
Полная версия:
Днище
«Правильно», — подумал я про себя. Ведь и сам я был здесь ненадолго.
— Так как вы сюда попали? — вернул меня к сути разговора пацан.
Мои родители, как и многие в Ленинграде, жили в коммунальной квартире. И однажды, когда отец вечером вернулся с работы, он застал на кухне столпившихся дам, облепивших вниманием незнакомого ему мужчину. Это был Григорий Лукавый, представившийся директором детского дома моей матери: они случайно встретились на улице, разговорились — и матушка любезно пригласила его в гости.
— Но Григорий же староста... — пискнул мальчик, знавший о Лукавых лишь по легендам из учебников.
Я перевёл на него серьёзный взгляд.
— Понимаю твоё удивление. Вот только он не соврал, — угрюмо признался я. — На территории этих земель действительно существует заброшенный приют, и раньше им управлял староста. Знали об этом единицы.
Григорий умело располагал к себе совершенно разных людей и находил подход к каждому: умел слушать или красноречиво болтать — смотря по обстоятельствам. У Лукавого были мягкие, аккуратные черты лица, тёплая, почти ангельская улыбка, худое телосложение и статная осанка; он напоминал принца, а не человека родом из глуши. Только — вот взгляд у него был странным: чёрные глаза, в которых не различалось даже зрачков, отдавали слегка зловещим отблеском и совершенно не сочетались с его улыбкой.
Он быстро сдружился с нашими соседскими мужиками, перепивая и обыгрывая их в азартные игры. К моему отцу он нашёл подход через то, что моя тётя Варя тоже жила в Днищах. В голодные времена, если Лукавый оказывался проездом в Ленинграде, он всегда заглядывал к нам и привозил крупы в таких количествах, что хватало и на соседей. Передавал передачки от брата к сестре — и как-то за годы стал завсегдатаем нашей тесной коммуналки. Лишь мама относилась к нему настороженно и всякий раз напрягалась, когда Лукавый приходил в гости; но всем вокруг, включая её мужа, этот мужчина застилал глаза своим обаянием, а мама так и не могла выставить против него весомых аргументов.
— Почему ваша матушка боялась Лукавого? — осторожно спросил пацан.
— У неё были на то причины. Она знала: за великодушие старосты всегда стоит счётчик оплаты. — Стоило мне упомянуть Лукавого, как в памяти всплыл давно забытый образ его лица, и минувший, много лет тому назад, страх — вместе с ненавистью к этому человеку — заставил мой подбородок жалко дрогнуть, словно я так и остался бесполезным мальчишкой. Сжимая кулаки и прикрывая веки, я напомнил себе: я другой, не тот Андрей, что прежде. Мне больше нечего бояться — всё самое страшное, что могло со мной произойти, уже случилось.
— И зачем же она пригласила в дом такого человека?
— Предположу, что ей угрожали — или она растерялась. Но точно не знаю, зачем она так поступила; лично уже и не спросишь. — Отмечая за собой равнодушный тон, я досадливо поморщился: личность вроде Лукавого возымела на меня, куда больший эффект, чем разговор о смерти матушки. Может, я и не помнил её — оттого мне было всё равно. Но обидно: лицо Григория я помню даже после смерти, а глаза женщины, подарившей мне жизнь, при всём желании вспомнить не смогу.
Мальчик заёрзал на месте, смущённо прикусывая губы, будто разрываясь между любознательностью и тактичностью. Я не сдержал усмешки: скажи мне кто, что какой-то днищенский отпрыск будет робеть передо мной, — я бы рассмеялся ему в лицо.
— Она умерла, когда я ещё говорить не начал. Так что мне всё равно, — успокоил я мальчишку, смягчив голос под его скромностью.
Спутанные, приглушённо-медовые, чуть волнистые волосы; на лице — золотая россыпь веснушек, будто поцелуи солнца, что весьма забавно, ведь в Днище едва ли забредёт пара скупых лучей. Болезненно-серая кожа, маленький — как притащенный с улицы жалкий котёнок, — свернувшийся и дрожащий на печи, с перемазанным грязью лицом, впалыми от худобы скулами, глубокими мрачными тенями под глазами и большими оленьими глазами, в которых мелькал тусклый свет. Могу назвать его отрадой для глаз любого художника — жаль, приходится экономить свой талант. Будь во мне былая энергия, я бы фанатично принялся за эскиз, не упуская ни единой детали, и по-хамски обожествил бы этот убогий вид, который, при всей своей беспомощности, оставлял в этом жалком блеске непоколебимую сталь.
