Стервятники: цена правды

Он медленно провёл пальцами по краю стола и некоторое время молчал, обдумывая услышанное.

— Ты предлагаешь использовать её как приманку?

— Я предлагаю защитить её и одновременно выйти на тех, кто стоит за убийством. Это не приманка, Серёж. Это единственный способ закончить всё без новых трупов.

Подполковник долго молчал, глядя куда-то в стену. Затем резко выдохнул.

— Хорошо. Но я ставлю условия. Она не публикует ничего без нашего ведома. Ни одной строчки. Если я увижу в новостях хоть слово о Бочарове, о "кодексе", о флешке — она сядет. И ты, Лебедев, мне в этом поможешь.

— Договорились.

***

Они вернулись в кабинет почти одновременно. Алина подняла голову. Лицо всё ещё оставалось бледным, но взгляд был спокойным и внимательным. Она смотрела на мужчин и чувствовала, что сейчас решается что-то важное — не в масштабах страны, не в масштабах форума, а лично для неё. Словно она стояла на перекрёстке, где все дороги вели в тупик, и выбирать приходилось не между хорошим и плохим, а между плохим и очень плохим.

Первым заговорил Колесников.

— Мы приняли решение. Сегодня Вы отсюда не поедете ни в изолятор, ни домой.

Алина вопросительно посмотрела на него.

— Вы останетесь на форуме, — продолжил он. — Формально — как аккредитованный журналист. Фактически — под нашим контролем.

Она медленно перевела взгляд на Егора.

— Почему?

Ответил именно он.

— Потому что у нас пока слишком мало ответов. Мы не понимаем, что именно Бочаров имел в виду при вашем разговоре, но не можем делать вид, что этого разговора не было.

Несколько секунд в кабинете стояла тишина.

— Это значит, — снова заговорил Колесников, — что Вы продолжите работать, но как часть операции. Будете ходить по форуму, общаться с людьми, делать заметки, фотографировать. Всё как раньше.

Он сделал небольшую паузу.

— Но с одним отличием. Ни одна публикация не выйдет без нашего ведома. Ни одна запись не покинет Ваш телефон. Ни один разговор с редакцией — без согласования. Нарушите эти условия — разговор закончится совсем по-другому.

Алина слушала молча. Она была уверена, что после случившегося её арестуют прямо здесь, предъявят обвинение в использовании поддельных документов, а затем начнут разбираться со всем остальным. Вместо этого ей предлагали продолжить работу — правда, уже по чужим правилам.

— Если я соглашусь, — наконец спросила она, — что именно от меня потребуется?

— Делать то, что умеете лучше всего, — ответил Егор. — Наблюдать, слушать, задавать вопросы. Если узнаете что-то, что покажется Вам важным, сначала сообщаете нам. Только потом принимаете любые другие решения.

Колесников коротко кивнул.

— И ещё одно. Никакой самодеятельности. Если решите снова сыграть в одиночку, второго шанса уже не будет. И если Вы думаете, что сможете нас перехитрить, — он склонил голову, и в его тёмных глазах мелькнуло что-то похожее на брезгливое любопытство, — поверьте, я встречал людей и похитрее Вас. Разница лишь в том, что у них хотя бы были принципы. Пусть и паршивые, но были. А у Вас... — он сделал короткую паузу, и его губы тронула кривая усмешка, — у Вас даже этого нет. Так что не стройте иллюзий. Вы здесь не потому, что я Вам доверяю. Вы здесь потому, что так решил Лебедев и убедил меня в возможной пользе от Вашего присутствия. И если его расчёт не оправдается, я лично прослежу, чтобы Вы ответили за всё. По полной.

Алина медленно выдохнула. Выбор, по сути, отсутствовал. Она могла отказаться — и тогда последствия были слишком очевидны. Или согласиться и попытаться разобраться, во что её втянул Бочаров за несколько минут до своей смерти.

— Хорошо, — сказала она. — Я согласна.

Колесников удовлетворённо кивнул.

— Вот и отлично.

