Стервятники: цена правды

Оставшуюся часть дороги Алина просидела молча, прислонившись виском к прохладному стеклу. За окном медленно проплывали ночные улицы Сочи, редкие машины, освещённые витрины, пальмы, раскачивающиеся под тёплым ветром, но она почти ничего не замечала. Мысли возвращались к одному и тому же, снова и снова выстраивая события, которые ещё прошлым утром казались невозможными.

Когда дверь гостиничного номера наконец закрылась за её спиной, отделив её от внешнего мира, Алина прислонилась к стене и медленно опустилась на пол, обхватив руками колени. В комнате было тихо. Лишь кондиционер негромко гудел под потолком, но теперь этот привычный звук не успокаивал, а, наоборот, раздражал своей равнодушной монотонностью, словно напоминая, что для окружающего мира ничего не произошло.

Она закрыла глаза.

Бар. Инга. Глеб. Ключи от квартиры. Украденные документы. Хакер. Марго. Форум. Бочаров. Его смерть. Допрос.

Каждое воспоминание цеплялось за следующее, и вся эта цепь всё плотнее стягивалась вокруг неё, как удавка, сжимающая горло всё сильнее с каждым вдохом.

Поднявшись, Алина подошла к окну.

“Вляпалась, Дмитриенко… Капитально вляпалась.”

Сейчас ей казалось, будто её собственная жизнь закончилась ещё несколько часов назад, в тот момент, когда Бочаров упал на мраморный пол. Теперь она больше не была журналисткой, приехавшей за материалом. Она стала частью чужой игры, выбирать которую ей никто не позволил. Это ощущение было сродни тому, когда почва внезапно уходит из-под ног, а ты ещё не успел понять, что уже падаешь.

"А если они узнают, что именно я попросила Глеба подсыпать Инге снотворное?"

Мысль возникла внезапно и заставила её похолодеть. Страх поднялся по телу, отдаваясь покалывающими мурашками на коже головы.

“Нет. Я всё спланировала, не должно было остаться никаких следов. Но… С паспортом то вышла сегодня идиотская нелепость. Плюс, они уже выяснили слишком многое. Если они продолжат копать, рано или поздно моя связь с Глебом обнаружится. А дальше останется лишь восстановить последовательность событий. Я не собиралась убивать Ингу. Не хотела причинить ей вред. Мне нужны были только документы. Но станет ли это иметь значение, если следствие решит иначе?”

Алина медленно опустилась на стул и закрыла лицо ладонями. Чем дольше она пыталась найти выход, тем яснее понимала, что каждый возможный вариант одинаково плох. Остаться и выполнять все распоряжения — значит полностью зависеть от людей, которые в любой момент могут передумать. Попытаться обратиться в редакцию бессмысленно: Ильич наверняка сделает всё, что сможет, но возможностей противостоять государственным структурам у него нет.

Постепенно все мысли снова свелись к одному имени.

Марго.

Если каким-то образом удастся добраться до Москвы раньше, чем её начнут искать всерьёз, ещё останется шанс. Деньги у неё были — несколько лет она откладывала их на собственную квартиру, отказывая себе почти во всём. Теперь эти накопления могли купить совсем другое: возможность исчезнуть с новыми документами.

Другого выхода она уже не видела.

Решение окончательно созрело через час.

Нервозность и страх исчезли, а на замену им пришли уже привычные собранность, холодная голова и то особое чувство, когда мозг, наконец, перестаёт метаться и начинает работать. Она больше не дрожала и не оглядывалась на дверь. Внутри всё застыло и подобралось, как перед прыжком.

“Не стану ждать, пока кто-то решит мою судьбу”, — подумала Алина.

План был плохой, почти самоубийственный, но он был её собственным, а это уже что-то значило.

Понимание того, что за ней могут следить, портило весь замысео, но скупая надежда на короткий промежуток времени с момента, как её привезли в гостиницу, и, скорее всего, предстоящая кипа бюрократических бумаг, которую предстоит оформить представителям спецслужб из-за всего случившегося, внушали решительность.

