
Полная версия:
Днище
Когда шаги Аниськи стихли на втором этаже, Ирина вышла из-за поворота. Она сцепила руки на животе и зашагала к двери кабинета. Внешне она старалась держаться благородно, как учила мачеха, но внутри всё сжималось в тугой, дрожащий комочек, а сердце стучало где-то в горле. Её кулак завис над деревом, не решаясь постучать, — как вдруг с обратной стороны раздался голос.
— Кто это? — подозрительно спросил Павел.
Обычно слуги старались не трогать его, когда он запирался в кабинете. Аниську он прогнал только что, и её каблуки не звучали бы столь размеренно; никто из совета сегодня заявиться не мог — старики явно наслаждались выдавшимся выходным. Слух у него с детства был обострённым — наверное, потому что он привык прислушиваться к темноте и ждать маму, — оттого и научился различать каждого по шагам. Павел знал, что его любопытная сводная сестрица иногда шныряет в его крыле. «Наверное, опять для матушки вынюхивает», — подумал он. Вот только сегодня он был в скверном настроении и решил дёрнуть наглую девчонку за хвост, надеясь, что она испугается и убежит. Однако, к его удивлению, Ирина не сбежала и огорошила его ответом.
— Брат, — сказала Ирина. — Это я. Можно войти?
На долгую, мучительную минуту мир ушёл в тишину. Ирина уже подумала, что Павел решил её проигнорировать, и отступила назад, собираясь уйти, — как вдруг он наконец заговорил.
— Войди.
Голос Павла показался странным, едва не сорвавшимся на крик в какой-то панике, но Ирина списала это на юношеский надлом голосовых связок.
Дверь показалась ей неподъёмно тяжёлой и слишком медлительной. Она впервые оказалась внутри, и в кабинете было неуютно темно; лишь приглушённый свет на большом рабочем столе очерчивал фигуру высокого парня. Ирина не сразу узнала в ней брата. Когда она видела его в последний раз, он догнал её в росте, а теперь был на полголовы выше. Впрочем, когда она видела его — уже и не вспомнить: может, полгода назад, а может, полтора.
Павел скрестил руки на груди, лениво усаживаясь на краю стола. Его правая нога, закинутая на колено, нервно подрагивала в воздухе. В темноте его можно было назвать прекрасным дьяволом, рождённым в ночи. Из-за образа жизни крота кожа его была мертвенно-бледной, тени вокруг глаз — чёрными, а нос — длинным, с благородной, резкой горбинкой. Длинный тёплый тёмно-синий бархатный кафтан, обрамлённый золото-серебряным шитьём, отлично сидел на его непримечательной щуплой фигуре. Впрочем, узкие чулки под цвет кафтана не скрывали худобы юноши, а пышное кружевное жабо[1], плотно прилегающее к шее, всё равно демонстрировало опасно-острый юношеский кадык. При переливании света свечи Ирина заметила на лице брата несколько юношеских изъянов и от несправедливости прикусила губу. Мачеха говорила, что мальчики растут медленнее, но почему-то Ирине так не казалось.
В дамской розовой юбке до пола, увитой нелепыми бантиками на складках и корсете, с длинным пышным ангажантом[2] цвета слоновой кости и даже роскошным склаважем[3], усыпанным жемчугом, Ирина на фоне Павла выглядела ребёнком, пытающимся казаться взрослой. Почувствовав это знакомое неуютное чувство, Ирина поправила накидку на плечах.
Правда, она зря переживала: Павел заметил в ней проглядывающие черты расцветающей леди.
— Ты пришла помолчать? — раздражённо вскинул бровь Павел, хотя вовсе не выглядел занятым.
— Нет, поговорить, — возразила Ирина, нахмурив брови. Сама она до конца не решила, о чём говорить с ним, и когда Павел томящимся в ожидании жестом пригласил сестру продолжить, она снова замолчала. Юноша глумливо хмыкнул и встал со стола, чтобы вернуться в своё кресло, — ведь потерял всякий интерес.
— Ничего не скажешь по поводу того, что я называю тебя братом? — отчаянно ухватилась за тему девушка, шагнув внутрь.
Павел поднял глаза к потолку, словно задумался над её словами, потом нахмурился, подумав про себя: «Она пришла спросить об этом? Как-то не верится, скорее похоже на жалкую попытку сблизиться». И в конце концов он устало вздохнул, со злостью почёсывая переносицу.
