Инвазия – Собирая осколки

Андрей нахмурился.

Всего несколько дней назад Антон потерял невесту. Девушку, с которой собирался прожить жизнь. А сейчас стоял, глупо улыбаясь, и таял под напором незнакомки, которая даже не скрывала своих намерений.

“Быстро же ты переключился, парень”, – подумал Андрей, брезгливо отводя взгляд на водную гладь залива вдалеке.

Но осуждать не стал. Кто знает, как работает человеческая психика после такого? Может, это просто защитная реакция. А может, Эльвира оказалась той самой дрянью, которая умеет находить слабые места.

Андрей вздохнул и вновь вгляделся в ночную улицу. Пусть разбираются сами. У него сейчас другая задача – не пропустить тех, кто захочет превратить их убежище в братскую могилу.

Лекс, судя по всему, тоже не горел желанием наблюдать за развивающимся спектаклем. Молча бросив окурок на асфальт, он скрылся в дверях дома, где Аня уже готовилась обрабатывать его порезанную руку.

Прошло ещё минут десять. Антон начал заметно клевать носом, усталость брала своё. Эльвира, заметив это, что-то шепнула ему, взяла под руку, и они вместе направились в дом. Андрей проводил их взглядом, но комментировать не стал. Не его это было дело.

В наступившей тишине ночь заявила о себе в полный голос. В крышах домов, надрывался ветер. Он гулял по пустым улицам, завывал в щелях и карнизах, напоминая, что мир вокруг мёртв.

Андрей сидел у окна на чердаке, вцепившись в автомат, и смотрел сквозь время в прошлое. На мгновение ему показалось, что он снова остался один. Совсем один, как в то первое утро, когда проснулся в пустой квартире. Тот же холод, та же пустота, тот же вопрос без ответа.

Он перевёл взгляд на окна первого этажа дома напротив. За закрытыми шторами в тусклом, тёплом свете угадывалось движение. Несколько силуэтов. Люди. Живые.

Андрей медленно выдохнул, пытаясь сбросить с себя невидимый груз. Но тяжесть не уходила – наоборот, она давила всё отчётливее, острее. Она вросла в плечи, в позвоночник, в самую глубину груди.

Он снова почувствовал её – эту глухую, ноющую ответственность. Перед теми, кто сейчас двигался за шторами в тёплом свете комнаты. Перед теми, кто доверился ему, поверил, что он сможет защитить. И перед теми, кого он уже не уберёг. Кто остался лишь в памяти и больше никогда не подарит ему улыбку.

Сознание выныривало из темноты рывками, цепляясь за обрывки реальности. Андрей проваливался в сон, как в ледяную воду, и видения накрывали его с головой.

"Кирюха сидел на подоконнике в своей пижаме – той самой, с динозавриками. За его спиной колыхался тюль, ветер трепал светлые волосы."

"– Пап, смотри, облака бегут! Как стадо мамонтов!"

"Андрей подошел к нему, протянул руку, чтобы прикоснутся к нему, притянуть сына к себе, вдохнуть запах его макушки…"

"Но рука прошла сквозь. Сквозь плечо, сквозь пижаму, сквозь воздух."

"– Кирюха, простынешь на сквозняке… – голос сорвался, прозвучал жалко, чужим эхом."

"Мальчик обернулся. Улыбнулся той самой улыбкой, от которой у Андрея всегда таяло внутри."

"– Не могу прикоснуться к тебе… – прошептал Андрей, хватая пустоту."

"Что-то мешало. Между ними будто выросла стена – прозрачная, ледяная, непреодолимая. Холод пополз по рукам, забираясь под кожу, выкручивая суставы."

Андрей дёрнулся во сне, пытаясь разорвать этот липкий, тягучий кошмар. Но тело не слушалось. Что-то твёрдое, чужеродное давило в бок, врезалось в ребра, не давая провалиться обратно в забытье.

Холод. Пустота. И лицо сына, тающее в сером мареве, как утренний туман.

