Читать книгу Днище (Ева Верлибер Де-Фаль) онлайн бесплатно на Bookz (8-ая страница книги)
Днище
Днище
Оценить:

3

Полная версия:

Днище

— С тобой всё хорошо? — с участием спросил мужчина. — Я же говорил, надо было обсудить это, когда тебе станет получше… — Он снова вздохнул и потёр переносицу.

***

Андрей

Этот мальчишка был совсем щуплым и бледным. В нём умещалось столько раздумий, переживаний и напряжения, что они никак не могли поместиться в таком слабом теле ребёнка. Вот только я видел эти глаза сотни раз — потому при всём желании в моей душе просто не оставалось таких эмоций, как сочувствие.

— Пожалуйста... — прохрипел мальчишка, слепо глядя на подрагивающие кончики своих пальцев. — Расскажите, как всё было в тот день.

«Хорошая ли это идея?» — подумал я, склонив голову набок. «Хотя жестоко будет замолчать после сказанного».

Я вдруг вспомнил давно минувшие дни детства, когда сам получал важные сведения жалкими крупицами и в конечном итоге, узнав больше, всё равно не сумел ничего изменить — и в итоге проиграл.

— Признаться, я и сам не знаю, с чего начать, — ответил я честно. Одно вело к другому, и всё в конце концов образовало порочный, бесконечный круг. Даже на такой простой вопрос я не мог отыскать начала, а вываливать всё на плечи хрупкого мальчишки казалось абсурдом. Наверное, так же чувствовали себя те, кто вечно недоговаривал мне.

— Да начните с чего-нибудь, иначе я правда поверю, что сошёл с ума! — закричал мальчишка, царапая края печи; лицо его сморщилось так, что казалось — вот-вот заплачет.

Я прекрасно понимал это чувство: абсолютное уединение со своими тревогами, которые никого вокруг не колышут, — или люди умело откидывают ненужное знание от себя и живут дальше, пока ты гниёшь позади, потому что не способен откинуть прошлое, как другие. Оно просто утягивает тебя в болото.

— Ты не спятил, — сказал я и похлопал мальчишку по плечу. Жест вышел скорее механическим, но он отнял у меня последние силы. — Не знаю, почему ты видишь меня, однако могу уверить: я существую.

— Чёрт... — выругался мальчишка сквозь смех и принялся тереть веки тыльной стороной ладони, пряча влагу в глазах. — Я что, правда сейчас вслушиваюсь в слова призрака, только чтобы убедить себя в здравом рассудке?

Я понимал его сомнения. Не знаю, как повёл бы себя на его месте, но, по крайней мере, у меня были доказательства, чтобы убедить его: всё вокруг настоящее. Я замахнулся и отвесил мальчишке отрезвляющий, самый, что ни на есть реальный подзатыльник. Давно, я не прикасался к живому, потому от лёгкого замаха сопляк полетел вперёд, чуть не выплюнув собственную черепушку.

— Насколько реально? — с любопытством спросил я, придерживая мальчугана за руку.

— Вполне себе... — застонал он, выпучив глаза от шока.

— Надеюсь, ты не попросишь у меня ещё доказательств, а то, знаешь ли, моя сила слегка ограничена.

Мальчишка медленно выпрямился, потирая ушибленный затылок, и принялся изучающе меня разглядывать. Наконец, он перестал походить на перепуганного до смерти оленёнка, и в нём загорелся неподдельный ребяческий интерес.

— Почему?

— Прошу прощения, — предупредил я и стал размахивать руками, которые прошли сквозь мальчишку. Видимо, готовясь к очередному замаху, он зажмурился, а когда ничего не почувствовал, осторожно открыл глаза — и увидел, как его нутро насквозь проткнула моя рука. Когда он истошно завопил, я вытащил её и с интересом оглядел свою ладонь.

— Как я и думал... — пробурчал я себе под нос. — Ты отчего-то можешь меня видеть, но, чтобы почувствовать физически, приходится использовать жизненную энергию.

Мальчишка, не переставая крутился во все стороны и чесал спину, из которой недавно торчала моя рука; он проверял на себе ранения, и оттого, что всё было в порядке, его сознание рушилось ещё сильнее.

— Энергию? — пропищал бледный мальчуган.

