камера накры... — начал было Эвр, но осёкся на полуслове.

Рябь словно обволокла одного из мотоциклистов тёмным коконом, потом разом опала, а на её месте оказалась пустота. Будто внутри никого и не было.

Оставшиеся двое рванули в разные стороны. Эвр бы тоже рванул, пожалуй.

По спине пробежал какой-то неприятный холодок.

— Вот это, — протянул Эвр, — я, пожалуй, заберу. И... слушай, у меня есть списочек, мне бы по нему камеры посмотреть. Я зайду в понедельник к своему главному, бумага будет. Дашь доступ?

— С бумажкой хоть всё забирай. А чтобы тебе повеселее её выбивать было...

Тодин нагнулся над клавиатурой, снова быстро вбил в поисковую строку длинный ряд цифр.

— Думаю, вот это ты тоже захочешь унести.

Он запустил видеозапись и отступил на шаг. Эвр впился глазами в монитор.

Изображение с регистратора шло чудовищным «зерном», но уловить суть всё же получалось. Вот замигала «люстра» — видимо, экипаж принял вызов и помчался за нарушителем. Вот впереди мелькает огонёк стоп-сигнала, и, присмотревшись, Эвр различил силуэт мотоциклиста. Погоня по узким переулкам — а водитель у патрульных хорош! А потом силуэт будто прыгнул назад, камеру тряхнуло, мотоциклист вылетел из седла и покатился по асфальту.

— Тодин, а вашим красавцам разве можно вот так таранить?

— Если не останавливается, то можно, — откликнулся архивариус. — Ты дальше, дальше смотри.

Нарушитель рухнул на землю, полежал с полминуты, а потом начал медленно подниматься — рваными, дёргаными движениями.

Как кукла. Кукла на нитках.

Сверкнули вспышки выстрелов, и Эвр увидел чёрное пятно где-то у плеча нарушителя. Чёрное пятно на чёрной куртке. А потом то ли из этого пятна, то ли откуда-то ещё — не поймёшь, хоть все глаза прогляди — посыпался пепел. Пепел и пыль.

Серый вихрь взметнулся вверх, опал — но внутри никого не оказалось.

Чистый асфальт.

Если присмотреться, то можно различить отблески металла на дороге.

Пули, наверное.

— Дальше там нет ничего — стоят, едут обратно, сдают машину... рутина. — Тодин поставил ролик на паузу. — Ну что, это тоже заберёшь?

Эвр медленно кивнул. Похоже, выброс позитива смещается с первого места в списке дел. Куда важнее разобраться, что это за исчезающие... люди? Не люди?..

Голову был готов дать на отсечение — эта херня на записи и херня с датчиками связаны.

— Кто тебе принёс эту красоту, не помнишь, случаем?

— Обижаешь!.. — хохотнул Тодин. — Лейтенант Карчи Рокуш и капитан Мирен Тархов. Запись от тринадцатого яблонца этого года, свежак, можно сказать. Тархов мне карту принёс и попросил куда-нибудь... положить подальше. Очень убедительно попросил.

Эвр усмехнулся:

— Просьбу, поди, чем-нибудь из «Этюда» подкрепил?

— Бери выше! — ухмыльнулся Тодин. — На целый торт от «Двух сестёр» расщедрился! Ну после такого пусть, говорю, полежит. Старался человек, подкупал коллегу, грех не согласиться.

— Месяц назад, значит, просил, — потёр Эвр подбородок. — А почему сейчас она лежит так... близко?

Архивариус сел на стол рядом с Эвром.

— Тархов часто ко мне ходит. Смотрит эту запись, гоняет её туда-сюда, как ищет что-то. По часу, бывает, сидит.

Эвр молча протянул руку. Дождался, пока в ладони не окажется карта памяти. Помедлил секунду, спросил:

— А что за капитан Тархов?

— Тебе зачем?

— Поговорить, старина, — вздохнул Эвр. — Просто поговорить.

Тодин внимательно глянул на Эвра. Покачал головой, хмыкнул что-то и нагнулся к компьютеру. Очередью прострекотали клавиши, и через полминуты на Эвра уже смотрели две фотографии — молодой кудрявый парень и мрачный дядька средних лет.