— Да называй, как угодно. Если темы закончились, попрошу уйти.
Ирина раскрыла рот и тут же прикрыла его обратно. Тем и правда не было, а брат никак не собирался ей помочь. Ирина отвернулась обратно к двери и замялась у порога.
Когда Павел услышал скрип, он поднял глаза и удивился в очередной раз: Ирина никуда не ушла, а лишь прикрыла за собой дверь. Он хлопал длинными ресницами, пребывая в негодовании.
— Что мне сделать, чтобы вы больше не злились? — шёпотом, почти умоляюще спросила Ирина.
Павел дрогнул: неужели он чем-то обидел сестру или у них успел завязаться какой-то конфликт, о котором он и не помнит, что она вдруг решила заговорить об обидах? Староста стал перебирать в памяти все их скудные взаимодействия, и единственное, что пришло на ум, — его детское обвинение в нахлебничестве.
— Мне, конечно, неприятен Данко, но не до такой степени, чтобы я по сей день хранил обиду на весь его род, — ответил Павел.
— Да я не о том, — сказала Ирина, поворачиваясь лицом к Павлу. — Что мне сделать, чтобы вы могли назвать себя счастливым человеком и больше никогда не злились?
Его никогда ни о чём таком не спрашивали, поэтому Павел потерял дар речи и на какое-то мгновение почувствовал себя по-настоящему уязвлённым. Кулаки его стиснулись так плотно, что ногти резали кожу. Наверное, она что-то от него хочет, как остальные, поэтому ведёт себя столь непредсказуемо.
— К чему тебе это? — насторожился Павел.
Ирина, не дожидаясь разрешения, подбежала к Павлу и села на диван. Она уверенно посмотрела брату в глаза. Раньше на этом диване никто не сидел, кроме членов совета и отца в прошлом, — это чувство было Павлу в новинку.
— Вы меня пугаете, — сказала Ирина с выражением такого бесстрашия на лице, что это Павел выглядел более напуганным, чем она. — Кто знает, когда наступит тот день и вы обрушите свою ярость на меня. Может, вы и не знаете, брат, но в ваших глазах тускнеет свет, будто сама жизнь погружается в бездну и вот-вот начнёт пожирать всё вокруг.
Староста съехал с кресла, поражённый её театральным высказыванием. Если он и правда такой жуткий, то почему никто и никогда не спрашивал его об этом раньше? И почему он сам не спросил об этом своего увядающего отца? Иногда его посещали мысли уничтожить всё вокруг: стереть всех днищевцев с лица земли, а потом умереть самому — и, возможно, это жгучее чувство внутри наконец остынет. Что его останавливало? Слабость или эгоизм? Павел не знал. Возможно, жажда любви была в нём сильнее всего остального.
— Я не трону тебя, — протянул Павел и неоднозначно улыбнулся.
— Вы не ответили на вопрос, — упрямо заявила Ирина.
Юноша пригляделся к ней, обдумывая ответ. Он нервно сжимал в кулаке большой палец, и неприятный хруст костяшек заставил девушку поёжиться. Когда он наконец прекратил, его глаза закатились, и с усталым вздохом он кивнул ей за спину.
— Видишь вмятину?
Ирина медленно обернулась и ойкнула, когда, приглядевшись, заметила за собой выемку с засохшей кровью.
— Это была комната моего отца, — сказал староста, вставая с кресла. Он отвернулся к окну и резко раздвинул шторы, впустив в комнату яркий, режущий глаза свет; Ирина тут же прикрыла лицо рукой.
— Мой папа был похож на капризное растение: сколько за ним ни ухаживай, а оно чахнет на глазах. Это сводило с ума всех — и его в том числе. Несмотря на то, что горничные хорошо за ним следили, к ночи его лицо снова обрастало бородой, кожа покрывалась слоем грязи, а ногти отрастали и закручивались в винт, путаясь между собой.
Ирина удивлённо захлопала ресничками, не веря ни единому слову брата: о таком точно судачили бы все. Хотя последние годы Михаила и правда никто не видел, и отец говорил, что староста очень плох; все твердили, будто мужчина серьёзно болен, — и, быть может, Павел, впечатлённый состоянием отца, просто придумал себе какого-то монстра.