– Принял. Осторожно там. Не шалите.

Сухая, командирская фраза, брошенная в рацию чьим-то суровым голосом, окончательно вырвала Андрея из липкого плена тяжёлого сна. Сознание возвращалось рывками – вместе с болью в затёкшей шее, с ощущением холода в спине и ноющими суставами.

Сквозь сомкнутые веки пробивался солнечный свет. Тёплый, почти ласковый. Он рисовал на внутренней стороне век причудливые, мерцающие узоры, навевая забытое чувство утра, когда можно ещё поваляться в постели, никуда не торопясь.

– Очухался? – раздался насмешливый голос, резанувший по утренней неге.

Андрей дёрнулся, мгновенно возвращаясь в реальность.

Степан Валерьевич стоял в проёме чердачного окна, и солнце било ему в спину, превращая фигуру в тёмный, почти мистический силуэт. Лица не разглядеть – только контур, подсвеченный золотом.

– Ну, бодрое утро, что ли, – продолжил старик, и в его суровом тоне проскользнула знакомая, почти отеческая насмешка. – Эх, дал бы я тебе пять нарядов вне очереди за оставление поста… Но пока ограничусь предупреждением.

Андрей рывком сел, и чувство вины накрыло его с головой – острое, липкое, какое бывало только в детстве, когда отец ловил его за каким-нибудь запретным делом.

– Твою ж мать… – простонал он, растирая лицо ладонями. – Даже не понял, как отрубился.

– Повезло тебе, что меня кошмары доконали, – Степан Валерьевич шагнул ближе, и теперь Андрей смог разглядеть его уставшие, но всё ещё цепкие глаза. – Решил проверить пост. Так что не казни себя сильно. Все на пределе. Все устали. – Он протянул руку и помог Андрею подняться, хлопнув по плечу. – Но в следующий раз – накажу. Обещаю.

Андрей покачнулся, разминая затёкшую шею, и с трудом разлепил пересохшие губы:

– Всё нормально?

– Пока да, – старик глянул в окно, щурясь на солнце. – И чувствую я, брат, что в такой прекрасный, солнечный день… ну просто не может случиться ничего этакого. – Он усмехнулся собственной иронии. – Хотя кто его знает. Этот мир теперь любит радовать нас сюрпризами.

– Все спят? – Андрей потёр затылок, прогоняя остатки сна.

– Сергеевич и Аня с Сонькой, видимо, ещё дрыхнут, ну и девка которую вы привезли ночью, тоже вроде устроилась. – Степан Валерьевич усмехнулся в уже отросшие усы. – Лекс с Антоном укатили. За подарками для гостей.

– За какими подарками? – Андрей нахмурился, не понимая.

– Ну, мины всякие, гранат ещё прихватить решили, по мелочи там… – старик подмигнул, но глаза остались холодными. – На подходах к посёлку красиво упакуем. Пусть гости порадуются.

Он замолчал, глянув куда-то в сторону, и вдруг добавил, словно между делом:

– И кстати. Света покинула этот мир.

Андрей уставился на него, пытаясь расшифровать фразу. Встретив его недоумённый взгляд, Степан Валерьевич развёл руками:

– Электричество, в смысле. Всё. Закончилось.

– Генератор ещё не заводили? – спросил Андрей, потирая заспанные глаза.

– Нет, пусть девчонки поспят, – отозвался Степан Валерьевич, доставая сигарету из пачки. – Я ребятам наказал не только «подарки» для гостей прихватить, но и горючку. Запас карман не тянет. – Он хмыкнул. – А чайник, думаю, ещё тёплый должен быть.

– Хорошо, – Андрей провёл ладонью по колючей щеке, – пойду кофе хлебну и в порядок себя приведу. А то уже зарастать начинаю. Чувствую себя пещерным человеком.