“Не удивлюсь, если этот… как его, Колесников, решил, что сделал всё, чтобы я сейчас сидела под душем, обняв колени. Хм… Не дождётся!”

Оставалось понять, как выбраться из Сочи.

Оба паспорта — настоящий и поддельный — забрали. Самолёт и поезд отпадали сразу. Значит, оставались автобус, попутные машины или любой другой способ добраться до Москвы без проверки документов.

Такси она вызвала со стационарного телефона в холле пансионата. Пожилая администраторша, всё та же армянка с золотым зубом, сонно кивнула, протянула трубку и почти сразу снова задремала за стойкой. В городской службе ответили быстро — в шесть утра свободных машин было достаточно.

Сумку она собрала за несколько минут: несколько смен одежды, банковские карты, с которых можно будет снять наличные по дороге, и всё, что ещё оставалось её собственностью.

Телефон ей так и не вернули, но сейчас это даже казалось преимуществом. Старый аппарат наверняка находился у Колесникова, а новый можно будет купить уже в Москве.

Водитель оказался молчаливым. Всю дорогу до автовокзала в салоне негромко играла восточная музыка, и никто не произнёс ни слова. Алина смотрела в окно и пыталась убедить себя, что поступает правильно.

Это было не бегство. По крайней мере, ей очень хотелось в это верить.

***

На автовокзале пахло бензином, горячим асфальтом и свежей выпечкой. Алина купила билет на ближайший рейс до Краснодара. — оттуда было проще пересесть на автобус до Москвы. Когда до отправления оставалось около двадцати минут, она стояла перед расписанием, делая вид, что изучает маршруты, хотя мысли были заняты совсем другим. Краснодар, затем ночной рейс, утром — Москва. Потом Марго. Если повезёт, через несколько дней у неё будут новые документы. Если нет...

Чья-то тяжёлая ладонь легла ей на плечо, а в следующую секунду сильные пальцы уже перехватили запястье и резко завели руку за спину. Всё произошло так быстро, что она не успела даже вскрикнуть. Её развернули, ладонью зажали рот и почти без усилий выдернули из потока людей. Несколько стремительных шагов — и боковая дверь автовокзала осталась позади, а ещё через мгновение Алина уже оказалась в узком переулке между зданием станции и складом, где пахло сыростью, выхлопными газами и переполненными мусорными баками.

Её с силой прижали спиной к бетонной стене, не давая возможности пошевелиться. Руки крепко перехватили перед собой так, что запястья оказались прижаты к груди, лишённые любой свободы.

Алина дёрнулась. Резко, всем телом, пытаясь вырвать хотя бы одну руку. Мужчина даже не пошевелился. Она рванулась снова, сильнее, до боли в плечах, до хруста в суставах. Бесполезно. Хватка была не просто сильной, она была устроена так, что каждое её движение только плотнее прижимало запястья к груди. Алина попробовала ударить ногой, но он легко сместился в сторону, и удар ушёл в пустоту.

Она замерла, тяжело дыша. Адреналин затапливал тело, но силы уходили впустую. Она поняла, что не вырвется. По крайней мере, не сейчас.

Тогда она подняла взгляд.

Перед ней стоял Колесников. Без формы он выглядел почти неприметно: чёрная футболка, джинсы. Любой прохожий принял бы его за обычного мужчину, если бы не взгляд. Спокойный, внимательный, тяжёлый, он словно заранее просчитывал любую попытку сопротивления. Таким взглядом смотрят не на людей — таким взглядом сканируют пространство, выискивая угрозу раньше, чем она успеет оформиться.

— Предсказуемо. Далеко собрались, Дмитриенко? — спросил он негромко.

Алина вновь дёрнулась, пытаясь высвободить руки, которые до сих пор удерживал Сергей. Движение вышло резким, почти отчаянным, как у птицы, бьющейся о прутья клетки, но его хватка осталась всё такой же крепкой, лишённой даже намёка на колебание.