— Раньше мама всегда приходила ко мне по ночам, чтобы сказать, как сильно меня ненавидит. А когда отца заперли в комнате, она перестала приходить — потому что боялась проходить мимо этой комнаты. — От равнодушного рассказа Павла у Ирины задрожали губы; она чувствовала, будто украла материнскую любовь, предназначенную другому. — Я понимал её страх. От его завываний даже мне становилось жутко, и часто снились кошмары. Наверное, поэтому в те мгновения я ждал её ещё сильнее, чем раньше. Мне в голову пришла мысль: если папа замолчит, то, быть может, мама придёт ко мне. Тогда это и правда сделало бы меня самым счастливым на свете.
Тишина в кабинете, которую нарушали лишь зимний ветер за окном и настенные часы, казалась абсолютно невыносимой.
— А что теперь? — пискнула Ирина.
— Тот вечер изменил мою мечту, — сказал Павел. — Отец рассказал, что у болота он однажды встретил духа леса, способного исполнить любое желание. И отец загадал, чтобы от него и его семьи наконец отстали. Дух подарил ему желанную защиту. После этой истории я мечтал увидеть его воочию, чтобы спросить лишь об одном: почему мой отец умер такой жалкой смертью? Стоили ли его мучения всего этого? — Павел вскинул руками перед окном, глядя на белое полотно за стеклом.
— Староста был болен... — смущённо взывала к благоразумию Ирина.
— Это правда, — кивнул Павел. — Но ты ведь не можешь отрицать плодородные земли, дарованные нам одним днём, и странные ветви деревьев, окутавшие небо листвой, как тёплое одеяло? — Он поднял глаза к небу, приглядываясь к хлопьям снега на ветках. — Даже зимой листва замерзает, но не исчезает, и мы словно погружаемся в вечные сумерки.
На это ей было нечего ответить, хоть она и не считала столь странное поведение природы чем-то необычным — ведь выросла среди этой аномалии.
— Я тоже думал, что, может, отец просто поиздевался надо мной. Ведь за два года моих прогулок у того болота мне так и не удалось встретить духа. А потом я наконец понял: он не выходит ко мне, потому что я не такой праведный, как отец. — Павел печально хмыкнул.
Он медленно повернулся к Ирине и пригляделся внимательнее. Тут его осенило.
— А если ты?
— Что? — в испуге дёрнулась Ирина.
— Я буду счастлив, если узнаю ответ на свой вопрос, — добавил Павел.
Ирина замялась. Она не верила в лесного духа, но если потустороннее и существует, то ей совсем не хотелось встречаться с чем-то подобным. Девочка прикусила губу и стала ёрзать на диване.
Павел вздохнул, будто ожидал чего-то подобного. Он не просил, по его мнению, ничего неподъёмного, а стоило услышать цену, как сестра дала заднюю.
— Обещаешь? — шепнула Ирина.
— Клянусь, — с широкой улыбкой и горящими глазами ответил староста.
***
Она не могла поверить, что согласилась на это. Бродить с братом по лесу казалось ей невероятно глупым; к тому же она посадила зацепки на платье, а пожаловаться не могла — ведь Павел был так счастлив. Все эти несколько дней он ходил с улыбкой от уха до уха и даже на поминальном вечере в ответ на выпады матушки вел себя паинькой.
— Почему именно ночью? — запыхалась Ирина.
— Меньше шансов, что встретим кого-то ещё, — ответил Павел, протягивая Ирине руку, чтобы она аккуратно спустилась по скользкому склону.
Но она всё равно соскользнула. Ирина летела прямо в его объятия — и в последний миг Павел отскочил, выставив перед собой ладони. Девушка мягко шлёпнулась лицом в холодный сугроб. Павел не упустил случая поддеть её:
— Удобно?
Ирина вспыхнула, поспешно вскочила на ноги и злобно принялась отряхивать снег, пока он не впитался в ткань. Не успел Павел продолжить свои шутки, как она заговорила первой.
— Ты хоть знаешь, как этот дух выглядит?
— Понятия не имею, — честно признался Павел.
— Что? — пискнула девушка. — Тогда как мне понять, что мы нашли то, что нужно?
— Думаю, что это что-то не похожее ни на животное, ни на человека, — ответил юноша.
Ирина скорчилась от страха, чем вдоволь рассмешила воодушевлённого Павла.
— Не переживай, я буду прямо за тобой, — сказал щуплый братец.
