Читать книгу Днище (Ева Верлибер Де-Фаль) онлайн бесплатно на Bookz (6-ая страница книги)
Днище
Днище
Оценить:

3

Полная версия:

Днище


Недоверчиво качнув головой, я снова опустил взгляд в тетрадь и продолжил решать задачу по геометрии, однако странное, всё нарастающее напряжение уже поселилось где-то в груди.


Через какое-то время, когда я уже разделался с алгеброй и геометрией и взялся за очередное изучение фольклора о Лукавых, до меня донеслись тяжёлые, путаные шаги, в которых я безошибочно узнал отца. В ту же секунду я выключил свет, сунул учебники под одеяло и зажмурился, стараясь выровнять дыхание, чтобы моя игра выглядела как можно естественнее. Шаги затихли у самой двери моей каморки, и время будто замерло. Я ждал, что вот-вот скрипнет дверь, но отец не входил — он просто стоял с той стороны. Секунды растягивались в минуты, минуты — в часы; я готовился к худшему, но ничего не происходило, и эта удушающая тишина оказалась самой невыносимой пыткой.


Я приподнялся на локтях и осторожно всмотрелся в дверной проём, пытаясь убедиться, что не пропустил момент, когда он вошёл. Но дверь оставалась закрытой, лишь в щели под нею темнела тень его худых щиколоток. Мне уже хотелось крикнуть: «Заходи! Чего встал?» — как вдруг в нос резко ударил запах, напоминающий ацетон с примесью затхлой гнили. В то же мгновение я зажал ноздри, силясь понять, что это за тошнотворный дух и откуда взялся этот странный журчащий звук в ушах.


За стеной раздалось шуршание одежды, шаги начали отдаляться, а потом в гостиной что-то глухо ударилось, и застонали просевшие диванные пружины. Через минуту дом наполнил громкий, надрывный храп.


Я ещё какое-то время сидел неподвижно, застыв в полном недоумении. Что-то, терзавшее меня изнутри, упрямо подсказывало: я просто не хочу понимать случившегося. В кромешной тьме моя сгорбленная фигура окаменела, и, лишь когда глаза защипало от сухости, я наконец заморгал, медленно возвращаясь в действительность. Пальцы почему-то подрагивали, когда я тянулся к выключателю.


Едва тусклый свет озарил комнату, я увидел на полу густую, медленно расползающуюся мутную лужу — и окончательно убедился воочию: сегодня отец всё-таки достиг своего предела.


Губы тронула раздражённая, дрожащая улыбка, а правый глаз задёргался в нервном тике.


— Почему нужно было гадить именно здесь? — проносилось в голове. — Почему не в своей комнате? Не в гостиной? Почему не на улице, как это делают нормальные люди?


И хуже всего — я ничего не мог с этим поделать. Не мог найти ответов, не мог заставить его убрать за собой. Мне оставалось лишь терпеть до утра эту вонь — или перемазаться в грязи, убирая за ним, потому что иначе эту лужу было не перепрыгнуть.


Я снял шерстяные носки и аккуратно положил их в сторону. Приподняв тапочки кончиками пальцев, я ощутил этот едкий запах и, бледнея, смотрел, как мокрая ткань, впитавшая в себя жидкость, капала обратно на пол. Деваться было некуда. Я опустил босые ноги вниз и ощутил покалывающий холод пола и мерзкую липкость.


Открыв дверь, я замер: передо мной предстал отец, безмятежно разлёгшийся на диване, со спрятанной в заляпанных трусах рукой. Стол был захламлён бутылками, набитой до краёв пепельницей и пустыми тарелками. На улице — глубокая ночь; все, наверное, уже спали, все, кроме меня. И от этой чудовищной несправедливости хотелось швырнуть свои капающие тапочки прямо в его безмятежное лицо. Но я должен был торопиться: бежать на улицу, чтобы помыть ноги, и успеть отмыть комнату и гостиную, в которой я обязательно наслежу, пока моча этого алкоголика не застыла и не кристаллизовалась намертво, навсегда впечатав этот запах в дом. От одной мысли об этом меня трясло, как в безумном припадке.


Мне пришлось избавиться от своей единственной обуви по его милости. Мой скромный уголок был опозорен. Теперь я до утра буду делать задания и снова не высплюсь, а вся моя одежда, что лежала под кроватью, уже впитала в себя это «благоухание». И всё — по вине одного-единственного человека, который наутро даже не вспомнит, что натворил.