— А, я его на набережной видел. Он на спортивном «Таби» гоняет, лет десять уже моту, редкая штука. Так что, он в Патруле служит? Никогда бы не подумал... Спасибо, Тодин. Буду должен. От «Сестёр» подарок не обещаю, но что-нибудь придумаю.

— Дорогу найдёшь? — хмыкнул архивариус. — Или проводить?

— Как-нибудь справлюсь.

...и действительно, справился. Забрёл, конечно, не туда — но нет худа без добра: нашёл внезапную курилку, занял потёртое кресло в углу, вытянул ноги, выбил из пачки сигарету. Выдохнул дым в потолок.

Значит, капитан Мирен Тархов то и дело пересматривает свою же запись, на которой происходит... вот это вот. Чем бы оно ни было. Вряд ли он просто нервы себе пощекотать хочет.

Интересно, что сам капитан об этом думает. И не видел ли он что-нибудь ещё... необычное.

...а ведь ещё где-то шарашится девчонка Вранеш. И бородатый.

Эвр откинулся на спинку кресла, запрокинул голову. Повертел в пальцах зажигалку, щёлкнул крышкой пару раз, вдохнул запах бензина.

Три точки контакта. Бородач, Вранеш и Тархов.

Искать бородача? А как? Все камеры смотреть — чокнешься, а кроме бороды, Эвр ничего о нём не знает. Других «негативных» искать смысла нет — кто его знает, как они выглядят. Слезет с мотака — и ищи его в толпе. Тархов... куда он денется; если не через службу, так через двухколёсных Эвр его достанет.

А вот девчонка...

Девчонка Эвра беспокоила больше всего. Мало того, что, похоже, она ключ к выбросу позитива... за ней ещё ходит бородатая угроза.

Значит, решено. Ближе к вечеру — к «Зажигалке».

...не опоздать бы, вот что — продрала нутро холодная, пугающая мысль.

Суббота, 11 лиственя 200... г., 10:52

Римевец, ул. Золотого Камня, 3,

репетиционная база «Эспрессо»

В репетиционном зале никого не было, Март пришёл первым.

Подключил гитару, проверил строй, подтянул ослабшую третью струну. Взял аккорд, другой — да, теперь правильно.

Как надо.

Из гитарного чехла достал распечатки с записями «Кофе со льдом». Положил рядом, на всякий случай. Заиграл — медленно, пытаясь понять. Проклятая сбойка ритма не поддавалась, выскальзывала из-под пальцев.

За спиной щёлкнул дверной замок. Мартон повернул голову.

Горан, первая гитара «Ритмов».

— Привет, — кивнул Мартон. — Хотел у тебя спросить... Смотри, вот в этом месте — почему именно так?

Он взял аккорд, потом второй.

— Это, — протянул, — я понимаю. А вот потом...

Горан расчехлил свою гитару. Встал рядом, сыграл весь пассаж — быстро, легко. Мартон смотрел, как его пальцы бегают по грифу. Махнул рукой, останавливая:

— Вот здесь всё время хочется по-другому. Немного, но...

Чёрные глаза Горана зажглись интересом, он чуть склонил голову, готовясь слушать.

— Покажи? Сам сомневался.

Март показал. Добавил один такт, один резкий, отчаянный аккорд — и совершенный, отточенный пассаж словно взорвался незнакомой, непривычной энергией.

Ещё раз. И ещё.

Горан потянулся к гитаре, кивнул — продолжай, не останавливайся, — и, сначала беззвучно прикоснувшись к струнам, раз, наверное, на четвёртый подхватил изменённую мелодию, отозвавшись в новом месте несколькими нотами — контрастными, холодными, но удивительно точными.

Словно первые капли дождя упали на раскалённую почву.

— Хорошо, — кивнул Горан. — Обсудим с Йоргой.

...одиннадцать ровно. Как по сигналу, помещение заполнилось людьми — Эрне и Вилем, ритм-секция, одновременно ввалились в дверь, кивнули Марту, пожали руку Горану — отточенный до доли секунды ритуал. На полминуты позже явился Йорга с телефоном у уха, что-то напряжённо, тихо доказывал невидимому собеседнику.

— Шеф работает, тихо всем, — хмыкнул Эрне.

Йорга отнял телефон от уха, резко захлопнул. Обвёл группу взглядом:

— Ну что, начали? Давайте с «Рейса».

— Погоди. Йорга, послушай-ка...

Горан перехватил гитару поудобнее, кивнул Марту.