Он первым направился к двери, оставив её приоткрытой.

Егор задержался на пороге.

— Я не знаю, почему Александр Юрьевич выбрал именно Вас, — сказал он уже спокойнее. — Но если человек вроде него в последние минуты жизни принимает такое решение, значит, оно было не случайным. Постарайтесь не забывать об этом.

Он вышел вслед за Колесниковым. Дверь тихо закрылась.

Алина ещё некоторое время сидела неподвижно, пытаясь собрать воедино всё, что произошло за этот бесконечно длинный день. Утром она приехала в Сочи за громким материалом, а теперь оказалась втянута в историю, масштаб которой пока даже не могла оценить.

Формально она оставалась свободной. На деле каждый её следующий шаг должен был происходить под чужим контролем, и выбора, соглашаться с этим или нет, у неё практически не осталось.

Она посмотрела на свои руки. Они всё ещё едва заметно дрожали — уже не от страха, а от усталости, которая наконец начала брать своё. Впервые за этот день ей захотелось не искать ответы, а просто остаться одной хотя бы на несколько минут.

Глава 7. Под колпаком

Тишина, оставшаяся после ухода Лебедева, продлилась недолго. Не прошло и десяти минут, как дверь кабинета снова открылась. Вошёл молодой сотрудник в форме — тот самый, что приносил Колесникову планшет. Лицо его оставалось таким же непроницаемым, а голос звучал сухо и ровно, будто он зачитывал заранее подготовленный текст.

— Вас отвезут в гостиницу. Завтра к девяти утра будьте в конгресс-центре. Пропуск и личные вещи получите на месте.

— А телефон?

— После проверки. Завтра.

Алина уже открыла рот, собираясь возразить, но тут же отказалась от этой мысли. Сейчас любые споры были бессмысленны. Она молча поднялась и последовала за сопровождающим через служебные коридоры особняка к боковому выходу, где её уже ждала неприметная тёмная "Камри" с тонированными стёклами. Водитель молча распахнул заднюю дверь, и машина почти сразу тронулась с места.

— Почему только завтра? — спросила она, когда особняк остался позади. — Форум ведь продолжается.

Сотрудник на переднем сиденье слегка повернул голову.

— После произошедшего все мероприятия отменены. Сегодня работают следователи. Завтра утром — тоже. Форум возобновится после полудня.

— А мне что делать до этого времени?

— Ждать. И не покидать гостиницу без разрешения.

Больше он ничего не сказал.

“Без разрешения… Словно я не человек с правами, а собака, которую дрессируют...”

Оставшуюся часть дороги Алина просидела молча, прислонившись виском к прохладному стеклу. За окном медленно проплывали ночные улицы Сочи, редкие машины, освещённые витрины, пальмы, раскачивающиеся под тёплым ветром, но она почти ничего не замечала. Мысли возвращались к одному и тому же, снова и снова выстраивая события, которые ещё прошлым утром казались невозможными.

Когда дверь гостиничного номера наконец закрылась за её спиной, отделив её от внешнего мира, Алина прислонилась к стене и медленно опустилась на пол, обхватив руками колени. В комнате было тихо. Лишь кондиционер негромко гудел под потолком, но теперь этот привычный звук не успокаивал, а, наоборот, раздражал своей равнодушной монотонностью, словно напоминая, что для окружающего мира ничего не произошло.

Она закрыла глаза.

Бар. Инга. Глеб. Ключи от квартиры. Украденные документы. Хакер. Марго. Форум. Бочаров. Его смерть. Допрос.

Каждое воспоминание цеплялось за следующее, и вся эта цепь всё плотнее стягивалась вокруг неё, как удавка, сжимающая горло всё сильнее с каждым вдохом.

Поднявшись, Алина подошла к окну.

“Вляпалась, Дмитриенко… Капитально вляпалась.”

Сейчас ей казалось, будто её собственная жизнь закончилась ещё несколько часов назад, в тот момент, когда Бочаров упал на мраморный пол. Теперь она больше не была журналисткой, приехавшей за материалом. Она стала частью чужой игры, выбирать которую ей никто не позволил. Это ощущение было сродни тому, когда почва внезапно уходит из-под ног, а ты ещё не успел понять, что уже падаешь.