И пока я, как Золушка, оттирал это безобразие, сидя в унизительной позе на коленях, пока перебирал вещи под матрасом, я чувствовал, как немой крик рвётся наружу, причиняя боль в лёгких. Мне пришлось укусить себя за руку, чтобы не быть слишком шумным, и тогда вместе со всей этой злобой и болью из глаз брызнули сдерживаемые всё это время слёзы, а вслед за ними вырвались истошные хрипы и задыхающиеся, утопающие в слезах вопли — в моей крохотной, запертой комнате.


И когда я наконец закончил, то вдруг осознал: я не могу оставаться здесь больше ни минуты. Наверное, пережитое унижение оказалось сильнее всего остального — сильнее страха перед подозрительным незнакомцем, рыскающим по округе, сильнее мыслей о времени и о собственной безопасности. Я отобрал пару вещей, сунул школьные учебники в рюкзак и вышел из дома, громко хлопнув дверью.


[1] Quel enfant sauvage ! [кель анфáн сова́ж] — Какой дикий ребёнок!

[2] Ma sœur a dit qu'il était peut-être autiste, [Ма сёр а ди киль этэ пёт-этр отист] — Моя сестра сказала, что он, возможно, аутист.

[3] Mon neveu a dit que Jenia était le meilleur élève de l'école. Comment peut-il être autiste ? [Мон нёвё а ди кё Жениа́ этэ́ лё мэйё́р эле́в дэ лэко́ль. Комма́н пё-ти́ль эт(р) оти́ст?] — Мой племянник сказал, что Женя — лучший ученик в школе. Как он может быть аутистом?

[4] Il tient ça de sa grand-mère ! [ иль тЬен са дё са грã мэр] — он унаследовал это от своей бабушки!

Глава 6

Глава 6

Поскрипывающая дверь.

Анна


С того дня всё вокруг изменилось. Деревья, обступавшие Днище, взметнулись ввысь, точно стены современного небоскрёба, а саму деревню окутала невидимая дымка, отгонявшая прочь всё живое и не пропускавшая даже насекомых.


Михаил вернулся домой сам не свой. Словно из его взгляда безвозвратно выкрали что-то живое, тёплое — и на смену прежней, так раздражавший Анну упертости пришла пустота, бескрайняя и бездонная.


Анна уже собирала вещи, уверенная, что завтра на смену вою лесных зверей придёт блеск столичной знати. Габриэлла лениво раскинулась на роскошных диванных подушках, подставляя свету шелковистую белую шёрстку и набитый, розоватый живот. Анна улыбнулась кошке и на мгновение отдалась умиротворяющему мурлыканью.


Она и не заметила, как Михаил бесшумно подошёл со спины.


— Куда собираешься? — Голос его прозвучал непривычно холодно, будто спрашивал не супруг, а чужой человек.


Анна обернулась — и лицо её мигом утратило краску, сделавшись мертвенно-бледным и испуганным. Перед ней стоял Михаил и в то же время не он; казалось, его подменили, приставив на место мужа жуткую, искусно сделанную марионетку. И пусть замуж она выходила не без скрытых мотивов, невозможно было не почувствовать сосущей тревоги.


— Почему ты такая бледная? — заботливо спросил Михаил, касаясь её лба.


Анна, сама не ведая почему, резко ударила его по запястью, отстраняя чужую руку от лица. Прежний Михаил, которого она знала, непременно удивился бы, встревожился, стал бы приставать с расспросами, но лицо этого человека оставалось безмятежным, как каменное изваяние.


— Отец тебе что-то сказал? — спросил он.


Анна не могла объяснить себе ощущение, сковавшее всё её тело, но даже Габриэлла, прежде равнодушная к хозяину, вдруг зашипела. Михаил был заботлив, как всегда — и всё же это выглядело фальшивым. Когда он поднял на неё глаза, Анна вздрогнула: голубизна их стала ледяной, выцветшей, будто у утопленника, а не у прежнего Михаила, чей взгляд всегда грел её, как летнее небо.


— Н-нет. Что он мог сказать? — попыталась унять беспочвенные подозрения Анна и перевела взгляд на кошку. — Да, что с тобой?


Габриэлла попятилась, спрыгнула с дивана и выбежала из зала, задрав хвост, натянутый, как струна. Михаил проводил её взглядом и устало потёр переносицу.


— Ах, у меня совсем не осталось сил на любимых женщин. И почему вы обе такие равнодушные? — Он прижался лбом к её груди и выглядел выжатым до предела. — Пожалей меня.