— Да. У каждого призрака есть жизненная память, которая поддерживает его облик, но если использовать её неаккуратно, можно полностью израсходоваться — и тогда от тебя ничего не останется.

— Получается, чтобы поднять меня в прошлый раз, вы использовали мышечную или как там её... память? — захлопал глазами мальчик.

— Мне не хотелось бы видеть труп у себя перед домом, к тому же ты помирал таким нелепым образом, — предаваясь воспоминаниям о том, как мальчик лежал лицом в болоте и болтал ножками, я невольно улыбнулся и стал пародировать его нелепые дрыганья пальцами.

— Я понял, — оборвал меня ребёнок, залившись смущённой краской.

— В общем, да, мне просто стало тебя немного жалко, — сдержанно закончил я, несмотря на его неловкость, потому что ненавидел недосказанные предложения. — Исходя из моей теории, ты мог увидеть старуху Убогую случайно — как раз из-за жизненной памяти. Знаешь, такое бывает, когда живые слышат, будто кто-то, лежащий в гробу, заговорил, или видят, как он дёрнулся.

Наверное, я и сам не заметил, как соскучился по живому общению, поэтому неосознанно стал жестикулировать, играя пальцами в воздухе и рисуя перед глазами мальчишки пугающую атмосферу, будто рассказывал деревенскую легенду. Заметив за собой этот жест, я остановился, посмотрел на свои руки, перевёл взгляд на горящие глаза ребёнка и неловко усмехнулся самому себе, спрятав ладони в карманы.

— Я просто пошёл за белой кошкой, и она привела меня к старухе, — голос мой понизился до привычного скучающего и монотонного. — Она упала, ударилась головой и умерла. А так как Убогая, скорее всего, и сама не успела этого осознать, то просто продолжила расходовать свою энергию перед тобой.

Мои слова немного успокоили его, и костлявые плечи медленно опустились.

— А как же кошки? — спросил мальчик.

— А что кошки?

— Когда я был маленьким, то увидел в поместье Лукавых жёлтые горящие глаза в окне, и сегодня в лесу тоже. Даже сейчас я облеплен мёртвой шубой.

Я несколько раз моргнул, пытаясь прикинуть варианты.

«Неужели он как я?» — подумал я про себя, а потом отмахнулся: это было невозможно. После исчезновения Лукавых фантомы больше не появлялись.

— С кошками немного сложнее, — сказал я мальчишке. — Понимаешь, они несколько от нас отличаются, и у каждой кошки есть свой близнец-фантом. Я знаю нескольких людей, которые видели их при жизни, но это было очень давно, и я сомневаюсь, что ты видел именно их.

Мои слова не особо его успокоили, и, казалось, его всё ещё что-то тревожило. И это правильно: если подумать, ни один из тех, кто видел фантомов, не кончил хорошо.

— А что касается этих негодников... — я кивнул в сторону пушистых созданий, отвлекая его от бесполезных мыслей, — их и вовсе может видеть каждый, кому они захотят показаться. Иногда мне кажется, что их энергия бесконечна, в отличие от нашей.

— Почему же Снежок захотела показаться именно мне?

— Снежок? — переспросил я, недоумевая, о ком речь, и мальчик кивнул в сторону белошёрстной негодницы, которую Светлячок привёл ко мне котёнком около полугода тому назад.

— А, так это обычная кошка, — ответил я, пожав плечами.

За полгода я не дал ей имени, привыкший жить в безымянном месте среди безымянных призраков. Увидев, как эта бестолочь подняла ушки, откликаясь на несуразное имечко, я примерил его на дурочку —, и оно перестало казаться мне глупым. Она и правда свалилась на меня неожиданно, как снег на голову посреди мая.

Мальчуган отреагировал на мои слова неоднозначно: в нём промелькнула тень лёгкого разочарования от мысли, что он не был кем-то особенным, — хотя ещё недавно мне казалось, что он хотел быть обыкновенным. Что уж взять с начинающего подростка.

— А тот обрубок... — снова завёл свою шарманку малыш, и я тут же выставил ладони перед собой, перебивая его.

— Вот тут я правда не понимаю, о чём речь. Если бы в Днищах кто-то собрался умереть, туда тут же ринулись бы кошки. А так как они всё это время крутились подле меня, я точно не при делах.

— Кошки приходят к тем, кто умирает? — сморщился пацан, пытаясь понять, о чём я говорю.

