
Полная версия:
Днище
Мужчина медленно поднял на меня изуродованную голову. Оттолкнувшись от земли, он встал, неловко заваливаясь влево, и сделал шаг вперёд, шаркнув по каменной плите. Я пополз назад. Незнакомец что-то промычал и снова потянулся ко мне, не переставая плакать. Кровь текла из его уха, глаза и рта, и я не мог разобрать ни слова из того, что он пытался сказать, — слышал лишь странные булькающие звуки и надсадные кряхтения. Он шёл медленно, еле перебирая ногами, но с каждым мгновением оказывался всё ближе.
Я перевернулся на живот и рванул вперёд, не успев толком подняться. Ноги запинались о каждый бугор, но я снова и снова вскакивал, слыша за спиной лишь собственное сбитое дыхание и шаркающие шаги. И как бы быстро я ни бежал, этот шум не отставал: несмотря на свою медлительность, он словно держался на одной и той же дистанции. Я оборачивался, проверяя, не почудилось ли мне, — но нет, он тянулся следом. Тогда я окончательно убедился: это не обман разума. Он действительно мёртв, потому что ни одно живое существо не способно двигаться столь неестественно быстро, оставаясь при этом таким медлительным. Ему не подвластны ни время, ни пространство.
Ветки хлестали по лицу, трава путала ноги, а темнота леса смыкалась вокруг, — но я всё оглядывался, боясь, что он уже вырос у меня за плечом. И вдруг в темноте мелькнули две пары жёлтых глаз, с любопытством наблюдавшие за мной. Вскоре они окружили всё пространство. А потом — резкая тупая боль, и я кувырком полетел вниз, в нечто вязкое, мокрое, холодное. Кажется, я оказался в воде, но не мог встать. Сознание ускользало, и сколько бы я ни пытался выплюнуть кислую, гниющую воду, её поток вливался обратно с ещё большей силой. Грудь жгло и разрывало изнутри, ноги щекотал ветер, а тело продолжало биться в судорогах, пока я безвольно захлёбывался болотом.
Вдруг что-то резко потянуло меня за ногу на сушу. Я, как рыба, выброшенная на берег, разевал рот, но не мог сделать ни единого вдоха. Перед глазами кружилось звёздное небо, выписывая неописуемые узоры. Что-то мягкое и тёплое тёрлось о мою ладонь, но этот шёлк, точно тысяча иголок, впивался в обледеневшие кончики пальцев. Внутри всё тряслось и поднималось наружу, будто меня вот-вот стошнит, — и вдруг я резко распахнул глаза, выплёвывая изо рта застоявшуюся тёплую воду. Жадно хватал воздух губами, но каждая попытка отдышаться отзывалась пронзительной болью. Кто-то что-то говорил над ухом и грубо хлопал по спине, но я всё ещё слышал сквозь густую пелену, не до конца понимая, что произошло и где я. Горло раздирало с такой силой, что хотелось вырвать собственную гортань, а безвольное, судорожно вздрагивающее тело колотило от холода.
— Малыш… — раздался тихий, обеспокоенный мужской голос.
Обернувшись, я увидел перед собой его. Без сомнений, именно он в тот день возник из ниоткуда и заговорил с Убогой. Тот, кого она с ужасом назвала — Булкин.
И этот мужчина сейчас смотрел прямо мне в душу, оценивая моё состояние с холодной серьёзностью и точностью, за которыми пряталась тревога. Вокруг него сидели кошки — десятки кошек, самых разных, пёстрых, непохожих друг на друга, — и все они тоже изучающе поглядывали на меня. Мужчина похлопал меня по щеке, снял с себя обшарпанную овечью шубу, укутал в неё и, легко, одной рукой, приподнял меня с земли и повёл за собой.