Снова те же самые аккорды — один, второй, третий. Чужие, совсем чужие — непривычные, мозголомные, как уравнение с выпускного экзамена в школе; и наконец вот оно, своё, родное. Горан подхватил, две гитары перебросились несколькими нотами — как пламя и дождь, как... как...

Йорга слушал, склонив голову набок. Внимательно смотрел то на одного, то на второго.

— Непривычно, — наконец отозвался. — Но... неплохо. Эрне, Вилем, что скажете?

Басист с барабанщиком переглянулись, кивнули. Вилем из-за установки показал палец вверх.

— Горан, задержишься? Посмотрим, как можно докрутить. Спасибо, Кошут. Хорошая идея. Ну что, начали?

...раз. Другой. Третий. «Давайте заново, с тридцать второго». «Эрне, опять сбиваешься». «Кошут, ровнее». Ещё раз. Заново. Кошут, ровнее. Твоя задача здесь — ритм, не забывай. Давайте, ещё раз. С начала. Эрне, не спи.

...третья струна опять поплыла. Март снял гитару с плеча, достал тюнер. Подкрутил колок, пока диссонансное биение в проверочном аккорде не утихло.

— Сноси уже её к кому-нибудь, — бросил Йорга. — Дать контакты мастера потолковее?..

...внутри что-то поплыло. Лопнуло с громким хлопком, щёлкнуло по пальцам — как оборвавшаяся струна. Та самая, третья.

— Вечером поправлю, — стиснул зубы Март.

Йорга кивнул — будто галочку в списке ставил.

— ...давайте, ещё раз — бридж, потом собираем всё вместе. Вилем, пора.

...пальцы играли сами. Март смотрел на гриф гитары, как на чужие руки. И... то и дело, поворачивая голову, чтобы взглянуть на гитарный гриф, ждал, что на самом краю взгляда увидит знакомый силуэт: острый ворот рубашки, убранные в гладкий хвост волосы и порывистые движения.

Так и не дождался.

— Всё, хорош! — наконец объявил Йорга. — Отлично отработали, парни.

...гитара скользнула в чехол, будто ждала этого движения.

Мартон вышел на улицу. Дверь студии хлопнула за спиной. «Ритмы» ещё галдели там, за спиной; Март обычно оставался на полчаса, но не сегодня. Через... да, через три часа в «Зажигалке» играет «Акцент», надо бежать на саундчек. Ехать тут с полчаса; если повезёт, то можно в двадцать пять минут уложиться, особенно если поймать нужный трамвай... Март глянул вдоль рельс.

Красный вагон выруливал из-за поворота; Март перехватил гитару и припустил к остановке. Запрыгнул на подножку, когда трамвай уже почти отъезжал от остановки, шлёпнул проездным по считывателю. Опустился на сиденье, прикрыл глаза, перебирая в памяти список песен на сегодняшний концерт.

Трамвай катился по Римевцу, звенел на остановках и перекрёстках; а у Мартона в голове то и дело всплывало проклятое «ровнее, Кошут» и «да сноси ты её уже к кому-нибудь».

Но... деньги. Через неделю «Ритмы» играют в «Мануфактуре». «Мануфактура» — это большой гонорар, можно будет откинуть ещё немного на запись альбома...

...если, конечно, к тому моменту ещё будет что записывать.

Март стиснул лямки чехла.

Да нет, будет, конечно. Столько времени уже вместе, через столько всякого прошли. И альбом запишем, и с Ивкой выступать начнём, и зарабатывать. И можно будет уйти из «Ритмов»...

За окном проплывали знакомые картинки — строгие линии колонн Академии изящных искусств, ало-золотой парк; голубые стёкла кристаллов бизнес-квартала; частокол узких окон старого квартала...

Перекрёсток. Изящные шпили Римевецкого историко-архивного института царапают серое небо. Трамвай зазвенел, останавливаясь; Март подхватил гитару, спрыгнул на мостовую и заторопился к «Зажигалке».

Даже не опоздал. Ну, почти. Ну, минут на двадцать. Вит покосился, но не сказал ни слова; Дзенек с Андрашем настраивались и даже не заметили, что Март пришёл.

Ивки только не было. Ни во время чека, ни после, ни когда уже пора было выходить на сцену. Март написал ей раз, другой, но ответа так и не дождался. Вит, кажется, выходил звонить на задний двор, но вернулся ещё более хмурый, чем обычно.