Мальчишка прятал виноватый взгляд; его длинные закрученные ресницы медленно опустились, смежив веки, и, несмотря на мои слова, он всё ещё держался за свою бесполезную учтивость. От такой вежливости я ощутил себя отморозком.
«Ха, — подумал я, поднимая глаза к потолку. — Днищевец поставил меня в тупик. Какая глупость...»
— Хочешь спросить, как она умерла?
— Вы не обязаны... — юлил пацан.
— Я в любом случае собирался рассказать, — вяло отмахнулся я. — Переход от НЭПа к старой системе привёл к массовому голоду. Ввели карточную систему распределения продуктов. После родов мама ослабла, и отец старался оставлять ей треть от своей половины. Однажды, когда папа был на работе, соседки насторожились подозрительно долгому плачу младенца. Они стали стучаться к нам, но мама не откликалась. Тогда соседи вызвали милицию, и, когда правоохранители вскрыли дверь, маму нашли умиротворённой и бездыханной в собственной постели. Позже отцу сказали, что это была остановка сердца. — В конце мои губы сами собой поползли вверх в фальшивой ухмылке.
— Вы не верите в это?
— Раньше верил, — признался я.
Пацан и сам догадался, на кого я наговариваю, но и слова не сказал против — терпеливо ждал продолжения. Я чувствовал, что он подозревает меня в некой помешанности: когда из моих уст неосознанно плескался яд по отношению к Григорию, он недоверчиво щурился и притягивал к моему отвращению днищенские легенды о том, как я якобы безжалостно истребил всю семью старосты. Но он был умён для своих лет — достаточно, чтобы не спорить и анализировать каждое моё слово, выстраивая собственное представление о мире.
Мне вдруг стало любопытно: какая такая семья в Днищах смогла породить на свет такого воспитанного и толкового пацана?
— Как тебя звать?
— Женя, — мгновенно ответил мальчик, несколько обескураженный тем, что я вдруг спросил.
— А по батюшке?
— Горемыкин Евгений Антонович.
— Горемыкин? — нахмурился я, перебирая в памяти ещё не стёртых знакомых. — Горемыкин...
Почёсывая скулу и устремив глаза к потолку, я продолжал пробовать фамилию на кончике языка, но она никак не поддавалась. И, лишь когда решил копнуть глубже — перебирая не только днищевцев, но и людей извне, — словно вспышка света перед глазами мелькнули длинные рыжие косы, безвкусная советская форма сирот, спрятанных вдали от Днища, и опустошённое девичье лицо. Глаза мои округлились, и всё моё бестелесное существо будто напомнило о фантомном напряжении натянутых до предела мышц.
— Что такое? — спросил мальчик.
— Ничего, — резко выпалил я, стараясь вернуть себе равнодушие. — Бабушку твою знал.
Мальчишка подпрыгнул на месте от моих слов — впервые об этом слыша. Наверное, он был удивлён не меньше: Зина точно не стала бы кичиться в Днищах тем, что мы знакомы.
— Откуда?
Я принялся отмахиваться от расспросов пацана, оставляя их на потом, — ведь сам не был готов говорить прямо сейчас о том, что из поместья в день исчезновения Лукавых выходил не только я, но и одна примечательная рыжеволосая сиротка.
Глава 11
Глава 11
Клятва.
Часть 1.
Ирина
Каждый ребёнок нуждается в материнской ласке, но особенно остро нехватка женского воспитания сказывается на девочках, вступающих в пору созревания. Ирина любила отца: несмотря на всю его недальновидность, он старался вырастить её хорошей и скромной девочкой, вдохнуть в неё ту самую женственность. Раньше ей казалось, что подаренный отцом расписанный цветочный платок способен сотворить из неё настоящую принцессу. Но, столкнувшись с мачехой Анной, она убедилась, что это не так.
В тот день двенадцатилетняя Ирина, впервые прибывшая в поместье Лукавых, увидела свою мачеху в дорогих пёстрых одеяниях, лениво поглаживающую брюхо кошечки, лежавшей у неё на руках. С ослепительной улыбкой та выглядела как самая настоящая царевна. Ирина обомлела — и вдруг поняла: сколько бы платков ни дарил ей отец, она никогда не сможет приблизиться к чему-то столь совершенному и элегантному. Внутри у неё образовалась смесь противоречивых чувств, переходящих от зависти к восхищению.