— Отпустите меня!

— Нет.

Ответ прозвучал без раздражения, так спокойно, будто никакого другого исхода он и не допускал. И именно это спокойствие разозлило её сильнее, чем любой крик.

Она снова рванулась, вкладывая в движение весь вес тела, однако Колесников лишь сильнее сжал её запястье. Острая боль прострелила руку до самого локтя, и ей пришлось невольно поморщиться. Он не делал ей больно намеренно — он просто не оставлял ей ни единого шанса.

— Вы мне руку сломаете!

— Не сломаю.

— Удивительно! Значит, настоящий профессионал в этом деле?

На его лице почти ничего не изменилось, но в глазах мелькнуло раздражение — быстрое, как вспышка спички на ветру.

— Обычно люди понимают с первого раза.

— Наверное, потому что Вы выбираете тех, кто слабее!

Гнев поднялся в ней, как вода в затопленном подвале — холодная, мутная, подступающая к самому горлу. Слова вылетали сами, без фильтров, без привычной осторожности.

Колесников чуть склонил голову набок.

— Смотрю, язык прорезался. А ночью Вы казались более... сдержанной.

— Простите, что разочаровала, — Алина выдержала его взгляд. — Не каждый день у меня на глазах умирает человек, а потом мне тычут в лицо видео с истерзанным телом знакомой. Как-то не до светских манер!

Сергей сделал полшага вперёд, обозначая, что целиком контролирует пространство. В этом движении не было угрозы, но было что-то гораздо более неприятное: уверенность человека, который знает, что в любой момент может закончить этот разговор так, как сочтёт нужным.

— Вы нарушили договорённость.

— Какую именно? Ту, где мне предложили выбирать между камерой и… клеткой?

Мужчина раздражённо закатил глаза и шумно выдохнул, словно разговаривал с капризным ребёнком, чьи выходки давно перестали его удивлять, но всё ещё продолжали утомлять.

— Дмитриенко, я сказал не покидать гостиницу.

— А я решила, что это совет, а не приказ!

— Значит, решили плохо.

Она снова попыталась вырваться, но безуспешно. Его пальцы держали её запястье с той же неумолимой цепкостью, что и в первый момент. Казалось, он мог стоять так часами, не уставая и не ослабляя хватки.

“Господи, он вообще человек или просто какой-то робот!?”

— Вам обязательно разговор начинать с демонстрации силы? Или иначе Вы уже не умеете?

Несколько секунд Колесников молча смотрел ей в глаза с почти философским спокойствием человека, который давно привык к тому, что его не понимают.

— Иногда люди понимают только так.

— Тогда неудивительно, что Вы никому не нравитесь.

На этот раз он едва заметно усмехнулся, и Алина неожиданно поймала себя на мысли, что эта усмешка делает его гораздо моложе. Словно на мгновение сквозь холодную маску проглянул кто-то другой — кто-то, кого она не ожидала увидеть.

— А мне и не нужно нравиться.

— Это заметно!

Повисла короткая пауза, в которой они продолжали смотреть друг на друга, словно проверяя, кто первым отведёт взгляд. Воздух между ними наэлектризовался, как перед грозой, и Алина вдруг поняла, что уже не хочет отступать. Что-то в этом мужчине — то ли его спокойствие, то ли его непробиваемая уверенность — задевало её сильнее, чем любые обвинения.

Первым заговорил Колесников:

— Камеры возле дома Инги уже изучили. Мы нашли Вашего сообщника.

Алина замерла. Сердце словно ударилось о рёбра и на мгновение затихло, как будто весь мир вокруг неё остановился.

— Не понимаю, о чём Вы.

— Мужчина приехал ночью вместе с Ингой, вошёл в квартиру и вышел через двадцать две минуты. Потом встретился с Вами во дворе и передал ключи. Ваше маленькая встреча была очень хорошо продумана, вот только Вы не знали о частной камере с другой стороны двора, откуда и открывался отличный вид на торец комплекса, где стояла Ваша машина.