"А если они узнают, что именно я попросила Глеба подсыпать Инге снотворное?"

Мысль возникла внезапно и заставила её похолодеть. Страх поднялся по телу, отдаваясь покалывающими мурашками на коже головы.

“Нет. Я всё спланировала, не должно было остаться никаких следов. Но… С паспортом то вышла сегодня идиотская нелепость. Плюс, они уже выяснили слишком многое. Если они продолжат копать, рано или поздно моя связь с Глебом обнаружится. А дальше останется лишь восстановить последовательность событий. Я не собиралась убивать Ингу. Не хотела причинить ей вред. Мне нужны были только документы. Но станет ли это иметь значение, если следствие решит иначе?”

Алина медленно опустилась на стул и закрыла лицо ладонями. Чем дольше она пыталась найти выход, тем яснее понимала, что каждый возможный вариант одинаково плох. Остаться и выполнять все распоряжения — значит полностью зависеть от людей, которые в любой момент могут передумать. Попытаться обратиться в редакцию бессмысленно: Ильич наверняка сделает всё, что сможет, но возможностей противостоять государственным структурам у него нет.

Постепенно все мысли снова свелись к одному имени.

Марго.

Если каким-то образом удастся добраться до Москвы раньше, чем её начнут искать всерьёз, ещё останется шанс. Деньги у неё были — несколько лет она откладывала их на собственную квартиру, отказывая себе почти во всём. Теперь эти накопления могли купить совсем другое: возможность исчезнуть с новыми документами.

Другого выхода она уже не видела.

Решение окончательно созрело через час.

Нервозность и страх исчезли, а на замену им пришли уже привычные собранность, холодная голова и то особое чувство, когда мозг, наконец, перестаёт метаться и начинает работать. Она больше не дрожала и не оглядывалась на дверь. Внутри всё застыло и подобралось, как перед прыжком.

“Не стану ждать, пока кто-то решит мою судьбу”, — подумала Алина.

План был плохой, почти самоубийственный, но он был её собственным, а это уже что-то значило.

Понимание того, что за ней могут следить, портило весь замысео, но скупая надежда на короткий промежуток времени с момента, как её привезли в гостиницу, и, скорее всего, предстоящая кипа бюрократических бумаг, которую предстоит оформить представителям спецслужб из-за всего случившегося, внушали решительность.

“Не удивлюсь, если этот… как его, Колесников, решил, что сделал всё, чтобы я сейчас сидела под душем, обняв колени. Хм… Не дождётся!”

Оставалось понять, как выбраться из Сочи.

Оба паспорта — настоящий и поддельный — забрали. Самолёт и поезд отпадали сразу. Значит, оставались автобус, попутные машины или любой другой способ добраться до Москвы без проверки документов.

Такси она вызвала со стационарного телефона в холле пансионата. Пожилая администраторша, всё та же армянка с золотым зубом, сонно кивнула, протянула трубку и почти сразу снова задремала за стойкой. В городской службе ответили быстро — в шесть утра свободных машин было достаточно.

Сумку она собрала за несколько минут: несколько смен одежды, банковские карты, с которых можно будет снять наличные по дороге, и всё, что ещё оставалось её собственностью.

Телефон ей так и не вернули, но сейчас это даже казалось преимуществом. Старый аппарат наверняка находился у Колесникова, а новый можно будет купить уже в Москве.

Водитель оказался молчаливым. Всю дорогу до автовокзала в салоне негромко играла восточная музыка, и никто не произнёс ни слова. Алина смотрела в окно и пыталась убедить себя, что поступает правильно.

Это было не бегство. По крайней мере, ей очень хотелось в это верить.