Выходя на сцену, Март оглянулся. Ивки всё ещё не было.

А потом в глаза ударил свет софитов, Март вышел на сцену, взял первый аккорд и растворился в музыке, свете, аплодисментах; играл, гитара смеялась и плакала, и третья струна не плыла, и всё было хорошо, всё наконец-то было хорошо...

...до самого перерыва всё было хорошо.

Почти. На «Трёх четвертях» Витка запнулся, опоздал, пришлось подхватить, замаскировать заминку, но ничего, вытянули. Народ под сценой даже не понял ничего.

Когда Вит наконец поднял руки: «Зажигалка», вы прекрасны, но дайте нам пять минут!.. — Март отступил за кулисы. Сграбастал бутылку воды, успел ещё подумать — о, Рыж всё-таки пришла, только она ставит тут воду, знает, что он...

Заметил краем глаза знакомую фигурку в полумраке, улыбнулся:

— Рыж?.. Что скажешь? Ну? Ты предлагала что-нибудь из старого вытащить, народу вроде зашло...

Она сползла по стенке на пол. Март бросил воду, кинулся к ней, чуть встряхнул:

— Ива! Ты меня слышишь? Ты в порядке?!..

И услышал не голос даже, а какой-то сдавленный хрип:

— Не... не могу! Отпусти!..

Вит возник рядом, чуть не отшвырнул Мартона:

— Да отпусти ты её, дай подышать! Ив, воды?.. Ива!..

Ивка медленно поднялась, дёрнула плечом, сбрасывая руку Мартона. Глянула на него, на Вита, шарахнулась прочь, почти вывалилась из служебного входа. Оглянулась и не то пошла, не то побежала куда-то в темноту.

— Что это... что с ней?

— Не знаю, — тихо ответил Вит. — У нас второе отделение, Март. Пора.

Суббота, 11 лиственя 200... г., 18:42

Римевец, Глухая площадь, 16,

бывшая дворницкая

Заходящее солнце брызнуло красным на монитор, искажая цвета. Ивка моргнула, перевела взгляд на окно...

Ах ты ж!.. Уже почти семь —в «Зажигалке» уже чек прошёл, скоро концерт начнётся, а она всё ещё дома!

Ивка накинула первую попавшуюся кофту и рванула на улицу. Перебежала площадь, отчаянным рывком нагнала отходящий от остановки трамвай.

«Ив, мы на месте, всё в порядке, ты где?»

Трамвая, покачиваясь, бежал по рельсам, замирал на остановках и снова набирал ход. Ивка стояла в углу, сжимая в кармане телефон. Вот упало ещё одно сообщение: «Ты где?».

Она подняла голову от экранчика, глянула в окно. Узнав окрестности нужной остановки, начала проталкиваться к выходу. То ли чей-то локоть впился под дых, то ли ударило чьей-то тоскливой усталостью — Ивка не поняла, еле успев выскочить в закрывающиеся двери.

Сколько там времени?.. К восьми уже? Опоздала!.. Совсем опоздала!..

Перебежала через дорогу, влетела в клуб с чёрного хода, наскоро заглянула в гримёрку — всё ли в порядке? Вода стоит, на сцене тоже должна быть, Мартову бутылку только у выхода надо поставить; с инструментами, судя по звуку, тоже всё нормально...

Даже если и опоздала, то хотя бы никого не подвела.

...волнами накатывала чужая искрящаяся радость; Ивка невольно потянулась туда, поближе к залу. Пульс публики бился в такт ритму песни, Ивкино сердце подхватило ритм, с каждым ударом посылая вниз по позвоночнику колючую тёплую волну — даже волоски на руках вставали дыбом.

Ивка осторожно пробралась к самой сцене, встала так, чтобы видеть музыкантов.

Дзенек среди своей установки казался каким-то древним многоруким божеством — восхищение зала прокатилось по клубу приливной волной, обрушилось на сцену; Дзенек откликнулся короткой, резкой дробью.