– Давай, – Степан Валерьевич шагнул к распахнутому чердачному окну, подставил лицо солнцу. Прикрыл глаза и искренне улыбнулся. – А я тут пока… порадуюсь позднему майскому солнышку. Кто знает, сколько нам ещё таких дней отпущено.

Он замер в золотистом потоке света, и на мгновение показалось, что старик действительно забылся, поверил в эту мирную идиллию. Но Андрей знал: за прикрытыми веками Степан Валерьевич продолжает сканировать горизонт, считать возможные угрозы, прокручивать в голове схемы обороны. Солдат отдыхает, а служба идет.

Андрей готовил себе спартанский завтрак с преувеличенной осторожностью чтобы не разрушить хрупкую утреннюю тишину.

Но кошачий нос оказался чувствительнее человеческого уха.

Рыжий комок материализовался на пороге бесшумно – только что его не было, и вот он уже сидит, обернув пушистый хвост вокруг лап, и смотрит на Андрея янтарными глазищами. Во взгляде читалось непоколебимое чувство собственного достоинства и лёгкое снисхождение.

– Доброе утро, мохнатый, – одними губами произнёс Андрей.

Кот дёрнул ухом – дескать, слышу, но этого мало. Взгляд стал ещё требовательнее, почти гипнотическим.

– Только не ори, пожалуйста, – Андрей предчувствуя неизбежное, протянул ему консервную банку с остатками паштета. – Держи. И молчи.

Кот оценил жест, коротко мяукнул и с головой нырнул в банку. Через секунду кухню заполнило густое, вибрирующее урчание.

Андрей опустился на корточки рядом. Смотрел, как зверь самозабвенно, с какой-то почти медитативной страстью вылизывает металлические стенки, и вдруг поймал себя на странном, выпадающем из реальности ощущении.

“Всё нормально.”

Мысль пришла ниоткуда и накрыла с головой. На одно короткое, украденное мгновение ему показалось, что мир не рухнул. Что это просто обычное утро. Обычный кот. Обычный кофе на завтрак. Где-то за стеной вот-вот зашлёпают босые пятки Кирилла, и Лена сонно крикнет из спальни: «Андрей, сделай ему бутерброд, а то опять в школу опоздает…»

Он замер, боясь пошевелиться. Боясь спугнуть это вязкое, тёплое, невозможное чувство.

Тишина, нарушаемая только мерным урчанием кота, обволакивала его, и в ней было что-то почти исцеляющее. Как глоток воды после долгой дороги по пустыне. Как напоминание о том, что жизнь – даже такая, сломанная, чужая, вывернутая наизнанку – всё ещё может дарить крошечные осколки покоя.

Стараясь не расплескать это хрупкое, украденное у реальности мгновение, Андрей бесшумно вернулся за стол. Чуть тёплый кофе остывал в кружке, бутерброды с паштетом лежали нетронутой горкой – еда сейчас казалась лишней, слишком приземлённой для того состояния, в котором он находился.

Он смотрел в окно, но не видел ни забора, ни соседского дома, ни редких облаков. Взгляд ушёл внутрь, в те вопросы, которые последние дни копились где-то под рёбрами, не находя выхода.

“Что сегодня принесёт этот новый день?”

“Сможет ли профессор дать ответы? Хотя бы часть. Хотя бы зацепку.” Потому что жить в мире, где не понимаешь даже правил игры, – всё равно что брести в полной темноте над пропастью.

Андрей отхлебнул кофе. Горький, холодноватый, но всё ещё кофе.

“А дальше? Что делать в перспективе?”

Он представил себе будущее – не на месяц, не на год. Просто попытался представить, как вообще можно планировать жизнь, когда сам воздух вокруг пропитан неизвестностью. Запасы кончатся. Люди будут прибывать – или убывать. Угрозы множиться. А ответы… ответы, возможно, так и останутся заперты в сиреневом свечении, которое расползается по земле, как зараза.