Где-то там, у дороги, остались мои учебники. Я выронил их, когда увидел мертвеца. Алгебра, история, тетради — всё, что ещё час назад казалось единственно важным, теперь валялось в грязи, размокая под ночной росой. И вдруг стало так смешно и горько от одной мысли, что я мог умереть из-за какого-то сочинения о Лукавых. «Бред…» — пронеслось в голове, и я тряхнул головой, пытаясь выбросить из неё школьные страхи. Жив. Я жив. Это было главное. Всё остальное — потом.
Он обернулся, бросил короткий взгляд на кошек — и те послушно двинулись следом, бесшумно перебирая лапами. Я не знал, куда меня ведут. От мужчины по-прежнему не исходило ни запаха, ни дыхания, ни стука сердца, но в его грязной шубе отчего-то было тепло. Наверное, если он спас меня, то не собирался причинять зла; впрочем, ни сил, ни желания разбираться у меня уже не осталось.
Я смотрел на раскинувшееся болото, в котором едва не утонул самой жалкой и нелепой смертью; на ветку дерева, об которую ударился и надломил её в беге; на странных созданий, послушно ступавших следом; на отражение неба в тёмной воде. Неужели в Днищах всегда существовало такое место? Столько звёзд…
Не помню, когда в последний раз видел столько неба. В Днищах его всегда было слишком мало — деревья сплетались в сплошной купол, оставляя лишь рваные клочки. А здесь оно раскинулось так низко и так широко, что, казалось, до него можно дотянуться рукой. И от этого чуда не становилось легче — только страшнее. Словно я и впрямь умер, а не спасся.
Я глядел в мутную гладь, где плавали прогнившие листья, пока не осознал: мы идём по воде. Ноги спасителя скользили по поверхности, словно он был невесом, и кошки тоже ступали по воде, не проваливаясь. Лишь круги, расходившиеся по глади, точно от дождевых капель, подтверждали: они касаются болота.
Оглянувшись, я увидел на берегу того самого мертвеца. Высокий, пугающе худой, в старых грязных окровавленных лохмотьях, висевших мешком, он больше не тянул ко мне руку и не шёл следом. Он просто стоял и провожал нас смиренным, тоскливым взглядом. На миг мне почудилось, что уголок его губ дрогнул вверх, — и он растворился в лёгком дуновении ветра. Я спрятал лицо в широкое плечо своего спасителя и почувствовал, как он подкинул меня, обхватывая удобнее.
Глава 8
Глава 8
Словно взмах крыла.
Женя
Моё состояние едва ли отличалось от безвольного мешка с картошкой: все те ошеломляющие вещи, на которые впору смотреть, удивлённо распахнув глаза, казались мне обыденностью.
— Ах, наверное, я всё-таки умер, — проносилось в голове, и я делал глубокий вдох, вновь ощущая сдавливающую тупую боль и жжение в носу. — Или всё же нет.
Услышав странное бодрое плескание, я невольно задержал взгляд на знакомой голубоглазой кошке, чьё поведение резко выделялось среди остальных её сородичей. Пока все плыли над поверхностью, едва касаясь лапами воды, она мчалась впереди, судорожно перебирая лапами, и хмуро косилась в мою сторону. В ней было столько жизни, раздражения и какой-то детской непосредственности; её чистые глаза, казалось, кричали: «Какого чёрта? Здесь холодно и грязно, мне это не нравится!»
Она проплыла мимо нас, первой выбираясь на сушу, и я проследил за ней взглядом. Кошка выкарабкалась на небольшой островок, окружённый болотом, и тут же принялась энергично отряхиваться, после чего сердито заскользила языком по каждому миллиметру своей перепачканной белоснежной шубки. За её маленьким силуэтом темнел ветхий деревянный домишко с проломленной крышей. Ещё в прошлый раз я отметил её капризный, бойкий нрав, и теперь, столкнувшись с ней снова, она опять заставила меня улыбнуться.