Андраш в тени, держит ритм, подставляет мелодии плечо; гитара Мартона плачет коротким проигрышем — и Мартон делает шаг назад, присоединяется к ритм-секции, оставляет простор для голоса Витольда; мягкий, обволакивающий баритон стелется в зал, пробирается к сердцу каждого из тех, кто собрался под сценой — и сразу, без остановки, смолкают громкие, резкие барабаны, и к голосу Вита присоединяется Март. В зале вспыхивают огни зажигалок, и Ивку до макушки, до кончиков пальцев охватывает приятное, чуть горькое тепло.

— Дожимайте, — прошептала Ивка, — ну же!

Группа затихла на мгновение и почти сразу, без передышки, зазвучал новый аккорд.

Ивка так давно не слышала эту песню, что не сразу узнала её.

Звонкие, смеющиеся ноты падали в притихший зал, гулкий стрёкот бас-гитары и чёткий, гипнотический барабанный ритм словно гипнотизировали; вот-вот должен вступить Вит...

...Вит опоздал на такт.

Что-то изменилось — не в музыке, а в вихре эмоций на сцене. Единый порыв словно распался на три части, дистанция между ними билась в Ивкиных висках болезненным диссонансом. Когда в мелодию наконец вплёлся голос, пульсация не утихла, но хотя бы отступила.

Ивка подалась вперёд, впилась взглядом в лица «Акцента».

Из зала этого было не заметить, но... Быстрый взгляд Дзенека из-за барабанной установки: на Вита, на Марта... снова на Вита... Вит и Март, стоящие чуть дальше друг от друга, чем обычно — на полметра, не больше, но всё же...

И «Три четверти ночи». Они не играли её уже... года два? Три?

Почему сейчас?

«Три четверти ночи» отзвучали, плавно, без пауз переходя в «Асфальтовое эхо» — им «Акцент» всегда завершали первую половину концерта. Меланхоличная баллада лилась со сцены, успокаивала бушующие чувства, позволяла выдохнуть наконец — и Ивка вновь приникла к щели в занавесе.

Диссонанс, неслышно дрожавший за музыкой, казалось, растворился в знакомой мелодии — или хотя бы стих до едва уловимого пульса.

Мелодия взвинтила темп, и сначала тихо, а потом всё громче и громче, даже заглушая голос Вита, запел нестройный хор в зале...

Ивку тряхнуло. По позвоночнику вверх прокрался противный липкий озноб. Ивка ещё раз оглянулась на сцену и осторожно начала пробираться к гримёрке. Спрятаться, отгородиться от моря эмоций хотя бы фанерной дверью и тонкими стенами!

Воздух кончался, остался только где-то под потолком. Ивка жадно вдохнула, и...

...то ли накопившаяся усталость, то ли невозможный, запредельный накал эмоций, то ли все вместе — но Ивку словно прошило током, перед глазами вспыхнули огни фейерверков — и кругом словно выключили свет.

И звук.

И вообще всё.

Ивка осела на пол, закашлялась. Зрение понемногу возвращалось, но звуки и чувства доносились как сквозь толщу воды: еле-еле был слышен гул оваций; восторг и радость, плещущиеся в зале, Ивка ощущала совсем слабо и как-то... глухо. Девушка опёрлась на стену, поднялась — почти что вскарабкалась по ней, прислонилась спиной. Ноги вроде держат...

— Ив?.. Что скажешь? Ну? Ты предлагала что-нибудь из старого вытащить, народу вроде зашло... Ива?!

Мартон.

Кажется, зал требовал музыкантов на бис, но Мартон всё тянул, тряс её, добивался хоть какого-то ответа...

— Ива! Ты меня слышишь? Ты в порядке?!..

— Не... не могу! Отпусти!..

Рука на плече жжётся даже сквозь плотную ткань толстовки, ещё немного — и на плече навсегда отпечатается раскалённая пятерня; кончики пальцев ещё помнят жёсткие струны, впечатывают эту память Ивке точно под ключицу... Больно! Каждое движение звучит знакомыми аккордами, каждый выдох там, в зале, отдаётся ознобом и дрожью в теле...

— Да отпусти ты её, дай подышать! Ив, воды?.. Ива!..

...знакомый голос дрожит от волнения, от страха — нет, отойди, не нужно... ничего не нужно, тишины дайте! Тишины!..

Сбросив с плеча руку Мартона, рванулась — на воздух, на волю, прочь. Стены давят, зал бесится за спиной, ждёт — Ивка встряхнулась, пытаясь сбросить чужие чувства, навалилась всем телом на дверь служебного входа, почти выпала на улицу. Пошатываясь, сделала несколько шагов, втянула в лёгкие холодный воздух...