***

На автовокзале пахло бензином, горячим асфальтом и свежей выпечкой. Алина купила билет на ближайший рейс до Краснодара. — оттуда было проще пересесть на автобус до Москвы. Когда до отправления оставалось около двадцати минут, она стояла перед расписанием, делая вид, что изучает маршруты, хотя мысли были заняты совсем другим. Краснодар, затем ночной рейс, утром — Москва. Потом Марго. Если повезёт, через несколько дней у неё будут новые документы. Если нет...

Чья-то тяжёлая ладонь легла ей на плечо, а в следующую секунду сильные пальцы уже перехватили запястье и резко завели руку за спину. Всё произошло так быстро, что она не успела даже вскрикнуть. Её развернули, ладонью зажали рот и почти без усилий выдернули из потока людей. Несколько стремительных шагов — и боковая дверь автовокзала осталась позади, а ещё через мгновение Алина уже оказалась в узком переулке между зданием станции и складом, где пахло сыростью, выхлопными газами и переполненными мусорными баками.

Её с силой прижали спиной к бетонной стене, не давая возможности пошевелиться. Руки крепко перехватили перед собой так, что запястья оказались прижаты к груди, лишённые любой свободы.

Алина дёрнулась. Резко, всем телом, пытаясь вырвать хотя бы одну руку. Мужчина даже не пошевелился. Она рванулась снова, сильнее, до боли в плечах, до хруста в суставах. Бесполезно. Хватка была не просто сильной, она была устроена так, что каждое её движение только плотнее прижимало запястья к груди. Алина попробовала ударить ногой, но он легко сместился в сторону, и удар ушёл в пустоту.

Она замерла, тяжело дыша. Адреналин затапливал тело, но силы уходили впустую. Она поняла, что не вырвется. По крайней мере, не сейчас.

Тогда она подняла взгляд.

Перед ней стоял Колесников. Без формы он выглядел почти неприметно: чёрная футболка, джинсы. Любой прохожий принял бы его за обычного мужчину, если бы не взгляд. Спокойный, внимательный, тяжёлый, он словно заранее просчитывал любую попытку сопротивления. Таким взглядом смотрят не на людей — таким взглядом сканируют пространство, выискивая угрозу раньше, чем она успеет оформиться.

— Предсказуемо. Далеко собрались, Дмитриенко? — спросил он негромко.

Алина вновь дёрнулась, пытаясь высвободить руки, которые до сих пор удерживал Сергей. Движение вышло резким, почти отчаянным, как у птицы, бьющейся о прутья клетки, но его хватка осталась всё такой же крепкой, лишённой даже намёка на колебание.

— Отпустите меня!

— Нет.

Ответ прозвучал без раздражения, так спокойно, будто никакого другого исхода он и не допускал. И именно это спокойствие разозлило её сильнее, чем любой крик.

Она снова рванулась, вкладывая в движение весь вес тела, однако Колесников лишь сильнее сжал её запястье. Острая боль прострелила руку до самого локтя, и ей пришлось невольно поморщиться. Он не делал ей больно намеренно — он просто не оставлял ей ни единого шанса.

— Вы мне руку сломаете!

— Не сломаю.

— Удивительно! Значит, настоящий профессионал в этом деле?

На его лице почти ничего не изменилось, но в глазах мелькнуло раздражение — быстрое, как вспышка спички на ветру.

— Обычно люди понимают с первого раза.

— Наверное, потому что Вы выбираете тех, кто слабее!

Гнев поднялся в ней, как вода в затопленном подвале — холодная, мутная, подступающая к самому горлу. Слова вылетали сами, без фильтров, без привычной осторожности.

Колесников чуть склонил голову набок.

— Смотрю, язык прорезался. А ночью Вы казались более... сдержанной.

— Простите, что разочаровала, — Алина выдержала его взгляд. — Не каждый день у меня на глазах умирает человек, а потом мне тычут в лицо видео с истерзанным телом знакомой. Как-то не до светских манер!

Сергей сделал полшага вперёд, обозначая, что целиком контролирует пространство. В этом движении не было угрозы, но было что-то гораздо более неприятное: уверенность человека, который знает, что в любой момент может закончить этот разговор так, как сочтёт нужным.