Пальцы Анны онемели, и белая рубашка, которую она так и не сложила, выскользнула из рук, бесшумно упав на пол. Она хотела поднять её, но не смогла пошевелиться: всё тело сковало странным холодом, будто по венам пустили ледяную воду. Анну всё ещё трясло от неясного предчувствия, но она всё же нашла в себе силы провести ладонью по широкой спине мужа, списав своё глупое поведение на беременность и гормоны.


— Ты снова ходил в ту избушку? — спросила она, беря его за скулы и чуть отстраняясь, чтобы заглянуть в глаза.


— М-м… — не стал отпираться Михаил. — Хотел собраться с мыслями.


Анна выдохнула и отошла, чтобы вновь заняться сборами.


— О чём тут думать? Отец всё равно не оставил нам выбора.


Атмосфера в зале переменилась, воздух стал вязким и тяжёлым, будто предвещая недоброе. Почувствовав эту тонкую грань, Анна поспешила сгладить настроение мужа:


— Ты же слышал: поместье никуда не денется. Я думаю, не так уж плохо поехать… — Она осеклась, увидев вопреки ожиданиям странное, отстранённое выражение на лице Михаила, устремлённое к окну.


— Если ты собирала вещи для отъезда, можешь разбирать обратно. Отец больше не приедет, — уверенно заявил он. И, поймав её невинный серый взгляд, добавил: — Ты никогда не выйдешь отсюда, Анна.


Она так и осталась стоять посреди зала, оглушённая его словами. Михаил подошёл к супруге и, оставив на виске нежный поцелуй, который отчего-то обжёг её, вышел, бросив Анну наедине с собой.


***


Все напоминало театр абсурда, где подменили не одного героя, а всех актёров разом. Былая одержимость её мужем словно умножилась, а желаемая когда-то зависть стала удушающей. Стоило Анне выйти на прогулку в красном — и уже на следующий день люди красили дома в тот же цвет; любое её слово, как и слово Михаила, растаскивалось на цитаты и въедалось в обиход. Выживание за счёт торговцев из Гейбрила потеряло смысл, когда земля в Днищах вдруг одарила жителей небывалым плодородием и диковинным персиковым деревом, взявшимся из ниоткуда. Люди принялись поклоняться им, как богам, даровавшим им, низменным, процветание, — а Анна всё никак не могла понять, отчего чувство смутной тревоги не оставляет её.


Мир стал таким, каким она желала его видеть: её почитали, ей поклонялись, её возносили. Желанная мечта о столице постепенно тускнела посреди этого сладкого сна. Казалось, всё поднесли на блюдечке, но аппетита не было. Может, в ней говорила жадность, однако этот райский уголок ощущался тесной золотой клеткой. Она поняла всё, когда вышла на улицу вместе с Михаилом. Анна всегда оставалась лишь его тенью, а софиты неизменно направляли только на мужа. Это осознание раздавило её. Тело, некогда лёгкое от наивности и любви глупого мужчины, обернулось кандалами, намертво связавшими её с ним. Внутри что-то глухо лопнуло. Анна качнулась, когда почувствовала, как внизу живота потянуло, — и ухватилась за плечо Михаила.


— Ха-а... — в ужасе застонала она.


Что-то мерзкое, липкое и тёплое, похожее на недержание, хлынуло из неё нескончаемым потоком. Она подняла растерянный взгляд на окружающих и не увидела ничего, кроме жутких сардонических улыбок, устремлённых на её живот. Нарастающая волна боли в пояснице и внизу живота исторгла из Анны пронзительный вой раненого зверя.


Михаил подхватил её на руки и подбросил, точно пушинку, будто её невыносимая, адская боль была ему невдомёк. Перед глазами всё плыло, и она не могла сфокусироваться ни на одном знакомом лице. Когда пульсирующая боль ненадолго затухала, перед ней вновь проступали радостные лица, прикованные взглядами к её раздвинутым ногам; и лишь его лицо оставалось пустым, чуждым — чужая маска, надетая на родные черты.


Она всё звала его, молила быть рядом, искала где-то на периферии сознания, цепляясь за ускользающий образ.


— Я здесь, — отвечал Михаил, ловя её руки.


Но она упрямо выдёргивала их обратно, потому что человек, который её держал, не был Михаилом. Её муж бросил её.


— Нет... Не трогайте... — Анна отталкивала от себя чужие руки, била ногами в лица акушерок, но тело было слабым и непослушным, почти ватным. От каждого прикосновения хотелось содрать с себя кожу.