— Не крути головой, — сухо сказал мужчина, мягко, но настойчиво прижимая мой затылок обратно своей твёрдой рукой. — Много же ты выхлебал… — добавил он чуть тише и обеспокоеннее.
Я совершенно не понимал, что он за человек и как мне следует вести себя рядом с ним. Даже в его поступках было столько противоречий, что распознать настроение казалось невозможным; а уж о том, как он относится ко мне, я и думать боялся.
Раздался шелест травы под ногами. Шаги стали твёрже и увереннее — мы ступили на остров. Завидев нас, голубоглазая красавица оторвалась от своего умывания и поспешила догнать, весело перебирая лапами. Я ощутил сильный рывок и едва заметное напряжение в руках мужчины, когда он со скрипом отворил дверь избушки. Несколько животных, не дожидаясь хозяина, первыми бросились внутрь, путаясь у него под ногами. Мужчина выругался сквозь зубы и обозвал их «бесполезными клочками шерсти», но мне вовсе не показалось, что он и впрямь так считает.
Внутри не было ничего примечательного: одна потухшая свеча на столе, лунный свет, упавший на старый дырявый ковёр, а рядом — печь, на которой уже ютилось с десяток разномастных котов, безразлично глядевших в мою сторону. Ни штор, ни картин на стенах, ни даже дивана — только печь, ковёр, да стол с двумя табуретками. И всё же в этом месте было на удивление тепло и по-своему уютно, как у бабушки. Пахло здесь пылью, старым деревом, влажной шерстью и чуть-чуть — скипидаром. Я вдруг понял, что от самого мужчины не пахло ничем, а вот его жильё — пропиталось им.
Помещение было завалено холстами, аккуратно прикрытыми клеёнкой; на почерневших стенах темнели засохшие брызги краски. В углу скромно прятался накрытый мольберт, и повсюду валялись кисти и карандаши — самые разные, собранные, казалось, за долгую жизнь. На самом же мольберте бережно лежали лишь огрызок простого карандаша и облысевшая, потёртая временем кисть — точно самые любимые инструменты художника.
Мужчина согнал кошек с печи, но одна — сонная серая кошечка — так и не двинулась с места. Тогда он без церемоний сдвинул её в самый угол, а та лишь подняла голову, сонно огляделась и снова смежила веки. Впервые в жизни я видел человека способного так просто прикоснуться к кошке и не поморщить при этом брезгливо нос. Незнакомец усмехнулся, потрепал её по макушке и после этого бережно уложил меня на холодную печь. Я мгновенно съёжился, прижимая к себе дырявую шубу, и застучал зубами.
— Потерпи немного, — виновато пробурчал он, поправляя на мне шубу, после чего приложил свою мертвенно-холодную ладонь к моему лбу. От этого прикосновения меня пронзила дрожь отвращения.
Мужчина вдруг усмехнулся и проворчал:
— Какая глупая привычка...
Оттолкнувшись от печи, он развернулся и направился к выходу.
Знакомая белоснежка, сидевшая у самой двери, проводила его взглядом, потом обернулась ко мне — на секунду, не дольше, — и в её глазах мелькнуло что-то почти человеческое: то ли тревога, то ли предупреждение, то ли простое «не бойся». А затем она, дёрнув хвостом, бесшумно выскользнула следом.
— Пойду раздобуду дров, а ты, пока просуши мокрую одежду, чтобы не заболеть. — С этими словами он вышел и хлопнул за собой дверью.
Что-то замурчало у меня под боком, и я заметил, как серый неподвижный бочонок незаметно подобрался ближе, продолжая притворяться спящим. Из того немногого, что я успел узнать об этих созданиях, они были по-настоящему умны и хитры: умели давить на жалость, ловко симулировали и отличались редкой наблюдательностью, а с незнакомцами не теряли бдительности. Видимо, серая кошка отлично понимала: если прикинуться спящей, её не прогонят. К тому же, ей нравилось моё тепло, и, боясь, что я раскрою её игру, она подползала ко мне медленно, почти незаметно, извиваясь всем телом.