— Вы нарушили договорённость.

— Какую именно? Ту, где мне предложили выбирать между камерой и… клеткой?

Мужчина раздражённо закатил глаза и шумно выдохнул, словно разговаривал с капризным ребёнком, чьи выходки давно перестали его удивлять, но всё ещё продолжали утомлять.

— Дмитриенко, я сказал не покидать гостиницу.

— А я решила, что это совет, а не приказ!

— Значит, решили плохо.

Она снова попыталась вырваться, но безуспешно. Его пальцы держали её запястье с той же неумолимой цепкостью, что и в первый момент. Казалось, он мог стоять так часами, не уставая и не ослабляя хватки.

“Господи, он вообще человек или просто какой-то робот!?”

— Вам обязательно разговор начинать с демонстрации силы? Или иначе Вы уже не умеете?

Несколько секунд Колесников молча смотрел ей в глаза с почти философским спокойствием человека, который давно привык к тому, что его не понимают.

— Иногда люди понимают только так.

— Тогда неудивительно, что Вы никому не нравитесь.

На этот раз он едва заметно усмехнулся, и Алина неожиданно поймала себя на мысли, что эта усмешка делает его гораздо моложе. Словно на мгновение сквозь холодную маску проглянул кто-то другой — кто-то, кого она не ожидала увидеть.

— А мне и не нужно нравиться.

— Это заметно!

Повисла короткая пауза, в которой они продолжали смотреть друг на друга, словно проверяя, кто первым отведёт взгляд. Воздух между ними наэлектризовался, как перед грозой, и Алина вдруг поняла, что уже не хочет отступать. Что-то в этом мужчине — то ли его спокойствие, то ли его непробиваемая уверенность — задевало её сильнее, чем любые обвинения.

Первым заговорил Колесников:

— Камеры возле дома Инги уже изучили. Мы нашли Вашего сообщника.

Алина замерла. Сердце словно ударилось о рёбра и на мгновение затихло, как будто весь мир вокруг неё остановился.

— Не понимаю, о чём Вы.

— Мужчина приехал ночью вместе с Ингой, вошёл в квартиру и вышел через двадцать две минуты. Потом встретился с Вами во дворе и передал ключи. Ваше маленькая встреча была очень хорошо продумана, вот только Вы не знали о частной камере с другой стороны двора, откуда и открывался отличный вид на торец комплекса, где стояла Ваша машина.

Она молчала, но внутри всё кипело. Страх, злость, отчаяние — всё это сплелось в один тугой узел, который она уже не могла ни развязать, ни проглотить.

“Сука… Сегодняшний день точно войдёт в топ дней моего позора.”

— Хотите продолжить отрицать?

— Нет.

Ответ прозвучал неожиданно даже для неё самой. Слова вырвались сами, словно долго сдерживаемая правда наконец пробила брешь в стене молчания.

— Да. Я попросила его подсыпать ей снотворное. Да, вошла в квартиру. Да, украла документы.

Она подняла взгляд, стараясь, чтобы он не дрогнул.

— Но когда я уходила, Инга была жива. Она спала. Если вы действительно просмотрели записи, то знаете это не хуже меня!

Колесников ничего не ответил.

— Или Вам удобнее сделать вид, что я столкнула её из окна? — продолжила Алина, и голос её снова налился яростью, как река после ливня. — Так проще закрыть дело?

Его пальцы заметно напряглись на её запястье.

— Следите за словами.

— А то что?

Она смотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда.

— Арестуете меня ещё раз?!

— Не испытывайте моё терпение.

— Ваше терпение закончилось ещё ночью!

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. В этом молчании было больше напряжения, чем в любом разговоре, — как будто оба ждали, кто первым сделает следующий шаг.

Потом Колесников медленно разжал пальцы.

Алина сразу отступила на шаг в сторону и машинально растёрла запястье. На коже уже проступали красные следы. Она смотрела на них, и где-то внутри поднималась глухая обида на себя, за то, что позволила увидеть её слабость.

Он тоже заметил их, но никак не отреагировал.