— З-здравствуйте, — раболепно пропищала падчерица, смущённо глядя на Анну из-под кривой чёлки.
— Что это такое? — с ужасом вскрикнула женщина, беспардонно зачёсывая столь возмутительный, по её мнению, «писк моды» на голове девчонки. — Кто это с тобой сделал?
Ирина округлила свои огромные болотные глаза и невинно захлопала короткими светлыми ресничками. Впервые её лица касалась нежная женская рука — и от приятного, сладковатого запаха кожи госпожи ей стало стыдно за свои грязные, неотёсанные ногти. Девочка прикусила губу, глубоко спрятала свою ущербную натуру под сердцем, и деликатно отстранилась от посторонних рук, сделав пару шагов назад.
— Ириш, ну ты чего? — неловко рассмеялся Данко, притягивая дочь к себе за руку.
— Она очень стеснительная, — виновато признался мужчина, нервно поглаживая плечо дочери, смотрящей куда-то в пол.
Но Анна вовсе не выглядела расстроенной — скорее, она даже ожидала подобной реакции. Больше всего женщину волновали волосы падчерицы.
— Ой, брось, — махнула рукой Анна. — Я уверена, что твой ребёнок гораздо благоразумнее моего, и со временем мы обязательно подружимся.
Ирина машинально подняла глаза на женщину, удивлённая столь громкими словами от матери нового старосты. Она так и не призналась никому, что волосы ей остригли соседи — когда в Днищах поднялся скандал после того, как сразу после смерти Михаила вдова тут же выскочила замуж снова, за её отца. Ирина слышала много гадостей об Анне, доносившихся из стен самого поместья от болтливой прислуги, но ничего о высокомерии и жестокости госпожи не показалось ей правдой. Женщина приветливо улыбалась Ирине и игриво подмигнула, будто уже выстроила мост девичьих секретов между ними.
Конечно, она не поддерживала того, что мачеха ловко поменяла одного мужчину на другого, и то, как та высказалась о собственном сыне, заставляло её чувствовать напряжение. Вот только Ирина знала: госпожа давно была первой любовью её отца. Возможно, между этими двумя и вправду была такая крепкая связь, которую остальным было просто не понять. Иначе почему такая женщина, как Анна, взглянула на её отца, с которого и взять-то нечего?
Ирина засмотрелась на умиротворённо сопевшую кошечку в руках мачехи и сразу подумала: у плохого человека животное не стало бы так безмятежно спать. Анна заметила взгляд девочки и легонько улыбнулась.
— Хочешь погладить? — спросила женщина, протягивая падчерице животное.
Ирина распахнула глаза от удивления: по слухам, госпожа оберегала свою кошку как зеницу ока и никого не подпускала близко. Может, это просто сплетни? Но всё же, когда госпожа ласково посмотрела на неё и доверчиво положила кошку ей в руки, Ирина ощутила себя какой-то особенной — и не смогла сдержать умилённого смешка, глядя, как Габриэлла забавно перебирает розовыми лапками во сне, будто была в самом разгаре охоты.
Данко погладил дочь по макушке, приобнял Анну за плечи, и они все вместе вошли в дом — с умилёнными лицами, устремлёнными в разные стороны. Анна восторженно смотрела на Габриэллу, отец, растроганный счастливой семейной сценой, — на дочь, а смущённая, но уже куда более расслабленная Ирина изредка косо поглядывала то на отца, то на мачеху.
***
С того дня, как Ирина переехала в поместье, минуло два года. Она могла бы назвать свою жизнь по-настоящему полной: счастливый отец, которому больше не нужно было вкалывать и день и ночь зарабатывать на хлеб; любящая, заботливая мачеха, наполнившая её дни тем самым материнским теплом, которого ей так недоставало. Она всегда ела досыта, носила лучшие наряды и украшения, которыми осыпали её родители, — и всё же тревога, поселившаяся в сердце с самого её появления здесь, никуда не исчезла. И причиной тому был он — Павел.