Проверяя догадку, я демонстративно отвернулся и, уловив шорох, резко обернулся. Животное уже вплотную прижималось к моему бедру и удивлённо таращилось на меня, понимая, что его застали на месте. Серая кошечка зевнула, с нарочитой ленцой потянулась и устроилась у меня на коленях с таким видом, будто всё так и было задумано. Не сдержавшись, я тихо рассмеялся и погладил её. На ощупь она оказалась мягкой, тёплой, мурчащей, но какой-то пустоватой — не то, что моя белоснежная незнакомка. Точно сгусток, способный издавать звуки; как тёплая шуба, хранящая жар лишь благодаря собственной шерсти. И всё же, несмотря на смутный дискомфорт, пальцы мои машинально продолжали гладить этот шумный мягкий комок.
Мне удалось осторожно стянуть мокрую рубашку и отбросить её на печь, но, чтобы снять штаны, пришлось всё-таки переложить кошку в сторону. Однако стоило мне закончить, как она тут же запрыгнула обратно, а следом потянулись и остальные — десяток пушистых существ облепили меня со всех сторон. Я сидел, с головы до ног укутанный в тёплую шерсть, и слушал их слитное, убаюкивающее мурчание. И было уже не разобрать, кто кого согревал.
К губам прилипла чужая шерсть, и, сколько бы я ни отплёвывался, она будто намертво приклеилась к устам. В носу нестерпимо щекотало, и, сколько бы я ни тёр его, казалось, что загоняю в ноздри новую порцию чужого меха. Подняв руку к лунному свету, я увидел, что она вся стала пушистой, — а этим клочкам хоть бы что: они, точно не замечая моих страданий, безмятежно помахивали хвостами у самого моего лица.
Я обречённо выдохнул, смиряясь с положением. Оглядывая созданий снизу доверху, я от скуки принялся придумывать им имена — неловко, ведь различать их только по цвету. Честно говоря, с воображением у меня было туговато, поэтому я просто произносил вслух первые же ассоциации, что приходили на ум. Так среди моих внезапных «друзей» и появились странные ребята: Толстячок — чёрный кот с вечно недовольной мордой; Дымок — то самое сонное серое создание; Бочок — трёхцветный кот, и впрямь похожий на пузатый бочонок; Добрячок — самый маленький, коричневый котёнок с огромными невинными глазами и улыбчивой мордочкой; Волчок — старый серый кот с порванным ухом, сидевший спиной ко всем; Жирок — толстая кошка, свесившая лапу с печи; Желток — худая желтоватая кошка, чей белоснежный хвост выдавал, что когда-то её шерсть была белой; и Степан Аркадьевич Знаток — старый кот с добрыми, мудрыми глазами, чёрной шерстью и сединой, особенно заметной под носом и вокруг пасти, отчего казалось, будто он носит благородную бороду.
— Так точно запомню, — кивнул я сам себе, одобряя собственный выбор, хотя, кто из них кошка, а кто кот, я, конечно, не проверял и просто подбирал имена под рифму.
Свою белокурую подружку я назвал Снежком — не изменяя собственному стилю. Но её здесь не было: когда незнакомец вышел за дверь, она увязалась следом вместе с самым громоздким котом, в котором я без сомнения узнал Светлячка. Я усмехнулся про себя тому, что его имя невольно вписалось в мою разношёрстную банду.
Оглядываясь, я приметил один из холстов, ютившихся подле меня, и в сомнении принялся покусывать губы. Наверное, заглядывать в чужие картины неправильно — всё равно что читать чужую переписку. Но, если быть честным с собой, этот поступок мало чем отличался от подслушанного мной недавно разговора, а о нём я не жалел ни минуты. Поэтому, поколебавшись ещё мгновение, я осторожно приподнял клеёнку, чтобы хоть одним глазком взглянуть на полотно.