— Да, хобби у них такое — героически спасать людей от гибели. Ты разве не слышал: «Чёрные коты к беде, белые к смерти, рыжие к голодухе» и тому подобное? — Я скучающе закатил глаза и по привычке потянулся за пачкой папирос в штанах, но, вспомнив о живом малыше в хате, так и не достал её, решив не подавать дурной пример. Хотя какой пример можно взять с мертвеца? Скорее уж я — живое воплощение антирекламы.

— Но зачем вам идти за кошками?

И этот вопрос мальчишки застал меня врасплох. Я и сам задавал его себе многие годы. Зачем спасать тех, кто пытался тебя убить? Я мог бы долго философствовать и размышлять над этим, но, если быть честным, ничего из того, что произошло со мной и остальными, не случилось бы, не стань эти люди извращённой жертвой обстоятельств.

— Днище — по-настоящему особенное место, — сказал я. — Люди, рождённые здесь или попавшие сюда по воле случая, могут застрять навечно, барахтаясь, как черепаха на спине. Забавно понаблюдать какое-то время, но быстро надоедает.

— И что это значит?

— Что я просто помогаю им перевернуться на спину и наконец уйти.

В ином случае мне гораздо легче знать, что они пришли к логичному концу и покинули меня, чем вечно терпеть присутствие их душ рядом с собой. Я побывал во многих местах после смерти, но только в Днищах мертвецы отчего-то прилипают к земле и отчаянно игнорируют свет. Даже, я, раз за разом снова возвращался к этой точке.

— Тогда, кто поможет вам? — спросил меня мальчишка.

Я усмехнулся. Из всех извращённых душонок здесь я, пожалуй, самый закостенелый. Хочу ли я на самом деле быть перевёрнутым — или весело барахтаться ножками к небу до последнего вздоха? Наверное, последнее...

Глава 10

Глава 10

Рыжие пряди, мелькнувшие в ту ночь.

Женя


Этот мужчина не переставал меня удивлять. Рядом с ним я никогда не знал, что он выкинет в следующий миг, и, сколько бы я ни анализировал, мне не удавалось приблизиться даже к крупице того, что творилось в его голове. Сам он был ходячим воплощением противоречия: не любил, когда говорят загадками, но вечно недоговаривал сам; терпеливо выслушивал до конца, когда его перебивали, но и сам порой дерзко обрывал меня на полуслове. Отчего-то я ему верил — и тревога внутри мало-помалу утихла. Мне стало интересно понять, что это за личность и почему он живёт здесь. Возможно, я просто привык прочитывать окружающих, знать, чего от них ожидать, — своего рода инструмент выживания. А тот факт, что нечто неизвестное находилось у меня под боком и оставалось неизученным, неприятно щекотал меня изнутри.


Он так и не ответил на мой вопрос. Иногда он позволял себе несусветную наглость вроде тотального игнорирования и злил тем, что отвечал лишь на те вопросы, что были удобны ему. Я чувствовал себя бесполезной мебелью в его хоромах — той, что только и может, что смотреть на хозяина дома, бродящего взад-вперёд, и жалко ждать, когда его персона снизойдёт вспомнить о моём присутствии.


Снежок всё искоса поглядывала на меня, но стоило мне повернуть к ней голову, как она тут же прятала мордочку в лапы.


— Чего это ты вдруг стала такой стеснительной? — спросил Андрей, сидя спиной к кошке.


Он был сосредоточен на мольберте и странно держал кисть в руках, почти не надавливая на неё, будто между пальцев у него лежало очень хрупкое семечко. Именно благодаря такой странной технике картина художника казалась невесомой, вырванной из смутного сна. Мазки ложились легко, а благодаря тонкости кисти в них была какая-то едва приметная глазу заострённость и чёткость. Сама картина не пестрила красками, скупясь лишь на оттенки белого и чёрного.


Я зажмурился, чтобы приглядеться к тому, над чем он работал, — и увидел бескрайнее белоснежное поле, морозный ветер, который ударял мне в лицо, и кузов грузовика, где сидело несколько утеплённо одетых людей. Их лица были смазаны, будто затерялись в метели, и, сколько бы я ни щурился, так и не мог разглядеть их черты.


Снежок положила подбородочек на скамью и протестующе мяукнула. Может, она и привыкла к тому, что глаза этого мужчины словно растут на затылке, но меня это поистине удивило.