— Вы действительно не были в квартире, когда умерла Инга, — сказал он наконец.

Она недоверчиво нахмурилась.

— Есть запись её разговора с администратором дома. Она позвонила около десяти утра. В это время вы уже находились на другом конце Москвы.

Алина медленно выдохнула. Облегчение накатило так резко, что она едва удержалась на ногах.

— Тогда какого чёрта Вы устроили всё это, если всё знали?

Колесников выдержал паузу.

— Потому что хотел увидеть Вашу реакцию.

— Поздравляю. Насмотрелись?

— Да.

Он говорил спокойно, без тени торжества.

— И что увидели?

— Человека, который привык сначала действовать, а потом думать. Расчётливого, циничного и не привыкшего считаться с чужими проблемами после своих действий. Но и виноватого далеко не во всём, в чём он пытается убедить самого себя.

Эти слова ударили точнее любого обвинения. Алина почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Было ли это от неожиданной проницательности или от того, что он, сам того не желая, попал в самую уязвимую точку. Сколько бы она ни твердила себе, что не желала Инге зла, сколько бы ни повторяла, что не могла знать, чем всё обернётся, это не могло повлиять на то, что где-то на самом дне, под слоями самооправданий и годами выработанного цинизма, который помогал ей выживать в мире журналистики, копошилась липкая, удушливая вина. И теперь, глядя в холодные глаза Колесникова, она вдруг поняла: он видит эту вину. Видит её так же ясно, как следы от его пальцев на её запястье.

Она отвела взгляд первой.

— Не надо делать вид, будто Вы меня понимаете.

— Не делаю.

Он кивнул в сторону тёмного внедорожника, припаркованного у выезда.

— Поехали.

— А если не поеду? — спросил она, гордо вздёрнув подбородок.

Колесников посмотрел на неё так, словно ответ был очевиден.

— Тогда понесу.

Алина вспыхнула. Щёки залило жаром, а сердце сбилось с ритма — как будто кто-то дёрнул за невидимую нить, натянутую где-то под рёбрами.

— Только попробуйте…

— Хотите проверить?

Она понимала, что проверять не стоит. По тому, как легко он несколько минут назад лишил её возможности сопротивляться, было ясно: угрозой это не было. Это была констатация факта, произнесённая тем же тоном, каким он сообщал ей время прибытия в гостиницу.

Она раздражённо отвернулась и первой направилась к машине.

Колесников молча пошёл следом, держась на расстоянии нескольких шагов. Его присутствие ощущалось кожей, и от этого ей было не по себе, но не из-за страха, а скорее из-за того, что вновь за долгое время она не чувствовала, что контролирует ситуацию.

***

Почти всю дорогу они молчали. Водитель — тот же немногословный сотрудник, что и накануне, — сосредоточенно следил за дорогой и словно не замечал происходящего на заднем сиденье. За окном проплывал просыпающийся Сочи, но Алина почти не смотрела на улицы. Перед глазами снова и снова вставало лицо Колесникова.

— Зачем вы это делаете? — спросила она наконец, не оборачиваясь. — Зачем я вам нужна? Только честно.

— Я уже сказал.

— Да, да… Часть операции, — повторила она с горькой усмешкой. — Красиво звучит. Почти как "ценный свидетель". Только я не свидетель. Я — наживка или козёл отпущения. То, что можно будет предъявить руководству со СМИ и списать на меня все грехи. А если станет совсем неудобно, то просто убрать за ненадобностью. Я ведь правильно понимаю вашу с Егором схему?

Колесников повернулся к ней. В его глазах на мгновение мелькнуло невольное признание того, что она попала в точку, но после резко сменилось уже привычным раздражением.

— Вы закончили? — спросил он ровно.

Дмитриенко ощутила, как от его безразличного тона, в ушах зашумела кровь. Она резко вспомнила каждое его предложение, ухмылку и пренебрежение к ней. Воспоминания медленно разъедали, как кислота, капающая на металл, которая оставляла после себя только чистую, отточенную ненависть.