— Держите ноги! — раздался чей-то пронзительный, раздражающий крик.


— Убью... Всех убью... — билось у неё в голове. — Я отрублю руки каждому, кто ко мне притронулся, выколю глаза тем, кто уставился в моё лоно горящими глазами, будто на самое восхитительное представление. Я придушу этого отпрыска собственными руками, как только он появится на свет, за то, что заставил меня пройти через всё это. Ещё немного — и, когда всё закончится, я обязательно сделаю это.


Комнату разорвал пронзительный крик новорождённого — резкий, требовательный, будто само его появление на свет уже вызывало у младенца возмущение и разочарование. Все тут же столпились вокруг ребёнка, забыв про распластанную на окровавленных простынях, опозоренную Анну. Она же чувствовала лишь облегчение от перерезанной пуповины и мучительное, всепоглощающее желание тишины.


— Госпожа, он очарователен. Хотите взглянуть? — спросила акушерка с той самой улыбкой, что раздражала Анну сильнее всего.


Анна через силу улыбнулась в ответ и медленно протянула руки. Пальцы её на мгновение окаменели, а в глубине глаз полыхнуло что-то чужое — мимолётное, почти неуловимое, но акушерка это заметила. Когда та наклонилась, чтобы передать младенца, Анна резко отняла руки обратно к груди с предвкушающем выражением лица — и женщина, вдруг осознав, что, только что могло произойти, прижала ребёнка к себе, закрыв его телом, как от хищника. Младенец зашёлся криком ещё надрывнее прежнего.


— Не получилось… — пронеслось где-то на краю сознания Анны.


Михаил проследил за отчуждённым лицом супруги, потом перевёл взгляд на перепуганную акушерку, вцепившуюся в орущего ребёнка так, словно из её рук его могли вырвать. И всё, что он сумел из себя выдавить, был лишь тихий, бессильный вздох.


***


Павел


Он никогда не чувствовал её ласки. Матушка всегда смотрела на него, как на насекомое, об которое не хотела марать руки. Но по ночам она неизменно приходила в его комнату. Тихое поскрипывание двери резко выбрасывало его из сна и погружало в беспросветную тьму, где слышалось лишь холодное дыхание матери, нависшей над кроватью, и её тихий, полный ненависти шёпот.


— Почему ты не такой, как она? — шептала матушка. — Габриэлла была чудесным дитя.


Он слышал это каждую ночь, сколько себя помнил, и никак не мог взять в толк, почему какое-то животное лучше него и отчего матушка говорит о ней в прошедшем времени. Но однажды она произнесла иное:


— Она выскользнула, будто смазанная маслом, а ты разорвал меня на куски...


Семилетний Павел не понимал смысла этих слов, зато знал наверняка: когда мать возьмёт подушку и скажет, что лучше бы не рожала его, дверь снова скрипнет и в комнату войдёт няня, чтобы оттащить её прочь. Это был непрекращающийся цикл, в котором он жил, не помня иного.


Отца он видел лишь за семейным столом. Тот всегда походил на иссохшее растение: вроде живое, но назвать его по-настоящему живым было трудно. Жуткие стеклянные глаза, впалые скулы, серое, измождённое лицо — он выглядел так, будто задыхался в этих стенах. Матушка почему-то побаивалась его и избегала, и Павла он тоже пугал, хотя, что именно было в нём столь отталкивающего, он понять не мог.


Трапезы проходили в молчании, под звяканье приборов и царапанье вилок по тарелкам, потому что кусок в горло не лез. Едва часы отбивали время, все поднимались из-за стола и разбегались по комнатам, чтобы вновь встретиться лишь во время семейного часа, где отца никогда не бывало, матушка играла с Габриэллой, а Павел смирно читал книгу, одним своим присутствием вызывая у неё глухое раздражение.


Дни сменяли друг друга, замыкая один и тот же круг: еда, уроки, семейный час, прогулка, снова еда, снова уроки, одиночество, сон... Скрип, шёпот матушки, подушка, опять скрип. Жизнь текла, но при этом стояла на месте, лишь изредка пополняясь новым пунктом в этом заведённом круговороте.


Когда Павлу исполнилось девять, отец перестал вставать с кровати. Впрочем, казалось, что ничего не изменилось: разница между его присутствием и отсутствием почти не ощущалась. Только теперь, проходя по коридору, Павел старался не заглядывать в дверной проём отцовской спальни, потому что иссохший до костей человек всегда молча подглядывал за прохожими, и от этого становилось не по себе.