— Иди, никто тебя не прогонит. Я знаю, тебе любопытно, — сказал Андрей и, не поворачиваясь к кошке, махнул ей рукой.


Снежок привстала на лапы, посмотрела на меня, на мужчину, покрутилась на месте, а потом всё же запрыгнула на печь и скромненько устроилась рядом. Наверное, её тоже привлекало моё тепло.


— Как вы узнали, чего она хочет?


— Ты говоришь это человеку, который живёт с десятком кошек, — хмыкнул мужчина, не отвлекаясь от работы.


Я раздражённо цыкнул на его высокомерие. Откуда мне было знать, что на уме у кошатников? Я, ведь видел их впервые. Почувствовав на руке влажный холодный нос, я дёрнулся и столкнулся с невинными голубыми глазами Снежки: она, игнорируя мою обескураженность, вновь принялась бодать мою кисть.


— Погладь её, — сказал мне мужчина. — И чем ты её так привлёк?


Я аккуратно поднял руку, вслед за которой потянулась мордочка кошки, и осторожно опустил ладонь на маленькую макушку. Негодница довольно прикрыла веки и громко затарахтела, заглушая своим мурчанием всех остальных.


— В прошлый раз ей понравился запах выпечки. Может, она голодна? — предположил я, почёсывая тарахтелку за ушком.


— Ха! — громко воскликнул мужчина, запрокинув голову. — Да она первоклассная охотница, всех грызунов в страхе держит. Голодна? — весело смеялся он. — Как же...


Я перевёл удивлённый взгляд на маленькую кошечку и захлопал глазами. Если она не нуждается в пропитании, почему в первую нашу встречу изображала голодный обморок? Раскрывая рот в немом восхищении наглому животному, я и не заметил, как пушистики по очереди ревностно стали требовать моего внимания.


— Не понимаю... — буркнул я под нос. — Почему вы назвали её стеснительной? По мне так она вполне себе раскрепощённая.


— Это потому, что мы здесь, — ответил Андрей. — В кругу призрачных сородичей она ведёт себя весьма скромно, поэтому старается держаться от них подальше и в основном липнет ко мне или к Светлячку.


— Разве Светлячок не призрак?


— Он нашёл её на трассе котёнком и притащил ко мне. Наверное, она мнит его своим спасителем, хотя, признаюсь, я был удивлён такому благородному поступку этого мерзавца.


Светлячок сидел рядом с Андреем и равнодушно смотрел на картину, будто его вовсе не волновало, что кто-то его обсуждает. Этот огромный зверь не походил на героя — скорее на хищника, способного перегрызть глотку. Но из-за того, что он вечно крутился рядом с Андреем, я думал, будто мужчина к нему привязан. Однако, приглядевшись получше, понял: эти двое просто не могут быть привязаны к кому-либо и гармонично сосуществуют вместе. В их глазах — одинаковое безразличие и глубокая, бездонная пустота.


— А почему она сторонится других кошек?


— Думаю, по той же причине, по которой ты пытаешься поскорее сбежать от меня, — скучающе ответил Андрей, высунув кончик языка, пока сосредоточенно вырисовывал клубки снега на своей картине. — Ей некомфортно.


Я перевёл взгляд на кошку, что пряталась у меня под боком и взволнованно поглядывала на остальных. Оказалось, жизнь, текущая в её жилах, делала её такой же жалкой трусихой, как я. Может, поэтому она тянулась ко мне всё это время — впервые, почувствовав рядом с собой такое же живое существо.


Закончив, Булкин отстранился от мольберта, вытер запачканные руки о тряпку, лежавшую рядом, и, наклонив голову, стал задумчиво оценивать свою работу.


— Чего-то не хватает... — сказал Андрей себе под нос.


— А что это? — полюбопытствовал я.


— Дорога жизни.


Андрей.


Чтобы поставить перед собой мольберт, взять в руки карандаш или кисть, мне приходится тратить скудные запасы жизненной силы — часть которой я уже израсходовал на спасение мальчишки и на заботу о бесполезном котёнке. В каждом существе разное количество сгустков энергии, и долгие годы работы над картинами будто уверяли меня, что эта жизнь бесконечна. Однако теперь я чувствую: удержать кисть становится всё сложнее, и память начала подводить. Я точно помню, что в тот день, когда мы пересекали замёрзшее Ладожское озеро, было что-то ещё, — но что именно, вспомнить не удаётся. Может, начать заранее записывать детали, которые я хотел бы запечатлеть на картинах? Нет, это пустая трата ресурса. Такими темпами я могу не успеть дорисовать Катерину.