Кот закончил с банкой, довольно облизнулся и, запрыгнув на подоконник, уставился на улицу, щурясь на солнце. Андрей проводил его взглядом и вдруг подумал: “зверю проще. Он живёт здесь и сейчас. Ему не нужно знать, что будет завтра.”

Но человеку – нужно. Или хотя бы верить, что завтра будет.

Андрей настолько глубоко погрузился в свои мысли, что реальность вокруг перестала существовать. Кофе остывал, взгляд был прикован к одной точке за окном, и даже урчание кота на подоконнике ушло куда-то на периферию сознания.

– Привет.

Голос прозвучал прямо за спиной, и Андрей дёрнулся так, будто его ударили током.

– Твою ж… – кружка в его руке совершила непроизвольный кульбит, и остатки кофе волной выплеснулись прямо на стол, заливая бутерброды и скатерть.

Аня замерла с чайником в руках, глядя на него с виноватым выражением.

– Извини, я не хотела напугать. Думала, ты слышал, как я спускалась.

– Да что-то я… – Андрей провёл ладонью по лицу, размазывая остатки напряжения и неловкость. – Ушёл в себя. Нервы уже ни к чёрту.

Аня молча кивнула, подошла к столу и поставила чайник, принявшись вытирать стол салфетками. В этом простом, бытовом жесте было что-то успокаивающее. Как будто мир, несмотря ни на что, продолжал крутиться вокруг маленьких, понятных вещей.

– Последние дни… – ответила Аня выбрасывая влажные салфетки в пакет. – Вымотали всех.

Андрей откинулся на спинку стула, посмотрел на Аню, потом на кота, безмятежно лежащего на подоконнике.

– Знаешь, я тут подумал… Нам всем нужно перевести дух. По-настоящему. Не на час-два между тревогами, а так, чтобы выдохнуть и вспомнить, что мы вообще-то люди, а не загнанные звери.

Аня подняла на него вопросительный взгляд, и Андрей усмехнулся – впервые за последние дни как-то легко, без надрыва.

– Давай устроим человеческий выходной. Ну, насколько это вообще возможно. Чтобы Соня почувствовала себя ребёнком, чтобы Сергеевич не думал о минах, чтобы мы все… просто были людьми. А?

Аня медленно налила себе остатки воды из чайника в кружку и насыпав две полные ложки растворимого кофе посмотрела на него уставшим, отстранённым взглядом – тем самым, каким смотрят люди, перешагнувшие через какой-то внутренний рубеж и теперь видевшие мир иначе. Несколько секунд она молчала, и в этой тишине утренняя лёгкость, которую Андрей с таким трудом поймал, начала утекать сквозь пальцы.

– Отличная идея, – наконец ответила она, и вдруг на её глазах выступила слеза. Потом ещё одна. Но она продолжала смотреть на Андрея не мигая, не пытаясь их стереть. – Правда. Но когда Иван Сергеевич проснется, он сначала должен рассказать вам свою гипотезу. О том, что происходит вокруг. И о том, что мы с ним узнали после опытов. После анализов этой… субстанции.

Каждое слово падало в тишину, как камень в воду, расходясь кругами тревоги. Андрей смотрел на неё и понимал: то, что собирается сказать профессор, изменит всё. И возможно, после этого разговора уже не захочется ни выходных, ни покоя. Только что он пытался ухватиться за призрак нормальной жизни – выходной, покой, человеческое тепло, – и вот всё это рассыпалось в прах. Надежда, такая хрупкая и только что родившаяся, рассеялась, оставив после себя лишь горькое послевкусие.

Аня молча поднялась, взяла со стола остывшую чашку кофе и, не сказав больше ни слова, направилась обратно – в комнату, где спала Соня. Её шаги затихли на лестнице, оставив после себя только лёгкий скрип ступеней и гулкую, давящую тишину.

Андрей остался сидеть за столом. А потом его накрыло.

Холодная, липкая волна поднялась откуда-то изнутри – не из груди даже, а из самого нутра, из того места, где последние дни копились страх, усталость и загнанная глубоко надежда. Эта волна нахлынула внезапно, без предупреждения, и Андрей понял: это не предчувствие. Это безжалостное, кристально чистое осознание.