По ночам, когда дверь в комнату отца запирали, было слышно, как он скребёт ногтями по дереву и зовёт матушку. Наверное, это пугало её не меньше, чем всё остальное, потому что она перестала приходить к Павлу. Но скрежет никуда не делся — он стал лишь громче, настойчивее, отчаяннее.


Впрочем, даже когда матушка перестала приходить, Павел всё равно ждал её. Он лежал в темноте и прислушивался к каждому шороху, каждой половице, каждому дуновению за дверью. Он ждал не потому, что ему нравилось, — нет, он ждал, потому что только в этом видел смысл. Пусть злая, пусть чужая, но мать была рядом. И он чувствовал её — её дыхание, её ненависть, её тепло. А потом она перестала приходить, и его ночи сделались пустыми.


Когда Павлу исполнилось десять, матушка привела в дом друга по имени Данко. О нём она ничего не рассказывала. Однако, сидя за семейным столом на месте отца, Данко иной раз делился бесполезными обрывками собственной жизни, и Павел невольно запоминал: Данко работал в поместье Говорливых; жена Данко умерла после родов их дочери Ирины; Данко восхищается отцом Павла; Данко работает на лесопилке. Павел молча смотрел, как этот чужой человек носит одежду отца и спит в комнате с матушкой.


А потом, одной глухой ночью, когда отец снова принялся звать матушку и скрестись в запертую дверь, Павел впервые сам поднялся с постели.


Он не знал, зачем идёт. Просто тишина, наступившая после очередного хриплого «Анна», вдруг показалась невыносимее самого крика. И тогда, сам не понимая, что делает, он сунул ноги в тапочки и вышел в темноту.


В лунном свете, на кухонном столе, свернувшись в белый комок, лежала Габриэлла. Павел подошёл тихо, крадучись, как зверь, и остановился. Ему всегда было любопытно, что будет, если дёрнуть её за хвост или стиснуть в объятиях. Но сегодня он хотел не этого. Сегодня ему нужно было понять.


Он осторожно протянул руку и провёл ладошкой по шелковистой шерсти.


Кошка мгновенно встрепенулась, полоснула его по руке — от локтя до запястья — и, кубарем слетев со стола, умчалась прочь.


Павел замер. Он не почувствовал боли, только пустоту. И раздражение. Обидное, жгучее и злое.


«Почему у неё прав больше?» — подумал он. Она может царапаться, шипеть, убегать — и всё равно мать целует её, зовёт «чудесным дитя». А он просто есть — и от этого ей тошно.


Впервые в жизни ему захотелось дать сдачи. Не Габриэлле даже — всему разом. Отцу, который зовёт мать, но не зовёт его. Матери, которая приходит только за тем, чтобы сказать, что лучше бы не рожала. Этой кошке, посмевшей оттолкнуть его.


Он крепко сжал здоровую руку в кулак, переждал вспышку, а потом взял гранёный стакан, наполнил его холодной водой и направился к отцовской двери.


— Анна... Анна... — голос отца походил на последние хриплые стоны умирающего. Ногти его были стёрты в кровь, пальцы усеяны занозами, а возле дверной скважины расползались глубокие царапины.


Отец вдруг замолчал.


— Павлик, это ты?


Павел замер. Никто никогда не обращался к нему так. Ни мать, ни слуги, ни учителя. В этом хриплом, надтреснутом голосе ему почудилось что-то незнакомое и тёплое.


Язык прилип к нёбу. Он хотел ответить, но не смог. Вместо этого медленно повернул замок. Тот поддался легко, с громким щелчком, и дверь сама приоткрылась с протяжным скрипом.


В дверном проёме показалась разгромленная, затхлая комната: обои ободраны, повсюду — на тумбочке, на столе, на полу — царапины; над кроватью темнело огромное пятно засохшей крови, и пахло внутри чем-то застоявшимся, тяжёлым, точно мертвечиной.


Павел вдруг почувствовал, как что-то тянет его за штанину пижамы, и опустил взгляд.


Снизу на него смотрел отец. Костлявый, измождённый, с пересохшими, растрескавшимися губами. Он сжимал ткань пижамы костлявыми пальцами и глядел на Павла — жадно, голодно, будто загнанное животное, готовое сожрать всё, что окажется рядом.


Павел не мог произнести ни слова. Он только сильнее сжал стакан, так, что побелели пальцы. Потом проглотил ком в горле, склонился над телом и дрожащей рукой протянул воду.