Было бы странно, если бы все проблемы прошлого решились одним удачным браком; вполне естественно, что на смену старым бедам пришли новые. Когда умер Михаил, Днище осталось без своего почитаемого лидера, и, следуя обычаю передачи титула, негласным старостой стал его единственный преемник. Несмотря на то, что в Днищах не было крепостного права, люди продолжали мыслить, как рабы. Пока Ирина наслаждалась детством, её сводный брат работал; когда она маялась от скуки — он всё ещё работал; когда она ложилась спать — он продолжал работать. А ведь этот ребёнок был всего на полгода старше неё самой. Ира сочувствовала Павлу: в те мгновения, когда, проходя мимо двери его кабинета, слышала чьи-то мужские крики, или когда, прогуливаясь верхом, на секунду устремляла взгляд в плотно зашторенные окна, за которыми сидел брат. Но сильнее сопереживания был страх.
Если она за эти два года будто откатилась назад и вдоволь навёрстывала упущенное детство, то её сводный брат Павел взрослел не по дням, а по часам. В первый день их знакомства, когда он открыто заявил о своей враждебности за столом, мачеха дала ему пощёчину. Даже если слова его были грубы, а обвинение в нахлебничестве — несправедливым, он всё равно не заслуживал такого. Тогда Ирина была на голову выше наглого братца и, если бы возникло желание, сама могла бы за себя постоять. Павел с горящей щекой, слишком маленький для всех троих, выглядел не как хозяин дома, а как жалкий щенок, получивший пинок. В его глазах застыла глубокая, закостенелая детская обида, направленная на мать, — и с каждым днём дно этой ярости становилось всё темнее, пока окончательно не потерялось из виду в своей пугающей необъятности.
Однажды, когда любопытство взяло верх, Ирина напрямик спросила мачеху, почему та не любит Павла, — и услышала нечто странное.
— Когда он ушёл от меня, дитя, сотканное из двух душ, давших священную клятву брака, было опорочено. Михаил извратил своё нутро и тем самым запятнал растущую плоть в моём чреве. Потому день его рождения стал предвестником конца света: вместо чистого дитя я породила монстра...
Мачеха говорила жуткие, фанатичные вещи, и её глаза замерли в одной точке, не мигая; она говорила так быстро, что Ира едва успевала уловить смысл этих слов. Анна выглядела как одержимая бесом, и девочка всерьёз испугалась за её состояние. Она навсегда запомнила, как горничные уводили обезумевшую мачеху в комнату, по пути пытаясь привести госпожу в чувство.
Так от служанок Ирина и узнала, что мачеха периодически теряет рассудок при мыслях о сыне. В этих стенах люди, работавшие на Лукавых, давно привыкли к подобным сценам; они же объяснили Ирине, что госпожа ведёт себя так очень давно — с самого момента рождения Павла. Поэтому больше Ирина никогда не затрагивала эту тему вновь.
Каждый день её распирало от боли в сердце — за мачеху, что ненавидела сына; за отца, что переживал за жену; и даже за брата, что ненавидел всех вокруг. И чем старше она становилась, тем острее ощущала это с ростом Павла. Раньше он был беспомощен, не мог дать отпор ни Анне, ни служанкам, верным его матери, ни членам днищенского совета, сформированного после смерти Михаила для помощи юному наследнику — на деле всего лишь кучка жадных до денег и власти стариков, что манипулировали ребёнком и спускала казну. Ирина редко видела брата, но, если они мельком встречались в коридорах, она всякий раз словно уменьшалась рядом с ним.
И вот тревога, мучившая её два года, стала давать плоды. Проходя мимо знакомого кабинета, она услышала свирепый рёв Павла на членов совета и его угрозы перекроить закон, да устроить на площади показательную смертную казнь коррупционерам. Он перестал быть тем, кто слушал и не смел возразить, и стал тем, кто говорит. Атмосфера среди прислуги тоже менялась: всё чаще в приоритет шли приказы брата, а не мачехи. Треск натянутой струны раздался знойным декабрьским вечером, когда Павел собрал всех в столовой, чтобы помянуть отца.
Для всех днищевцев этот день был траурным, потому людям давали три дня официальных выходных для поминок. Но сами Лукавые за два года ни разу не поминали почившего главу семейства: Анна не изъявляла такого желания и обычно отвечала, что уже помянула мужа летом, а Павел был занят. Отец ради приличия по утрам спускался вниз, ставил рюмку на могилу и наполнял её водкой, а Ирина зажигала свечу усопшему. Ей было совестно ходить в церковь с остальными.