То, что сейчас скажет Иван Сергеевич, перевернёт их жизнь. Снова. В который раз за эту бесконечную неделю. И назад дороги не будет. Никогда.

Пальцы сами собой сжали край столешницы с такой силой, что костяшки побелели. Дерево под ними… дрожало? Или это у него самого тряслись руки? Андрей уже не мог отличить внешнее от внутреннего – всё смешалось в этом моменте.

Кот на подоконнике лениво зевнул, приоткрыв розовую пасть, и, совершенно равнодушный к человеческим драмам, отвернулся к солнцу, подставляя пушистый бок тёплым лучам. Ему не нужно было знать, что грядёт. Ему хватало этого мгновения, этого тепла, этой секунды покоя.

Андрей вышел во двор, щурясь от яркого солнца. Достал сигарету, прикурил, с наслаждением затягиваясь горьковатым дымом – маленький ритуал, якорь в море хаоса. Затем нажал тангенту рации:

– Степан Валерьевич, приём. Как скоро наши вернутся?

В динамике привычно зашипело, и через секунду раздался сухой, чуть хрипловатый голос:

– Если без приключений обойдётся – думаю, через час-полтора должны быть.

Андрей поднял голову к небу. Чистое, почти прозрачное, с редкими перьями облаков, лениво плывущих куда-то на восток. Таким небо было в той, прошлой жизни – беззаботным, просто фоном для будничных дел. Теперь оно казалось чем то большим.

– Хорошо, – сказал он в рацию. – Я вздремну, пока есть возможность.

В динамике повисла короткая пауза, а затем раздался хрипловатый смешок Степана Валерьевича:

– Хах… На посту, значит, не удалось выспаться?

Андрей усмехнулся, представив лицо старика – наверняка сейчас щурится, довольный своей подколкой.

– Сегодня не задалось. Но ничего, – он затянулся сигаретой, выпуская дым, – в следующий раз матрас надувной притащу. С подушкой и одеялом. Тогда уж точно высплюсь.

Из рации вырвался короткий, искренний смех – редкий гость в их новых жизнях.

– Ты бессмертный, что ли? – прокашлявшись, спросил Степан Валерьевич. – На посту с матрасом – это ж надо додуматься. Ладно, иди уже, досыпай, герой. Но в следующий раз две вахты стоять будешь.

– Принял, – улыбнулся Андрей, хотя старик этого не видел.

Эфир снова наполнился тишиной, но теперь она была другой – не давящей и тревожной, а почти мирной. Андрей докурил и направился в дом, чувствуя, как вместе с усталостью медленно отступает внутреннее напряжение. Иногда даже такая малость – пара фраз, стариковская подколка, – напоминала, что они всё ещё живые. Что у них ещё есть чувство юмора. А значит, есть и надежда.

Несмотря на бесконечный водоворот тревожных мыслей, организм взял своё – Андрей провалился в тяжёлый сон, похожий на глубокое забытьё. Без сновидений, без передышки, просто чёрная яма, в которую он рухнул, как камень в воду.

Сколько прошло времени – час, два, вечность? – он не знал. Выныривать пришлось резко, выдернутым наружу грубыми голосами за дверью.

– Давай генератор заведём, – доносилось из коридора. Лекс говорил с той особенной настойчивостью человека, который привык получать желаемое сразу. – Хоть чаю нормального попьём, а не эту бурду остывшую.

– Пойдём, – коротко ответил Антон, и следом раздался характерный звон канистры с бензином.

Андрей с трудом разлепил веки, провёл ладонью по лицу. В голове пульсировала одна простая мысль. “Когда же в этой новой реальности появится шанс выспаться по-человечески?”

Он поднялся, нащупал дверную ручку и вышел в коридор. В тот же момент из подвала доносились приглушённые голоса, а следом рёв запущенного генератора. Электричество возвращалось в дом вместе с этим натужным гудением.