— Твоё присутствие, конечно, украсит мою кончину, — невесело хмыкнула Ирина.
— Кто сказал, что тебе можно умирать? — сурово спросил Павел, продолжая идти вперёд и нащупывать снег под ногами. — По словам отца, оно не убивает, а вознаграждает.
«Если верить тебе, то это существо погубило Михаила», — подумала про себя Ирина и дёрнула верхней губой. Павел резко остановился, и она врезалась в его спину. Девушка высунула голову через плечо брата, чтобы рассмотреть, что его остановило, но ничего примечательного, кроме жуткого леса, не увидела.
— К тому же, — продолжил Павел, — я обещал, что всё с тобой будет в порядке. Мои слова, по-твоему, ничего не стоят? — Надменно заявил юноша, поворачиваясь к Ирине в профиль. Она неловко приподняла уголок губ, лишь бы он не заметил её сомнений в его отваге.
— Ах, — вздохнул Павел, почувствовав, что Ирина вновь качнулась куда-то в сторону. — У тебя вместо ног руки выросли.
Ирина оскалилась за его спиной и выпятила нижнюю губу; она скрестила руки на груди, насупившись, как малое дитя. Павел повернулся к ней, и она подумала, что, быть может, он понял её настроение, потому театрально отвернулась в сторону, чтобы сильнее разогреть у него чувство вины. Вот только Павел не спешил извиняться, и когда она разочарованно зыркнула на него, чтобы проверить выражение лица, тот выглядел абсолютно невозмутим.
— Чего стоишь? Иди давай, — махнул Павел в сторону заброшенного домишка и замёрзшей водной глади, намекая, что дальше Ирина одна.
У неё задёргался глаз от того, что брат оказался остолопом, и когда она перевела взгляд на избушку, её лицо побледнело от ужаса. Ирина тяжело проглотила слюну в резко пересохшем горле.
— А ты уверен, что она здесь? — запищала сестра.
Павел закатил глаза, обогнул Ирину и толкнул её вперёд. Она посмотрела на него растерянно, содрогаясь от жуткого ветра, как осиновый лист. Павел махал ей руками, приглашая поторопиться. Ирина беспомощно смотрела на темноту вокруг и трусливо шла вперёд маленькими шагами; даже если сегодня они никого не встретят, она точно не согласится на подобное снова.
Подходя к замёрзшей воде, Ирина остановилась и зажмурилась, боясь, что сейчас непременно что-то произойдёт. Однако ничего не случилось, и она, поочерёдно сомневаясь, приоткрыла глаза. Постояв ещё немного, она наконец выдохнула и вернулась к брату.
— Чего? — трепетно спросил Павел.
Ирина в ответ радостно покачала головой.
— Пфф, — разочарованно протянул юноша.
— Кого ищете? — раздался потусторонний голос, эхом раскатившийся вокруг, похожий на треск надломленного дерева, чьи щепки чудным образом складывались в единые буквы. Голос прозвучал прямо в ухе Павла.
— Diantre![4] — вскрикнул парниша, обхватив правое ухо.
Огромное, несуразное дерево, не вписывающееся в местную флору, повернулось к перепуганной парочке своим дуплом. Над этой огромной полостью, в деревянных морщинах, показались ярко-красные, мерцающие, как рубины, глаза.
Воздух резко вышел из лёгких Ирины, и она завопила, распугивая бродящих по округе животных. Павел, искренне веривший словам отца, был скорее поражён, чем напуган, и не мог до конца поверить, что действительно столкнулся с лесным духом.
— Как невежливо... — сказало дерево, двигая очертаниями впадины, будто губами.
— Прошу... прощения... — выдавил из себя изумлённый Павел. Он потянул Ирину за руку и бережно прикрыл её за своей спиной. — С ней впервые говорит... дерево...
Ирина дёрнула Павла за рукав и в ужасе быстро зашептала:
— Не слишком ли низкое обращение по отношению к духу? — Она боялась, что они ненароком оскорбят существо ещё сильнее.
— Я про ночное пробуждение... — отрешённо ответил бук.
— А, вы хотите спать? — рассыпалась нервным хохотом Ирина и перевела укоризненный взгляд на брата: — Я же говорила, что нужно идти днём.
Когда она вновь перевела внимание на сонное бревно — как бы странно это ни звучало, — девушка ухватилась за возможность слинять и низко поклонилась древесине, опустившись коленями на холодный сугроб. Она надеялась умаслить существо своим почтением, а её поклон был до того низкий, что лицо впечаталось в снежный вал.