Оглянулась напоследок. В дверях, в пятне света — два силуэта, чёткие, чёрные в световом пятне... И страх — один на двоих.

Кажется, кое-как доползла до трамвая. Или вовсе шла пешком до дома. Наверное, всё же пешком — вон, джинсы по низу мокрые. Фонари. Мокрые камни брусчатки. Усталое, брезгливое равнодушие встречного прохожего — напились и ходят тут, шлёндры малолетние. Холод от стены под пальцами — держалась, чтобы не упасть.

...спиной чувствовала чей-то пристальный взгляд. Озиралась, искала — не нашла. Но не то чёрное, страшное, а просто взгляд. Внимание — сосредоточенное, живое... просто внимание. Не угроза, не шум — просто чей-то взгляд.

...кажется, на него можно было даже... опереться?

Может, только благодаря нему и дошла.

Кое-как открыла дверь, тщательно заперлась и как была, в джинсах, в кофте, заползла под одеяло.

Под одеялом было темно. Темнота Ивке очень нравилась. Ещё под одеялом было тихо. Тишина нравилась девушке ещё больше. Воздуха под одеялом не хватало, но Ивка терпела. Они того стоили, обе — и темнота, и тишина. Не нужно выглядывать наружу. Гораздо лучше просто лежать, смотреть в темноту, слушать собственное дыхание, шорох ткани, стук в дверь...

В дверь.

Кто-то стучит.

Надо открыть. Надо...

Ивка откинула одеяло и замерла, прислушиваясь, принюхиваясь... причуиваясь.

...беспокойный, нервный пульс, искры чужой радости почти погасли, осталась только усталость. А ещё — тревога, ядовитая, холодная, сжимающая сердце стальными тисками.

Ивка вздохнула и открыла дверь.

— Наконец-то мы...

— ...Прости, что не...

— ...тебя нашли!..

— Ты так... убежала...

— ...раньше никак...

Громко, невыносимо громко.

— Тихо вы оба, — пробасил Дзенек. — Ив, ты как? Может, тебе... ну, остаться с тобой, может?

— Н-нормально, — выдохнула она. — Не нужно... я устала. Очень устала. Пройдёт.

Вит подался вперёд. Взял её за руку. Длинные, сильные пальцы были холоднее льда.

— Хочешь, я останусь?..

Нет. Только не сейчас. И... только не ты, пожалуйста, рядом с тобой все ещё невозможно находиться — когда ты успокаиваешься, когда уходит тревога, вокруг снова начинает звучать музыка, овации, а ты сам... да все вы словно без кожи; рядом с вами совершенно невыносимо, от этого вихря эмоций можно задохнуться...

Девушка невольно отступила на шаг. Её рука выскользнула из пальцев Вита.

— Поговорим завтра, хорошо? К десяти на базе, как всегда. Я... я в порядке, правда.

И захлопнула дверь.

«Акцент» всё не уходили — Ивка чувствовала, как они переминаются за дверью. Что-то укоризненно пробасил Дзенек, ему негромко, но резко ответил Март...

Ивка прошла на кухню, не включая свет. Налила воды, села с чашкой за стол. Сделала большой глоток и прижала холодную чашку ко лбу.

На сцену дороги нет. Какая сцена, какие песни, если от полного зала, от чужих чувств с Ивкой делается... это. Больше никаких репетиций, никаких песен на два голоса, никаких... никогда.

Никогда.

Ивка осторожно поставила чашку на стол. Уронила голову на руки и заплакала.

Суббота, 11 лиственя 200... г., 22:57

Римевец, ул. Крановая, 32

Мамонт рванул вперёд за секунду до того, как на перекрёсток выскочили двое. Свет от фар ножом вонзился в спину, Мамонт захрипел в шлем, выжимая из мотоцикла остатки жизни.

Они гнали его с самого заката. Нашли, выследили — по следу, по запаху? Мамонт не знал. Знал одно — валить надо было.

Ещё вчера понял.

Снова рёв моторов за спиной. Мамонт еле обошёл какой-то лупоглазый грузовичок, рванулся вправо, прямо на тротуар. Мот заскочил на бордюр, Мамонт клацнул зубами в шлеме, прикусил щёку. Солёное, горячее разлилось по рту.