Картина стояла вверх ногами, и поначалу я опешил, увидев перед собой лишь странную мазню. Из-за того, что я не сразу догадался посмотреть на неё под другим углом, моё внимание привлекла маленькая, куда более разборчивая деталь. В углу холста красовалась подпись художника, выведенная чёрными, слегка смазанными чернилами. Меня восхитил её благородный, уверенный размах, напоминавший расправленное орлиное крыло. Я склонился ниже, силясь разглядеть инициалы внимательнее.
— А.А.Б, — произнёс я вслух и в то же мгновение, будто обожжённый, отдёрнул руку. — Булкин Андрей Антонович, — хрипло прошептал я, сам себе озвучивая разгадку.
В голове вспыхнула фотография с памятной доски, увиденная однажды в участке: худое мальчишеское лицо, тёмные глаза, чёрная надпись «в розыске».
Меня не должно было это поражать: я, ведь уже не, раз отмечал их внешнее сходство и даже теперь, когда он вытащил меня на сушу, продолжал про себя называть незнакомца этой фамилией. Но всё же — как такое возможно? В то же мгновение я наконец взглянул на ситуацию целиком: он не дышит, сердце его молчит, он способен ходить по воде. Кто из живых на это способен? Тогда почему то, что я оказался в логове легендарного днищенского преступника, кажется мне чем-то невероятным?
На улице послышались тяжёлые шаги, и входная дверь распахнулась от удара ногой. Внутрь, пригнув голову, протиснулась высокая фигура; вместе с ней в дом ворвался холодный осенний ветер. Мужчина скинул с плеча охапку колотых бревён, разбросав их по полу, прикрыл за собой дверь и перевёл на меня суровый, пустой взгляд — потом перевёл его на полотно и снова на меня.
— Один человек сказал мне, — заговорил он, приближаясь, — что есть картины, на которые смотреть не стоит, потому что выветрить их из памяти будет невозможно.
Он грубо ухватился за шкуру шубы, потянул её на себя, достал из карманов спички — и на миг мне почудилось, будто он собрался сжечь меня заживо. Заставив каждую жилку в моём теле натянуться до предела, он вдруг рухнул вниз, к печи, открывая дымовую задвижку. Сердце моё брякнулось в пятки вместе с ним, и я судорожно помял ладонью грудь, убеждаясь, что оно всё ещё на месте.
Глава 9
Глава 9
Черепаха.
Женя
Несмотря на все мои страхи, он не сделал ничего, что могло бы мне навредить. Напротив, всё это время, казалось, будто Булкин пытается меня спасти — и даже заботится о моём комфорте. Но я не терял бдительности: с самого дня смерти старухи я всякий раз возвращался мыслями к тому, что произошло тогда, когда я оставил её одну. Когда в печи затрещало полено, я забился в самый угол и принялся внимательно следить за каждым движением хозяина дома. Вопросов к нему было много, но я сомневался, хочу ли знать ответы.
На сгорбленную, склонённую спину мужчины запрыгнул Светлячок. Он повернул голову набок и, не мигая, уставился на меня — и от этого мне стало не по себе. От него исходила та же аура пугающей неизвестности, что и от хозяина. Впрочем, все здешние кошки производили подобное впечатление; даже глупая Снежка, развалившаяся на скамье и державшаяся поодаль от остальных сородичей, не казалась существом изученным. Осознав это, я начал медленно отстраняться от облепивших меня кошек.
— Бессмысленно, — сказал мужчина.
— Что?
Он снял кота с плеча, поставил его на скамью и выпрямился, разминая кости — скорее по привычке, чем от действительной потребности.
— Они не тёплые, но их шерсть греет. Так ведь? — Булкин озвучил мои собственные наблюдения и посмотрел на меня. — Тебе холодно, но для них ты всё равно тёплый. Поэтому они и будут липнуть к тебе дальше.