Она молчала, но внутри всё кипело. Страх, злость, отчаяние — всё это сплелось в один тугой узел, который она уже не могла ни развязать, ни проглотить.

“Сука… Сегодняшний день точно войдёт в топ дней моего позора.”

— Хотите продолжить отрицать?

— Нет.

Ответ прозвучал неожиданно даже для неё самой. Слова вырвались сами, словно долго сдерживаемая правда наконец пробила брешь в стене молчания.

— Да. Я попросила его подсыпать ей снотворное. Да, вошла в квартиру. Да, украла документы.

Она подняла взгляд, стараясь, чтобы он не дрогнул.

— Но когда я уходила, Инга была жива. Она спала. Если вы действительно просмотрели записи, то знаете это не хуже меня!

Колесников ничего не ответил.

— Или Вам удобнее сделать вид, что я столкнула её из окна? — продолжила Алина, и голос её снова налился яростью, как река после ливня. — Так проще закрыть дело?

Его пальцы заметно напряглись на её запястье.

— Следите за словами.

— А то что?

Она смотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда.

— Арестуете меня ещё раз?!

— Не испытывайте моё терпение.

— Ваше терпение закончилось ещё ночью!

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. В этом молчании было больше напряжения, чем в любом разговоре, — как будто оба ждали, кто первым сделает следующий шаг.

Потом Колесников медленно разжал пальцы.

Алина сразу отступила на шаг в сторону и машинально растёрла запястье. На коже уже проступали красные следы. Она смотрела на них, и где-то внутри поднималась глухая обида на себя, за то, что позволила увидеть её слабость.

Он тоже заметил их, но никак не отреагировал.

— Вы действительно не были в квартире, когда умерла Инга, — сказал он наконец.

Она недоверчиво нахмурилась.

— Есть запись её разговора с администратором дома. Она позвонила около десяти утра. В это время вы уже находились на другом конце Москвы.

Алина медленно выдохнула. Облегчение накатило так резко, что она едва удержалась на ногах.

— Тогда какого чёрта Вы устроили всё это, если всё знали?

Колесников выдержал паузу.

— Потому что хотел увидеть Вашу реакцию.

— Поздравляю. Насмотрелись?

— Да.

Он говорил спокойно, без тени торжества.

— И что увидели?

— Человека, который привык сначала действовать, а потом думать. Расчётливого, циничного и не привыкшего считаться с чужими проблемами после своих действий. Но и виноватого далеко не во всём, в чём он пытается убедить самого себя.

Эти слова ударили точнее любого обвинения. Алина почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Было ли это от неожиданной проницательности или от того, что он, сам того не желая, попал в самую уязвимую точку. Сколько бы она ни твердила себе, что не желала Инге зла, сколько бы ни повторяла, что не могла знать, чем всё обернётся, это не могло повлиять на то, что где-то на самом дне, под слоями самооправданий и годами выработанного цинизма, который помогал ей выживать в мире журналистики, копошилась липкая, удушливая вина. И теперь, глядя в холодные глаза Колесникова, она вдруг поняла: он видит эту вину. Видит её так же ясно, как следы от его пальцев на её запястье.

Она отвела взгляд первой.

— Не надо делать вид, будто Вы меня понимаете.

— Не делаю.

Он кивнул в сторону тёмного внедорожника, припаркованного у выезда.

— Поехали.

— А если не поеду? — спросил она, гордо вздёрнув подбородок.

Колесников посмотрел на неё так, словно ответ был очевиден.

— Тогда понесу.

Алина вспыхнула. Щёки залило жаром, а сердце сбилось с ритма — как будто кто-то дёрнул за невидимую нить, натянутую где-то под рёбрами.

— Только попробуйте…

— Хотите проверить?

Она понимала, что проверять не стоит. По тому, как легко он несколько минут назад лишил её возможности сопротивляться, было ясно: угрозой это не было. Это была констатация факта, произнесённая тем же тоном, каким он сообщал ей время прибытия в гостиницу.