Утро началось как обычно: стёкла дрожали, в щелях завывал суровый холодный ветер, за окном стояла белая мгла, и, кроме танца миллионов снежинок, нельзя было разглядеть ничего. Ирина дрожащими пальцами зажгла свечу над портретом Михаила — его после смерти старосты вынесли в холл перед оранжереей, смежной с летней кухней, которую зимой никто не использовал из-за неприспособленности помещения к этому времени года. Растирая замёрзшие руки, она ринулась обратно в сторону жилого коридора и, с размаху распахнув дверь, сбила вечно расторопную низкорослую служанку по имени Плашка с заливным румянцем спелого яблока на щеках.
— Ох! — вырвалось у Ирины; она едва успела подхватить пару вываливающихся брёвен лиственницы из рук рыжеволосой прислужницы. — Не ушиблась?
— Ирина Данковна, хорошо, что вы так быстро нашлись, а то я бы и не знала, как мне всё поспеть! — запыхтела Плашка, удобнее обхватывая брёвна и прикрывая дверь промёрзшего холла ногой, чтобы не пускать мороз в дом.
— Давай помогу, — сказала Ирина и уже потянулась, чтобы взять часть ноши, но Плашка лихо отскочила назад. Когда мачеха не видела, Ирина часто помогала по дому, и служанки никогда не возражали, но если Анна замечала падчерицу, то всякий раз принималась причитать, будто Ира крадёт чужую работу, из-за чего рабочие потом плюют в потолок.
— Сейчас не время, — шикнула служанка и, оглядевшись по сторонам, перешла на шёпот: — Глава с ума сошёл. На глазах у госпожи взял Габриэллу за шкирку и выкинул в окно!
Габриэлла была престарелой кошкой, доживавшей свои последние дни. В последнее время она всё чаще предпочитала сон играм, страдала недержанием и плохо ела. Услышав эту новость, Ирина побледнела.
— С ней всё хорошо? — обеспокоенно спросила девочка.
— Да-да, сейчас с ней всё в порядке, — закивала Плашка, успокаивая впечатлительную Иру. — Госпожа сразу отправила на её поиски, но староста запретил искать. Заявил, что сегодня вечером хочет видеть всю семью в столовой для поминок отца, а кошки, видите ли, опасны — мол, они связаны с потусторонним миром. Уф, ну и скандал же они закатили! — выпалила служанка, всё ещё находясь под впечатлением от случившегося. Вспомнив, что торопится, Плашка побрела вперёд, лавируя со стопкой колотых брёвен в руках.
— Что за абсурд? — не поверила Ирина, вскидывая брови. Увидев, как служанка удаляется, девочка поспешила нагнать её. — Так, а где теперь Габриэлла?
— Так как никто из прислуги не посмел ослушаться Павла Михайловича, ваш отец сам пошёл искать кошку — благо животное уже старое и не успело далеко ушмыгнуть, — запыхтела Плашка, вытягивая свою коротенькую шею, чтобы попытаться разглядеть возможные препятствия на пути. — Ваш папенька несколько минут почти голым простоял на крыльце, чуть всё себе не отморозил, вернулся ледяной-ледяной! Благо Павел Михайлович к тому моменту уже ушёл обратно в свой кабинет — видимо, пытается разгрузить дела до вечера, а то, кто знает, может быть, он чего хуже сделал бы!
«Так вот почему вы неожиданно решили печь растопить…» — подумала про себя Ирина.
— Плашка, как папенька и маменька?
— Да что с ним станется? Здоровый мужчина в расцвете сил, кончик носа, правда, обморозил себе, но в остальном отделался лёгким испугом, когда входную дверь не мог разглядеть. А вот госпожа уже все глаза выплакала и всё равно не успокоится, — рвано и сбивчиво сказала Плашка, позволив себе громко отдышаться.
— Давай уже сюда эти доски, вдвоём быстрее будет, — сказала Ирина, вновь пытаясь забрать брёвна.
— Нет-нет! — запротестовала Плашка. — Я ж к чему всё это рассказала, фух… — Закатила от усталости глаза служанка и наполнила лёгкие воздухом, прежде чем наконец подытожить: — Аниська-то, змеюка этакая, когда Габриэлла вернулась, сразу по лестнице побежала — видимо, пожаловаться вознамерилась.
— Ты только сейчас это говоришь! — взревела Ирина.
— Так я же… — виновато заскулила Плашка, но договорить не успела: Ирина махнула на неё рукой и побежала к брату.