Отец потянулся к стакану, но пальцы не слушались — скользили по стеклу. Тогда Павел сам придержал дно и поднёс воду к его губам, стараясь не расплескать.


Отец пил жадно, глотая с хрипом, точно загнанный зверь. Вода лилась по подбородку, по шее, смешиваясь с засохшей кровью.

Глава 7

Глава 7

Исполненное обещание.

Женя


В тот миг пережитое отвращение оказалось сильнее страха. Оно несло меня вперёд по тёмным улицам — мимо скрипящих заброшенных домов, сквозь шелест ночной листвы. Жгучая ярость, поселившаяся в сердце, пускала метастазы в кровь и пульсировала в висках, сжимая череп непостижимой силой. В ушах снова раздавался тот самый таинственный звук — точно радиопомехи. Он был моей мукой и моим спасением от трусости ночи.


Я не заметил, как далеко успел уйти. Сердце сделало неожиданный кульбит и забилось с невероятной силой, будто норовило пробить грудную клетку.


— Ха-а... — я попятился, выронил узел с вещами, рюкзак и судорожно сжал рубаху на груди. Этот отвратительный, мерзкий звук становился всё громче, невыносимее, а когда начал медленно стихать, я различил посторонние голоса и свист летящих снарядов. Меня накрыло ощущение, что жизнь висит на волоске, и единственное, о чём я мог думать: «Неужели это всё? Неужели я закончусь здесь?.. Но я ведь ещё не успел...» Чего не успел? Какая-то раздражающая мысль витала на периферии сознания — и никак не давалась. Горло запершило, изо рта вырвался мощный сухой кашель. Неожиданная вспышка пронзила зрение, и из глаз брызнули слёзы. Я чувствовал порох, гарь, дым — вся эта гадость заполняла меня изнутри и беспощадно пожирала жизнь. Я не мог дышать, и, как бы жадно ни хватал воздух губами, он лишь сильнее отравлял. А потом — БАБАХ! — и всё оборвалось. Тепло покинуло тело, сердцебиение замедлилось, дрожь унялась, и наступила тишина.


Когда мутная пелена перед глазами рассеялась, я увидел перед собой старые, выщербленные каменные плиты. Подняв голову, я, точно заворожённый, уставился на днищевский центральный парк; даже скудное дуновение ветра казалось мне теперь совершенно незнакомым.


— Где я? — вопрос вырвался сам собой, и я схватился за затылок, пытаясь унять тупую пульсирующую боль. — Тс-с...


Какой странный вопрос. Почему он возник? Это ведь Днище. Я родился и вырос здесь, гулял по этим улицам, зубрил историю своего народа. Но на мгновение всё показалось чужим, не моим.


Пальцы всё ещё дрожали, и, когда я принялся собирать учебники, они снова выскальзывали и падали на землю. Казалось, после неведомого взрыва, прогремевшего в голове, я оглох — слух притупился, и мир звучал будто сквозь вату. За спиной по земле раздались тяжёлые, едва различимые шаги. Я оцепенел. Надо мной нависла чужая тень, и в памяти всплыл тот самый силуэт, затаившийся в кустах возле места смерти Убогой. Что-то тёплое капнуло мне на руку. Распахнув глаза, я увидел перед собой расползающееся по коже пятно крови.


— Найди… — раздался над самым ухом обрывистый, свистящий голос.


Я медленно запрокинул голову. Надо мной возвышался мужчина, лишённый части головы и туловища. Его единственный правый глаз, залитый кровью, неотрывно впивался в меня с жуткой, мёртвой серьёзностью. Уцелевшая рука, перепачканная в грязи, моляще тянулась ко мне, и, когда наконец упала на плечо, глухо ударив, он сжал его до хруста костей.


— Обещал… — хрипел он мне в лицо, и по впалой щеке скатилась алая, точно кровь, слеза.


Рот его широко разинулся, по бледному лицу исказилась мука. Внезапно он завыл, рухнул на колени и оттолкнул меня с нечеловеческой силой. И в этот самый миг я испытал неуместное, пронзительное ощущение дежавю. Руки будто приросли к земле; к горлу подступила тошнота от зловонного запаха обгоревшей плоти. В голове метались мысли — от попыток логического объяснения, что всё это лишь галлюцинации, до щемящего беспокойства за незнакомца. Тогда я ещё не мог поверить, что передо мной предстал мертвец.

1...45678...11
bannerbanner