Она раздражённо отвернулась и первой направилась к машине.

Колесников молча пошёл следом, держась на расстоянии нескольких шагов. Его присутствие ощущалось кожей, и от этого ей было не по себе, но не из-за страха, а скорее из-за того, что вновь за долгое время она не чувствовала, что контролирует ситуацию.

***

Почти всю дорогу они молчали. Водитель — тот же немногословный сотрудник, что и накануне, — сосредоточенно следил за дорогой и словно не замечал происходящего на заднем сиденье. За окном проплывал просыпающийся Сочи, но Алина почти не смотрела на улицы. Перед глазами снова и снова вставало лицо Колесникова.

— Зачем вы это делаете? — спросила она наконец, не оборачиваясь. — Зачем я вам нужна? Только честно.

— Я уже сказал.

— Да, да… Часть операции, — повторила она с горькой усмешкой. — Красиво звучит. Почти как "ценный свидетель". Только я не свидетель. Я — наживка или козёл отпущения. То, что можно будет предъявить руководству со СМИ и списать на меня все грехи. А если станет совсем неудобно, то просто убрать за ненадобностью. Я ведь правильно понимаю вашу с Егором схему?

Колесников повернулся к ней. В его глазах на мгновение мелькнуло невольное признание того, что она попала в точку, но после резко сменилось уже привычным раздражением.

— Вы закончили? — спросил он ровно.

Дмитриенко ощутила, как от его безразличного тона, в ушах зашумела кровь. Она резко вспомнила каждое его предложение, ухмылку и пренебрежение к ней. Воспоминания медленно разъедали, как кислота, капающая на металл, которая оставляла после себя только чистую, отточенную ненависть.

— Нет. — Она вскинула голову. — Вы вчера говорили о принципах. О том, что у меня их нет. А у вас?

Пройдясь по мужчине оценивающим взглядом, она усмехнулась:

— Дайте угадаю? Вы — человек, который выполняет приказы, не задавая вопросов. Слепой и глухой человек системы. Вы видите только то, что хотите видеть. Удобная позиция, правда? Никакой ответственности. Никаких сомнений. Только приказы.

Сергей шумно вздохнул и обречённо покачал головой, услышав умозаключение девушки.

— В системе нет ничего плохого, — отрезал он. — Система — это порядок. Это то, что не даёт таким, как Вы, превратить мир в хаос.

— Правда? — Алина резко повернулась к нему, и в её голосе прорезалась та самая ярость, которую она больше не могла сдерживать. — Знаете, в чём ирония? В моём последнем расследовании был один человек. Прекрасный, уважаемый "человек системы". Он занимал высокий пост и говорил правильные слова про закон и порядок. И у него был сын. Любимый сыночек. Знаете, чем он занимался? Накачивал девушек наркотиками, насиловал их, а потом заставлял делать такое, от чего любого нормального человека стошнило бы прямо на месте. И знаете, что сделала хвалёная система? Она покрывала его и пытается прикрыть до сих пор из-за отца!

Она говорила быстро, сбивчиво, слова вылетали из неё, как искры из костра, в который плеснули бензина. Пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони, но боли она не чувствовала.

— Вы всё ещё гордитесь тем, что Вы её часть?

В машине стало тихо.

Колесников не перебивал её, но Алина заметила, как напряглась линия его челюсти. Он смотрел на неё долго, не мигая, и в этой неподвижности было больше угрозы, чем в любом резком движении.

— Вы действительно считаете, что после такого я всё ещё должна верить людям вроде Вас?

— Нет, — ответил он после недолгой паузы. — Но и делать выводы обо всех по одному делу тоже не советую.

— Почему? Потому что Вам неприятно это слышать?

— Потому что это глупо.

Она резко повернулась к нему:

— Глупо? Вы серьёзно?

— Более чем.

— Вы видите только тех, кто нарушил закон, потому что это Ваша работа. А тех, кто каждый день его защищает, не замечаете вовсе. Вам неинтересно писать о людях, которые просто делают своё дело.