***
Ирина пронеслась по лестничному пролёту, сшибая на пути нескольких прислужниц, что несли полотенца, тёплые одеяла и горячую воду.
— Извините... — крикнула она, не оборачиваясь.
— Ирина Данковна, нельзя носиться по лестнице, вы можете пораниться! — прикрикнула на девочку одна из служанок, верная госпоже Анне. Молодая девушка махнула рукой на падчерицу, когда та скрылась за поворотом, и принялась собирать разбросанные по ступенькам тряпки.
— Тьфу... — выругалась вторая горничная, средних лет, едва удержавшая в руках кувшин с кипячёной водой. — Сегодня все с ума посходили.
Ирина не думала, что скажет брату. Прежде она просто игнорировала его и даже не предпринимала попыток подружиться — потому что ей было стыдно за отца, так ей казалось. Пока она не поняла, что раньше просто не считала нужным считаться с Павлом, чтобы попытаться хоть что-либо изменить. А теперь, когда он медленно взращивал власть и перешёл к её демонстрации в доме, она наконец осознала: если продолжит отсиживаться, очень скоро он отправит вслед за Габриэллой свою матушку, её отца и саму Ирину. Ничего его не удержит от такого решения: ни снег, ни зной, ни жалость, потому что Павла с ними ничего не связывает. И если наладить отношения Габриэллы и Анны с старостой невозможно, а с её отцом и подавно, то Ирина станет мостом между ними. Что греха таить, она привыкла к роскошной жизни, однако бедность — не предел её ужаса. Страшнее всего оказаться ни с чем в Днищах, где их ненавидят. Пока они живут в поместье, открыто их никто не презирает, но Ирина помнила ярость жителей, направленную на неё, когда она, будучи невинным дитя, не могла дать отпор. Из-за того, что мачеха тепло её приняла, те крестьяне до сих пор боятся, что Ирина пожалуется Анне, — а Ирина так и не успела воспользоваться этим козырем в рукаве. Ещё немного — и он станет бессмысленным.
В длинном пустом крыле Павла Лукавого отворилась тяжёлая дубовая дверь, и из неё медленно выплыла Аниська — молодая черноволосая служанка с маленьким носом, ехидным прищуром и карими поросячьими глазёнками. Прислужница остановилась у двери, внимательно внимая словам своего господина с лёгкой кокетливой улыбкой на губах.
Ирина тут же спряталась за угол и приложилась ухом к холодной стене, чтобы услышать, о чём они говорят.
— Благодарю, что рассказала, — голос Павла был неровным, скакал от хриплого и уставшего, будто после долгой попойки, до несуразно звонкого и противно писклявого. То, как ломался его голос, настораживало Ирину и вновь погружало в страх перед временем — ведь когда-то он щебетал, как канарейка. — Пока оставь это.
— Но, Павел Михайлович, если мы ничего не сделаем, ваша матушка может перепрятать кошку, — ядовито шипела Аниська, яро изображая из себя верного раба. Стоит отдать должное, она была умнее Ирины, раз в числе первых поняла шаткое положение госпожи и перешла на сторону Павла.
— Я и не планировал её убивать, — скучающе сказал Павел. — Пока что.
Это добавленное в конце «пока что» заставило Ирину вздрогнуть и ощутить пробежавшую по телу дрожь. Она знала, что братец отравлен злобой, но и не думала, что эта ярость не оставила в нём ничего человеческого. Руки её опустились, и в то мгновение Ирина засомневалась: можно ли вообще прийти к какому-либо согласию с таким, как он?
— Тогда зачем же вы так поступили? — удивилась служанка.
— Потому что она меня поцарапала, когда я был маленьким. И, вспомнив об этом, я просто разозлился, — ровно ответил староста, чем сбил с толку Аниську. Даже его преданная прислужница обомлела от такого ответа и не нашла, что сказать. Девушка застыла, и дверь перед её лицом закрылась. Она ещё постояла так какое-то время, огляделась по сторонам, потопталась на месте и ушла вниз, к остальным, временами поглядывая обратно на дверь.
Ирина судорожно кусала ногти. Когда Аниська прошла мимо, она тоже пребывала в смятении. Девочка окончательно убедилась: этим человеком давно правит лишь обида — и ничего путного не выйдет. Вот только если она оставит всё как есть, тогда точно ничего не изменит. Поняв эту простую истину, плечи Ирины расслабились, и она аккуратно отняла руку от рта.

