
Полная версия:
Днище
Но медсестра, кажется, всё ещё злилась, а после бабушкиных причитаний у неё и вовсе задёргался глаз.
— Женщина, вы время видели? — процедила она сквозь зубы и ткнула пальцем в сторону двери, откуда мы только вошли, там же висела табличка с часами приёма.
Я понимал её злость. Работай я в такой жуткой лечебнице, и заявись ко мне глубоким вечером двое главных персонажей всех известных ужастиков — бабушка и ребёнок, — я бы и сам на месте отбросил коньки. Но я знал свою бабушку, и мне было горько слышать, с каким грубым тоном к ней обращаются. Она вовсе не хотела оскорбить или напугать эту милую девушку — просто ей слишком важно было побыть в обществе, которое упорно её не принимало.
— А к вам поступают только в определенное время? — нагрубил я в ответ.
Бабушка шлёпнула меня по спине, наказывая за грубость, но я лишь слабо качнулся вперёд и продолжал глядеть на девушку в упор. Кажется, мои дерзкие слова и потрепанный внешний вид с мелкими ссадинами всё же отрезвили медсестру, и она попыталась натянуть на лицо дежурную улыбку.
— Нет, конечно, — ответила она, пододвигаясь вплотную к рабочему столу. — Что у вас стряслось?
Я не успел и рта раскрыть — бабушка заговорила первой.
— Мой внук видел, как наша пожилая соседка потеряла сознание прямо у площади. — Она выступила вперёд, совершенно закрыв мне обзор своей спиной. — Он страшно перепугался и позвал на помощь меня, а когда мы пришли на место, то увидели пятно крови, понимаете?
Голос бабушки звенел воодушевлением, совершенно неуместным для такого жуткого рассказа. Она так отчаянно вцепилась ногтями в стойку и вставала на цыпочки, что казалось — ещё мгновение, и она попросту перемахнёт через неё. Молодая медсестра чуть отодвинулась назад и стала нащупывать что-то под столом.
Я прикрыл лицо ладонями, чувствуя, как румянец заливает щёки. Мне было невыносимо стыдно за бабушкину манеру, жалко перепуганную девушку, и в то же время поднималось глухое раздражение — ведь, как ни странно, тем, кто искренне тревожился за Убогую, был именно я.
— Просто скажите, в какой палате лежит Убогая Наталья Валерьевна! — не выдержал я, оттягивая бабушку назад за плечи.
— Кто? — удивилась девушка, наконец положив руки на стол.
Медсестра удивлённо хлопала длинными крашеными ресницами, будто впервые слышала о таком человеке или всё ещё не пришла в себя после концерта моей бабули.
Я наполнил лёгкие воздухом, поднял плечи и уже приготовился приниматься за описание всем известной в Днищах личности:
— Убогая Наталья Валерьевна, учитель французского в…
Но договорить мне не дали — девушка оборвала на полуслове.
— Нет, я знаю, кто это, — вдруг ответила медсестра, помотав головой. — Мы, только что отправили её в городок Гейбрил.
Это окончательно меня запутало. Обычно в соседний городок пациентов отправляли, когда в палатах не хватало мест или у местной лечебницы не находилось нужных ресурсов для лечения. Но сейчас днищевцев можно было пересчитать по пальцам, и клиника вечно стояла полупустая. Что же могло случиться такого серьёзного, что Убогую увезли так далеко от дома?
— Всё так плохо? — опередила меня бабушка.
Медсестра косо посмотрела на нас и холодно закончила фразу:
— Её отправили в морг.
Глава 4
Глава 4
Звук тишины.
Женя
Я ожидал чего угодно: сотрясения, пролома черепа, кровотечения — но только не смерти. Поэтому, когда молоденькая худенькая медсестра с потертым бейджиком сказала, что старуху увезли в морг, внутри меня разверзлась пустота. Я услышал четыре буквы — «м», «о», «р», «г», — но никак не мог собрать их в единое слово и до конца переварить услышанное.
Моя бабушка, ещё минуту назад уверенная, что сегодня она наконец попадёт в самый эпицентр событий и проявит себя в деле, побледнела и словно разом осознала, насколько неуместным было всё её недавнее воодушевление.
Молоденькая медсестра переводила взгляд с меня на бабушку и обратно, будто ждала продолжения — расспросов или же нашего ухода, чтобы вновь погрузиться в роман и хоть как-то скоротать остаток смены.
— Она умерла? — вырвалось у меня прежде, чем я успел спросить, как и почему это случилось. Глупейший вопрос из всех, что могли возникнуть в голове, но именно он сорвался с губ первым.
Девушка, разумеется, оглядела меня с головы до ног взглядом, полным отстранённого недоумения. Она несколько раз моргнула карими глазами и прикусила внутреннюю сторону щеки — будто сдерживая рвущийся наружу остроумный ответ.
— То есть…, что случилось? — тут же поправился я, мотнув головой и, стараясь привести мысли в порядок.
Медсестра развела руками и пожала плечами.
— Мы ещё не получали отчёта о вскрытии. — Подумав мгновение и, видимо, решив, что мы с бабушкой были близки с покойной, раз так печёмся, она всё же добавила: — Конечно, это не совсем моя зона ответственности, но всё-таки Наталья Валерьевна находилась в почтенном возрасте, так что причины могут быть разными.