Из подвала первым поднялся Антон. Увидев Андрея, кивнул:

– Привет.

Лекс появился следом. Он молча протянул руку – никаких улыбок, никаких лишних слов. Просто жест, в котором смешалось всё: усталость, нервы и то странное братство, которое рождается только в окопах и в мире, где старые правила больше не работают.

Спустя минут десять в гостиную ввалился Иван Сергеевич. Заспанный, с торчащими в разные стороны волосами и красными, воспалёнными глазами, которые смотрели на мир сквозь съехавшие набок очки. Его руки были покрыты многочисленными царапинами. В таком виде он меньше всего напоминал часть интеллигенции – скорее обычного пенсионера, только что вылезшего из-за стола после затяжного застолья.

Но хуже всего была улыбка.

Широкая, почти детская, она растягивала его губы, не сочетаясь ни с помятым видом, ни с обстановкой, ни с тем предчувствием, которое уже поселилось в груди у Андрея. Иван Сергеевич суетливо перебирал какие-то бумаги, бормотал себе под нос, жестикулировал – и каждое его движение, каждая эта неуместная, лихорадочная активность начинали раздражать.

Андрей сжал зубы.

Он уже знал – точнее, чувствовал кожей, нутром, каждой клеткой, – что сейчас прозвучит нечто неизбежное и мрачное. То самое, отчего у Ани на глаза навернулись слёзы. И на фоне этого осознания улыбка Ивана Сергеевича выглядела чудовищно нелепо. Как клоун в морге. Как шутка на похоронах.

Андрей решил прервать затянувшееся молчание, которое уже начинало давить на нервы.

– Иван Сергеевич, – кивнул он в сторону рук профессора, в свежих царапинах, – что у вас с руками? И откуда такое счастье на лице?

Антон и Лекс, седевшие за столом, переглянулись и тоже уставились на профессора. Тот в своей растрёпанной эйфории выглядел настолько нелепо, что даже любопытно стало – что за новости могут вызывать такую реакцию у человека, который только что ночью, вероятно, узнал нечто ужасное.

Иван Сергеевич мельком глянул на свои исцарапанные руки, будто впервые их заметил, и махнул ими в воздухе:

– А, это? Это ваш кот. Рыжий этот… пришёл в подвал, представляете? И начал такое вытворять! Будто в припадке – конвульсии, дёрганье, глаза бешеные. Я решил, что он мне все пробирки разобьёт, хотел отнести наверх, а он – вцепился в меня мёртвой хваткой и давай метаться. – Профессор говорил с таким воодушевлением, будто рассказывал о научном открытии, а не о том, как его исцарапало домашнее животное. – Это, знаете ли, реакция! У него реакция на субстанцию! Понимаете? Живой организм реагирует на неё! Это же невероятно!

В этот момент на лестнице послышались шаги, и в гостиную спустились Аня и Соня.

Аня была сама не своя. Лицо – застывшая маска, на которой не читалось ровным счётом ничего, кроме той особенной, тяжёлой пустоты, какая бывает у людей, на чьих руках только что умер близкий. Соня выглядела чуть живее, но в её глазах всё ещё плескался тот самый липкий, детский страх, который не проходит за одну ночь.

– Мы с Соней на побережье сходим, – тихо, но твёрдо сказала Аня, обращаясь к Андрею. – Проветримся.

Он молча кивнул, потом, словно спохватившись, протянул ей рацию. Движение было бережным, почти осторожным.

– Возьми, пожалуйста.

В комнате замерли все. Даже Иван Сергеевич, только что суетливо размахивающий исцарапанными руками, застыл на месте, провожая их взглядом. Антон и Лекс молчали, не решаясь нарушить эту странную, тягучую минуту.