Он произнёс это ровно, без нажима, но каждое слово падало тяжело, как камни в стоячую воду. Алина вдруг поймала себя на мысли, что он не спорит с ней — он констатирует факт, который для него давно перестал быть предметом обсуждения.

— Потому что это не новость, — возразила она.

— Именно.

Он кивнул коротко, скупо, и в этом сдержанном движении ей почудился упрёк, адресованный даже не ей, а чему-то, что он не считал нужным объяснять.

— Поэтому Вы убеждены, что других не существует.

Алина почувствовала, как внутри снова поднимается раздражение. Оно разливалось по телу горячей волной, заставляя её ёрзать на сиденье, будто воздух в машине внезапно стал плотным и вязким.

— Нет. Я убеждена, что система всегда защищает своих. И знаете, не буду удивлена, если Вы когда-то тоже…

На этот раз Колесников резко повернулся к ней — и на мгновение ей показалось, что он сейчас ударит её. Но он лишь подался вперёд, и расстояние между ними сократилось до нескольких сантиметров. Дыхание мужчины стало резким и тяжёлым, как у человека, который из последних сил сдерживает ярость. Она видела, как пульсирует жилка на его шее, как напряглись плечи, и вдруг поняла, что задела что-то гораздо более глубокое, чем профессиональная гордость.

— Вы ничего не знаете обо мне, — произнёс он тихо, но каждое слово прозвучало как удар. — Ничего. Так что не смейте судить меня.

Алина не шелохнулась. Она сидела, чуть подавшись вперёд, и чувствовала, как между ними сгущается нечто, чему она не могла подобрать названия — ни близость, ни угроза, а то напряжённое пространство, в котором каждое лишнее движение казалось невозможным. Ей вдруг стало трудно дышать, но отстраниться она не могла: тело словно приросло к сиденью, а ладони сами собой сжались в кулаки.

— Тогда расскажите, — она выдержала его взгляд. — Расскажите, какой Вы на самом деле. Если вам есть что рассказать.

Он смотрел на неё несколько секунд — и в его тёмных глазах промелькнуло что-то, чего она не ожидала. Не ярость. Не презрение. Скорее, тень чего-то давно похороненного, что она невольно задела. Его пальцы, лежавшие на колене, сжались, а челюсть напряглась так, что на скулах проступили желваки. Он подался вперёд — медленно, почти незаметно, но Алина почувствовала это движение кожей, как чувствуют приближение грозы.

— Не горю желанием быть материалом для очередной лживой статьи Вашего издания, — процедил он.

Он резко откинулся на спинку сиденья и отвернулся к окну. Алина заметила, как его рука, только что сжимавшаяся в кулак, медленно разжалась, словно он сознательно заставил себя расслабиться. За стеклом проплывали утренние улицы, залитые солнцем, но он смотрел на них невидящим взглядом.

Остаток пути они проехали молча, и в этом молчании было больше напряжения, чем в любых словах.

У входа в пансионат машина остановилась.

Колесников вышел первым, дождался, пока она выберется наружу, и без лишних слов взял её за локоть, направляя к входу. Хватка уже не была такой жёсткой, как на автовокзале, но вырваться при желании она всё равно не смогла бы.

У дверей он остановился.

— Больше не заставляйте меня искать Вас.

— Это угроза?

— Предупреждение.

Колесников развернулся и направился к машине, больше не сказав ни слова.

Алина осталась стоять у лестницы, чувствуя, как пульс гулко отдаётся в висках, а воздух никак не хотел наполнять лёгкие до конца. Она всё ещё ощущала его пальцы на своём локте — и это чувство раздражало её до бешенства. Она презирала его холодную уверенность, его манеру смотреть на неё так, будто она была грязью на его ботинках. И всё же этот яростный, полный взаимных обвинений разговор оставил после себя странный осадок. Словно они оба, сами того не желая, увидели друг в друге что-то помимо уже привычной ненависти и презрения.