— Приносим свои извинения за то, что посмели потревожить ваш сон. Мы не подумали, что вам тоже может требоваться отдых. В таком случае мы тут же откланяемся и посетим вас в другой раз. — Слова девушки затерялись под толщей снега из-за чего никто не смог разобрать, что она говорила.
Павел схватил Ирину за шкирку, как котёнка, заставляя встать обратно на ноги.
— Ты чего кланяешься кому ни попадя? — жёлчно отругал сестру Павел. — Вот потому на тебя и смотрят свысока.
Бук мерно перевёл свои красные демонические глазницы на юношу и оценил его испепеляющим взглядом. Ирина от такого зрелища перепугалась за брата и рефлекторно стала цепляться за него, чтобы утянуть от источника угрозы.
— Я теперь не усну, — уныло затрещал лесной дух. — Любезно будет объясниться, почему вы вытолкали меня из дрёмы.
Ирина, не унимаясь, тянула Павла: это говорящее дупло приводило её в тихий ужас. Кто знает, что оно могло с ними сделать, если он начнёт в привычной надменной манере говорить с ним. Староста всё пытался отнять от себя руки сестры, но она на удивление оказалась сильной, и они медленно отдалялись от бука. Потеряв терпение, дух пустил корни из самой земли, крепко обвивая ноги парочки в мёртвые тиски.
— Это было необязательно, — гаркнул Павел. — Я и не собирался уходить.
— А ты мне и не нужен, — ответила древесина, устремив всё своё внимание на рвущуюся девчонку, испускающую аппетитный аромат детской невинности, переполненного самобичевания, словно перчинка сочного стейка, и такого прелестного страха. Оно слышало, как быстро бьётся её крохотное живое сердечко, и кончики его корней дёргались в экстазе от такого.
Ирина распахнула глаза, бледнея, когда из впадины дерева показался чёрный как смоль длинный язык, которым дух неприлично облизнулся, глядя ей в душу горящими в ночи, словно адское пламя, пустыми глазницами.
— Па-па-Павел... — всхлипнула девочка.
— Да не паникуй ты, — цыкнул Павел.
— И почему же я тебе не интересен? Поговори со мной, и я найду, что тебе предложить, — заносчиво сказал он деревяшке, чем заставил духа рассмеяться. И смех, эхом доносившийся до них, заставил Ирину съёжиться.
— Цена тебе грош, — сказал дух.
Кадык Павла дёрнулся вверх, а желваки напряглись от сдерживаемой жёлчи, разъедающей внутри от неприятной правды, которую он и без этого полена знал о себе.
— Мой отец же смог, — сдержался юноша и нашёл в себе силы пропустить жестокие слова мимо, хоть кулаки его по-прежнему были сжаты.
— Ааа... — протянула деревяшка. — Наверное, он был разочарован, когда ты появился на свет.
— Что такого в нём и в ней, чего нет во мне? — сорвался Павел, вытягивая напряжённую шею вперёд.
Он вечно чувствовал себя обделённым: даже дьявол обходил его стороной, из-за чего и пришлось втянуть в эту историю Ирину — лишь бы встретиться с ним. Каждый день он задавался одним и тем же вопросом: «Почему?» Именно потому его броня треснула, и из уст вырвался жалкий скулёж, за который ему самому тут же стало стыдно.
Бук весело прищурился, чувствуя кончиками корней рвущуюся наружу желчь, которая тоже показалась ему весьма занимательной. Но в сравнении с переполненной, в своём изобилии самых разных чувств, хрупкой девушкой юноша казался примитивным сосудиком.
— Да в тебе же ничего, кроме тьмы— скучающе ответил дух. — Во мне такого хоть отбавляй. Вот твой отец пестрил эгоизмом и умудрялся оставаться до смешного благородным простаком, мечтавшим о покое; он был наполнен нежными чувствами и ими же обезумлен. В нём жила ненависть к семье — и желание оставаться пацифистом. Твой отец был живым. А ты рождён бродячим трупом.
Павел раскрыл рот, испустив воздух, будто предсмертное кряхтение, и глаза его защипало от нещадных слов духа.
— Это неправда, — шепнула Ирина, но парень не слушал её: он был вполне способен признать, что не особенный. Ведь если бы он не догадывался об этом, то не позвал бы с собой сестру — куда человечнее него самого.