Когда дверь за Аней и Соней закрылась, все как по команде повернулись к Ивану Сергеевичу. Андрей выдержал паузу и спокойно повторил вторую часть своего так и оставшегося без ответа вопроса:

– А радость-то в чём, Иван Сергеевич?

Профессор просиял так, будто ему вручили Нобелевскую премию. Он обвёл собравшихся взглядом – тем самым, каким смотрят на несмышлёных первокурсников, не способных оценить величие момента.

– Товарищи, это же сенсация! – голос его дрожал от переполнявших эмоций. – Событие неописуемой важности! Понимаете? Неописуемой!

Он засуетился, замахал руками, брызгая слюной, и уже собирался перейти на крик, когда Андрей поднял руку, останавливая этот словесный поток:

– Так, погодите.

Он взял рацию, нажал тангенту:

– Валерьевич.

– В канале, – мгновенно отозвался сухой голос.

– Тут профессор разошёлся не на шутку. Сейчас будет излагать свои мысли и результаты опытов. Спустишься?

В динамике повисла короткая пауза, а затем Степан Валерьевич хмыкнул:

– Не, парни, давайте без меня. Я всё равно половины его слов не пойму. Ты потом, Андрей, вкратце перескажешь. На русском, желательно.

– Принял, – усмехнулся Андрей и отключился.

Он повернулся к профессору и кивнул:

– Продолжайте. Только, будьте добры, чуть менее… эмоционально. Мы постараемся уловить суть.

Глава 17

Иван Сергеевич, пытаясь взять себя в руки после всплеска эмоций, тяжело опустился на свободный стул. Несколько секунд он молчал, собираясь с мыслями, а затем начал – уже не как суетливый чудак, а как учёный, привыкший оперировать фактами.

– Итак, – он поправил съехавшие очки и обвёл взглядом собравшихся. – То, что мы обнаружили в ходе анализов, выходит далеко за пределы моего понимания как физика-теоретика. Но даже мне стало ясно: мы имеем дело с чем-то принципиально чуждым.

– Первое. Консистенция этого вещества напоминает… ну, скажем так, слайм. Детскую игрушку. Но это только внешнее сходство. На самом деле мы наблюдаем высокую адаптивность – субстанция способна течь, менять форму, проникать в мельчайшие щели. Она… поглощает материал из окружающей среды. Буквально всасывает его в себя, перерабатывая в свою структуру.

– То есть она жрёт всё, до чего дотянется? – мрачно уточнил Лекс.

– Если упрощать до вашего уровня – да, – Иван Сергеевич поморщился, но продолжил. – Второе. Пульсация сиреневым светом. Это не просто свечение. Это признак поглощения и высвобождения энергии. Сиреневый цвет – коротковолновое, высокоэнергетическое излучение. Оно ассоциируется с плазмой, с Эффектом Вавилова – Черенкова… или с совершенно неизвестной нам химией.

– А чёрное, что шевелится внутри? – подал голос Антон.

– Ах, это самое интересное! – профессор оживился, но, поймав взгляд Андрея, сбавил тон. – Я предполагаю, что это плотная нанокластерная структура – "ядро", либо "мозг" некоего существа.

В комнате повисла тишина. Лекс присвистнул, Антон переглянулся с Андреем.

– И последнее, что мы зафиксировали: рост. Примерно на пятьдесят процентов в сутки. Это агрессивная ассимиляция окружающей материи. Повторюсь, субстанция не просто растёт – она преобразует всё вокруг в свою структуру.

– Иван Сергеевич, – Андрей подался вперёд, – вы хотите сказать, что это… живое?

– Не совсем, – профессор покачал головой. – Вернее, совсем не так, как мы понимаем жизнь. У меня есть гипотеза. Возможно, мы наблюдаем симбиоз двух форм. Внешняя часть – "слайм" – это питательная, защитная и двигательная среда. А внутреннее, чёрное, шевелящееся – это разумный паразит. Или симбионт. Он управляет этой средой. Представьте себе инопланетный аналог слизевика, но с искусственно усиленным интеллектом.