Я перевёл взгляд на животных. Несмотря на моё отстранение, они двигались вместе со мной, стараясь держаться ближе.
— Какой смысл сопротивляться, если всем от этого только выгода? — справедливо заметил мужчина, и я опешил.
— А вы? — наконец заговорил я, чуть подавшись вперёд. — Какую выгоду получаете вы?
Булкин посмотрел вверх, словно задумавшись над моими словами, и почесал висок.
— Мне просто любопытно.
Я ждал продолжения, но незнакомец остановился на этом своём замысловатом ответе и сел за стол, устремив взгляд в окно. Казалось, он решил закончить разговор. Вот только я не мог не отметить противоречия.
— Если я так интересен, почему вы ни о чём меня не спрашиваете?
— Кажется, тебе недавно было плохо, — ответил он, вновь поворачиваясь ко мне.
Меня удивило, насколько простым и ясным оказался ответ. Я настолько привык говорить через силу со всеми вокруг, что обычная забота заставляет меня настораживаться.
Булкин опёрся щекой на руку и улыбнулся мне.
— Мне кажется, ты меня боишься, — сказал он.
Я отвернулся, пряча взгляд. Мне было стыдно признавать, что он прав.
— Если решишь сбежать, лучше скажи об этом прямо. Мост, ведущий к берегу, давно прогнил. Так что ты скорее провалишься в болото и утонешь, чем вернёшься домой.
Всё внутри меня сжалось в тугой узел тревоги. Неужели, я был абсолютно беспомощен? Ещё прежде я предчувствовал, что сейчас моё сопротивление окажется бесполезным, но потом всё же намеревался набраться сил и выбраться отсюда. Разумеется, мне хотелось узнать, что произошло, однако воля к жизни оказалась сильнее всякого любопытства. Кажется, меня загнали в угол.
— Неужели я настолько устрашающий? — спросил мужчина, похожий на говорящий труп, и невинно заморгал, глядя на меня.
Его вопрос больше походил на нелепую шутку. На мгновение я опешил и так же нелепо уставился на него в ответ, пытаясь понять, серьёзен ли он или издевается.
— Да.
От моего резкого и ясного ответа Булкин поджал губы и прижал к ним сжатый кулак, чтобы сдержать невольный смешок. Даже этот жест показался мне жутким.
— Расскажешь, что именно тебя настораживает? — деликатно спросил он, возвращая лицу прежнюю беспристрастность.
Я нахмурился. Для меня он ничем не отличался от хищника, который бродит вокруг, но не нападает. И чем больше я вспоминал странные обстоятельства, приведшие меня в это место, тем сильнее подозревал, что это могла быть его ловушка.
— Как минимум то, что ваше лицо любого днищевца отбросит в воспоминания о газетных вырезках и учебниках истории, — ответил я, боясь моргнуть лишний раз и потерять собеседника из виду.
Булкин изменился в лице — по нему пробежала едва заметная тень, — и поспешил увести свой тяжёлый взгляд в сторону. Я знал, что хожу по тонкому льду, и не хотел отвечать на его вопрос, но от давления, которое я ощущал рядом с ним, слова сами вырвались наружу. Теперь, наблюдая за тем, как он скучающе почёсывает ухо, пребывая в собственных мыслях, я пожалел, что повернул разговор в это русло.
— Если ты говоришь о моём розыске, можешь расслабиться: я никого и никогда не убивал. Хотя, если ты родом из Днища, вряд ли поверишь моим словам.
Сердце ёкнуло — и сомнений не осталось. Он буквально сам признался: мне не показалось, и он действительно тот самый Андрей Булкин, как я и подозревал. Каждая мышца моего тела натянулась, словно тетива, и в любой миг я готов был сорваться с места, чтобы выбраться отсюда.
— Тяжело верить, если вспомнить, что после столкновения с вами как минимум один человек точно умер.