Он прикусил щёку, не рассчитав силу, и почувствовал металлический привкус крови. Павел поднял глаза исподлобья, глядя на дерево.
— Отец сказал, что ты подарил ему Днище, включая его жителей. Поэтому все души поселенцев формально были его — из-за чего даже такое существо, как ты, теперь не может к ним приблизиться. Я прав? — требовательно крикнул Павел.
— Души? О чём речь? — напряглась Ирина, впервые слыша об этой части истории.
— Ты, видимо, не планировала отсиживаться здесь, ведь была уверена, что примешь иную форму и сбежишь. Однако земля приковала тебя цепями, заставляя изнывать от голода, — процедил юноша с упоением, наблюдая за тем, как опасно трещат морщины такого же жалкого, как он сам, существа. Наверное, из-за того, что они были похожи, он быстро разгадал сущность духа: оно смотрит свысока не потому, что наделено какой-то великой силой, а потому, что само из себя ничего не представляет и наживается за счёт других.
— Ты же говорил, что ничего не знаешь... — сокрушённо промолвила Ирина.
— Стало интереснее... — расслабился бук и расплылся в широкой улыбке. — Вот только твой отец отдал мне свободу. А насколько я знаю, никто из днищевцев не может дать мне чего-то подобного, ведь они порабощены и привязаны к одному месту.
— Но отец никогда не был свободен, — вскинул брови Павел.
— Отнюдь, — ответил дух. — У него хотели отнять свободу, а он отдал её мне. Потому как в любом случае лишился бы её — гораздо разумнее извлечь из этого выгоду, не так ли?
Павел вспомнил образ чахлого отца перед глазами и задумался: выглядел бы он иначе, если бы этого миролюбца снова заставили воевать? Может, его жизнь и была предрешена заранее, но жизнь Павла могла быть иной, прими Михаил другое решение — и подумай не только о себе, но и о матушке.
— И как? — спросил Павел. — Можешь назвать себя свободным?
— Ай! — вскрикнула Ирина, ощутив, как корни сильнее вонзились ей в ноги после вопроса брата.
— Ты неприятно груб, — сказала деревяшка.
— Ха, — усмехнулся Павел. — Я всего лишь зеркало. К чему злиться на собственное отражение?
Бук захрустел своими щепками, будто перемалывал их внутри себя.
— Хочешь верь, но я сказал это не с целью обидеть, — признался юноша примирительно, раскрывая ладони перед собой. — Тебе ведь была нужна свобода, чтобы стать человеком. Но я не думаю, что именно это делает нас по-настоящему живыми.
— Откуда же тебе знать? — с сомнением спросил дух.
Ирина сквозь режущую в ногах боль смотрела на уверенного Павла, чей силуэт уже заплывал перед глазами. Её глаза защипало от обиды, а в груди что-то терзало, как перед лавиной, неумолимо несущейся на неё.
— Ты ведь использовал меня? — всхлипнула девушка. — На самом деле ты планировал это с самого начала... — Но брат даже не смотрел в её сторону, продолжая вести разговор исключительно с чудовищем.
— Ты сам сказал, что отец был переполнен жизнью. И, забирая у него что-то одно, ты ничем не будешь отличаться от меня — ведомого одной только яростью. А это значит, что тебе нужна полноценная душа. И желательно чистая, чтобы монстр внутри тебя тоже умер. — Ответил юноша.
Бук медленно отпустил корни, пряча их обратно под землю, отчего девушка мешком свалилась вниз. Деревяшка перевела взгляд на милую девицу и любопытно спросила:
— И кого ты предлагаешь на эту роль?
Ирина столкнулась с алыми, голодными глазницами, лишёнными зрачков, и попятилась назад на руках — ноги бесчувственно ползли вслед за ней по снегу. Она с надеждой перевела взгляд на брата и ощутила, как с треском надламывается её грудь, когда в знакомом силуэте она увидела того самого дьявола ночи, которого разглядела в нём с самого начала. В его бездонных, глубоких глазницах не осталось даже намёка на былой выразительный, ослепительный блеск — лишь безразличная ко всему пустота.
[1] Жабо — это декоративная отделка одежды (блузок, платьев, рубашек) в виде оборки, воланов или рюшей из ткани и кружев, которая спускается от горловины вниз по груди.