— Что это? — спросил мальчишка.


Я медленно перевёл на него свой оглушённый столь нелепым вопросом взгляд, и когда он в ответ недоумённо захлопал своими по-детски чистыми глазами, я неспешно расслабил плечи и прикрыл веки. Да, кажется, я и вправду не бесконечен — на мгновение позабыл об изолированности Днища.


— Ты когда-нибудь слышал о Второй мировой войне? — терпеливо спросил я недалёкого мальчишку.


Он задумчиво поднял глаза к потолку и почесал подбородок.


— Как-то я мельком слышал, как Тихомир рассказывал Егору о сложностях истории внешнего мира, — и если бы его заставили говорить на уроках о событиях Второй мировой или французской революции, то он был бы двоечником. Но я не знаю, что это значит.


Я усмехнулся. Судя по тому, что знакомый мальчишки грозился стать худшим учеником лишь потому, что не мог рассказать ничего толкового о таких грандиозных событиях, — пожалуй, ему и вправду повезло забрести в Днище. Уже то, что ты способен назвать пару незнакомых местным войн, делало тебя исключительным умом.


— Печально всё это... — сказал я вслух. — Но раз уж ты здесь, было бы греховно с моей стороны не просветить тебя. Тем более, что я, в отличие от твоего одноклассника, был свидетелем тех событий.


Мальчишка, услышав меня, тут же подался вперёд — с тем нескрываемым любознательным блеском, какой встречается лишь у самых дотошных детей. Я хоть и не был живым, но всё ещё мог чувствовать, как по телу расползается тепло от собственного превосходства и чуть горделивой натуры. Украдкой, поглядывая на мальчугана, я ощущал, как уголок моих губ сам собой ползёт вверх.


***


Моего отца звали Булкин Антон Павлович, и о моём деде он никогда ничего не рассказывал. Но я знал: мы были из знатного рода, и, несмотря на папину застенчивость и скромность, это становилось заметно невооружённым глазом — по его поведению, манере общения и, конечно же, связям. Зато он часто говорил о моей бабушке, которая обожала готовить и приноровила к этому сына.


Как рассказывал отец, самыми счастливыми воспоминаниями его детства были часы, проведённые на кухне. Он подолгу глядел, как поднимается тесто, искренне удивляясь тому, что оно живёт своей жизнью: из небольшого куска делается шире и выше, потихоньку занимая всё пространство тазика; иногда же едва заметно опускалось — и казалось, будто тесто умеет дышать. Бабушка часто оттаскивала маленького сына с кухни и отправляла играть на площадку с соседскими ребятами, но отец отвлекался ненадолго и то и дело поглядывал в кухонное окно: если мама бралась за готовку без него, он бросал все дела и бежал помогать. Бабушка не могла избавиться от сына — он прилипал к ней, как банный лист, и чуть ли не молил разрешить полепить пирожки. В конце концов она согласилась делить своё небольшое царство — но только с сыном, который, в свою очередь, никогда не претендовал на трон матери.


Отрочество — самое запоминающееся время в жизни человека. События, происходящие в нём, формируют тебя как личность и оставляют след, словно финальный этап перед входом в юность. Моему отцу не повезло: события его отрочества оставили ему такие шрамы, каких и врагу не пожелаешь. В четырнадцать лет мой папа поссорился с отцом. По его рассказам я понял, что с дедом он никогда не ладил, но причин их конфликта папа не называл, а я, в свою очередь, и вовсе старался не расспрашивать о дедушке.


— Я думал, вы расскажете мне о войне... — с лёгкой досадой перебил меня несносный мальчишка.


— Потерпи старика, я много лет не говорил с людьми, — с некоторым раздражением отозвался я, ощутив редкий прилив желания поболтать — наверное, потому что и сам в процессе вспоминал важные детали своей размытой жизни. — О чём я там говорил?