Я впервые увидел, как его грудь наполняется воздухом, а затем он протяжно выпускает его через широкие ноздри. Я уже, который, раз замечал в нём человеческие повадки — и всё же он определённо не человек.
— Неправда, — сказал Булкин, и от этих слов во мне поднялась глухая волна раздражения. Он что, пытается запудрить мне голову столь нелепым образом? Я чувствовал себя так, будто спорил с Мирой, которую поймал на слове, а она до последнего отрицает очевидное.
— Неважно, — выпалил я, решив про себя, что дальнейший разговор бесполезен. — Просто верните меня домой.
— Думаешь, я настолько гостеприимный, чтобы задерживать тебя? — усмехнулся Андрей. — Просохни, а потом поговорим. У меня, знаешь ли, тоже накопились вопросы.
Я вскинул брови от удивления. Что могло интересовать днищевского убийцу во мне? Может, поэтому он и устроил мне засаду, обманом приведя сюда? Я перестал понимать что-либо, и тишина между нами стала неприлично протяжённой и густой; лишь треск полена в печи, да сопение животных нарушали её.
— Вы поэтому подговорили того монстра привести меня сюда? — тихо спросил я, крепче обнимая колени.
— Монстра? — тут же насторожился Булкин.
Его лицо застыло в выражении абсолютной непричастности.
— Да… — неуверенно протянул я, вглядываясь в хозяина дома, чтобы уличить во лжи, но он выглядел, куда напряжённее меня. — Тот обрубок мужчины, что меня преследовал. Это, ведь ваших рук дело?
— Обрубок? — переспросил он, удивлённый ещё больше прежнего, а потом отмахнулся и поднял руку, словно прося меня остановиться. — Можешь рассказать подробнее, как он выглядел?
— Да вы издеваетесь надо мной? — вскипел я и раздражённо взмахнул рукой. — Зачем вы притворяетесь, будто ничего об этом не знали? Да, вы же сами мертвец!
Кровь, мгновенно прилившая к лицу, начала медленно отступать. И вот, вновь столкнувшись лицом к лицу с Булкиным, что обалдело сидел передо мной, мы синхронно открыли рты, чувствуя, как языки прилипли к нёбу. Он первым прикрыл веки и выставил перед собой ладони, призывая остыть, — не знаю уж, кого он пытался успокоить в этот миг: меня или себя.
— Во-первых, я никого к тебе не подсылал. На кой чёрт ты мне сдался? Ты любопытен мне, но не настолько, чтобы я был способен на кражу ребёнка. — Я открыл рот, чтобы вставить свои пять копеек, но он перебил меня и заговорил громче. — Во-вторых, я повторюсь снова: никого и никогда в своей жизни я не убивал. И наконец, в-третьих, я — одиночка, — сказал он, ставя точку в этом вопросе.
— Тогда, почему Убогая умерла после вашей встречи?
— Нет, — снова твёрдо сказал мужчина. — Она умерла до нашей встречи. И именно потому, что ты видел её живой — и меня, — я и хотел поговорить с тобой в тот день.
«Что?» — глухо пронеслось у меня в голове, и весь мир вокруг медленно ушёл под воду. Мужчина всё ещё говорил, но дальше я не мог разобрать ни единого слова. Слова Булкина будто пустили во мне корни и проросли изнутри, причиняя почти физическую боль. В этот момент в голове засел некий голос — мой собственный, доносящийся из самых глубин сознания: «Я правда сумасшедший? Нет, ты же говорил с ней в тот день и ясно помнишь, как всё было на самом деле. Бабушка и дядя Вова всегда подозревали, что я странный. Нет, все окружающие это замечали. А что, если они были правы — и это я убил старуху? Не может такого быть, я никогда и ни на кого не поднимал руку». Эти два голоса устроили в голове спор, и я потерялся в реальности; лишь бормотание старика, точно нить, вытягивало меня на поверхность.