Точно, отец. Они никогда не ладили с дедушкой, а когда папа был подростком, его мама умерла из-за проблем с перееданием, повлёкших за собой инсульт. И если раньше их сдерживала бабушка, то после её смерти отношения отца и деда стали ещё сложнее. У каждого из них были свои причины для ненависти. Возможно, дедушка был суров, но, думаю, он хотел для своих детей лучшего — хотя методы его воспитания и кажутся сомнительными, если вспомнить, что из-за него моя тётушка оказалась сослана в Сибирь. Мой папа был привязан к Варе — наверное, поэтому и не нашёл в себе силы простить отца.


В 1920 году отца отправили в Военно-морскую академию, но, отучившись, домой он не вернулся и по профессии работать не стал. А в 1924 году ушёл рабочим на хлебозавод — там-то и познакомился с моей матерью, Воробьёвой Анастасией Геннадьевной. Женщиной пышных объёмов, с огромными зелёными глазами; как мне рассказывали, у неё были густые чёрные ресницы, брови, а волосы — пышные и непослушные, напоминавшие львиную гриву. Свела их вместе любовь к работе, но по уши отец влюбился, когда услышал её щебечущий, тоненький голосок. Родителей у неё не было, так она говорила, поэтому дедушек и бабушек со стороны матери мне также не довелось увидеть.


Отец просто обожал выпечку, он грезил мечтами о том, как когда-нибудь у него будет собственная пекарня. Конечно, дедушка, придерживавшийся политики коммунизма, никогда не разделял таких взглядов сына. Поэтому, даже когда наступило время НЭПа, мой отец был просто не в силах в одиночку осуществить мечту — особенно когда он нёс ответственность не только за себя, а стал прилежным мужем и главой своей скромной семьи. Но впоследствии он не жалел, что не рискнул, когда было время. Налоги были слишком высокими, да и НЭП быстро свернули.


— Коммунизм? НЭП? — мальчишка нахмурился, будто я говорил с ним на другом языке.


Да, до днищевцев это так и не дошло. Здесь всё словно остановилось на 1700 годах, но мир за пределами этого леса будто живёт на ускорении. Я устало почесал переносицу, смирившись с тем, что мне ещё не раз придётся останавливаться на таких мелких деталях.


— В моё время мир за пределами жил по определённой идеологии, которая называлась коммунизм. Её суть состояла в том, что собственность была общей, а не принадлежала частному лицу; в идеале люди добивались исчезновения классового неравенства и общественного самоуправления. НЭП же подразумевал собой возможность частной мелкой или средней торговли.


— Бред какой-то, — отмахнулся мальчишка. — Вы же сказали, что всё принадлежало обществу.


— Да, согласен, звучит противоречиво, — терпеливо кивнул я. — Новая экономическая политика была нужна для стабилизации страны, а когда экономика восстановилась, НЭП свернули.


Объяснение всё ещё было сложным для ребёнка, не представляющего всех событий, что он пропустил из-за того, что родился на отшибе в богом забытом месте. Вспомнить, хотя бы моё удивление, когда я впервые попал в Днище и все уверяли меня, что их страна так и называется — Днище.


— У них получилось построить идеальное общество? — загорелся пацан, надеявшийся, что за пределами этого места его ждёт рай на земле. Даже грустно было разбивать его надежды.


Я отрицательно помотал головой.


— В декабре 1991 года союз распался. Но не скажу, что что-либо изменилось. Я думаю, лучшего времени просто не существует: сколько бы сил мы для этого ни прикладывали, всегда будут те, кто будет против.


— Получается, что в мире нет по-настоящему путных мест? — голос мальчика стал ниже, а в глазах поселилась безнадёга.


— Ничего ты не понял, — махнул я рукой и отвернулся обратно к картине. — Все места по-своему замечательны. Даже Днище во всём своём первоклассном уродстве не может не восхищать. Дело, ведь не в том, где ты, а с кем ты. Например, сейчас, сидя с тобой, моя жизнь не кажется мне такой уж отвратной.


Даже забавно было слышать от себя столь банальные вещи. Я хотел донести, что всё зависит от того, где ты ощущаешь себя комфортно, — но чувствовал ли я сам себя счастливым до этого момента? Есть же причина, почему я всё ещё здесь, несмотря на то что свет для меня уже давно угас.


— Мне тоже... — стеснительно согласился пацан за моей спиной, чуть ли не шёпотом. — Однако оставаться в Днищах из-за кого-то я не собираюсь.

bannerbanner