Бабуля, смекнув, что девушка пытается сгладить острые углы ради моего нежного детского восприятия, ухватилась за эту мысль и приобняла меня за плечи.
— Ох, вы совершенно правы, — сказала она, ободряюще встряхнув меня. — Она преподавала французский у моего внука, вот он так сильно и переживал.
— Да, — равнодушно отозвалась медсестра, — как и у меня, и у моих родителей, — добавила она так, будто ничего нового мы ей не сообщили.
И всё же, в отличие от меня, девушка восприняла эту новость, куда хладнокровнее. Может быть, узнай я о случившемся завтра в школе, не стой я и не наблюдай, как над бедной перепуганной женщиной склоняется странный незнакомец, пока она дрожащими губами произносит фамилию легендарного местного маньяка, — я бы и сам реагировал точно так же. Но я был там. И потому известие о смерти Убогой просто не могло стать для меня чем-то естественным.
В ту ночь бабушка забрала меня к себе. Сразу после того, как она обработала мои раны, мы легли спать, забыв про ужин, — но уснуть я так и не смог. Мысли о том, насколько правильно я поступаю, умалчивая о ещё одной фигуре, замеченной рядом со старухой в тот день, не отпускали меня ни на минуту. Я просчитывал всё наперёд и планировал сперва осторожно, обиняками выведать у Тихомира на похоронах, что именно стало причиной смерти его бабушки. Если всё окажется естественным — я, наверное, сумел бы отпустить ситуацию. Но потом я задумался: а что, если нет? Как я выдержу взгляд родных Убогой, зная, что был свидетелем, разглядевшим предполагаемого преступника, — и дотянул до того момента, когда он уже мог беспрепятственно покинуть Днище? Сколько вообще ждать результатов вскрытия? Станут ли судмедэксперты тщательно проверять труп пожилой женщины или просто спишут всё на возраст?
Так, я проворочался на старом жёстком бабушкином диване до самого утра, завидуя её громкому похрапыванию, доносившемуся из угла гостиной. Наконец, свесив босые ноги на холодный пол, я потёр тяжёлые веки, натянул тапочки и бесшумно подплыл к изголовью металлической кровати. Бабушка спала, и на её лице застыло такое мирное, почти детское выражение, что я невольно улыбнулся, осторожно поправив край сползшего одеяла.
***
На следующий день я молча наблюдал за тем, как вся школа радостно гудит у информационной стойки, сгрудившись вокруг расписания. Ученики толкали друг друга, тыкали пальцами в строчки и возбуждённо обсуждали отсутствие урока французского — так, словно им объявили внеочередные каникулы. Единственными, чьё поведение выбивалось из этого ликования, были я и Тихомир.
Обычно на его лице вечно играл нахальный оскал или мелькал хитрый, чуть прищуренный взгляд заправского хулигана, но сегодня он выглядел иначе. Он шагал по коридору без обычной своей свиты, не глядя по сторонам, даже не бросил взгляда на расписание, а просто шёл напролом сквозь гудящую толпу, без разбора расталкивая всех, кто попадался на пути. Гул голосов, ещё секунду назад наполнявший коридор, словно стих, когда он приблизился, — или, может быть, это просто мой слух на мгновение отключился, оставив меня наедине с его молчаливой болью. Он прошёл в двух шагах от меня, но даже не заметил — его взгляд был устремлён куда-то внутрь себя, и от этого мне стало ещё паршивее.
Я знал, что бабушка Убогая больше всех вложила в его воспитание, но никогда не думал, что они были настолько близки. И теперь этот его молчаливый, угрюмый траур окончательно придавил меня каменной плитой. Плита эта лежала на груди, и каждый вдох давался с трудом.
Мне отчаянно хотелось выразить ему соболезнования, сказать, что я понимаю, насколько несуразна и жестока всеобщая радость окружающих, подбодрить, хотя бы тем, что, пока никто попросту не знает причин изменения расписания…, но заслуживал ли я вообще права говорить ему хоть что-то?
Я лишь смотрел в его удаляющуюся спину и видел, как он тихо, но непреклонно отстраняет от себя встревоженную Мирославу, не проронив ни слова.
На первом же уроке в класс вошла директриса — Скупая Агафья Семёновна. Учителя, казалось, пребывали в том же скорбном оцепенении, что и я, и то и дело бросали осторожные взгляды в сторону Тихомира. Для многих из них Наталья Валерьевна была наставницей, чьим-то бывшим классным руководителем, а для кого-то — предметом тайного восхищения: её манерам, её выправке, тем самым традициям, которые старуха свято хранила до последних дней.
Ученики пока ещё не понимали, в чём дело, и продолжали жить своей обычной утренней жизнью. Мирослава через парту не сводила с Тихомира встревоженных глаз, то и дело поджимая губы; она, кажется, уже обо всём догадалась — и о внезапной отмене французского, и о перекроенным на неделю вперёд расписании. Глеб, уткнувшись лицом в парту, блаженно наслаждался неожиданной передышкой от издевательств Тихомира и его компании. Егор, лучший друг Убогого, всё не оставлял попыток растормошить приятеля и рассыпался дурацкими, совершенно неуместными шутками на весь класс — пока наш классный руководитель не навис над ним коршуном и не потребовал замолчать.
Привлекая внимание, Агафья Семёновна встала у доски и сдержанно откашлялась в кулачок.
— Как вы все могли заметить, уроков французского в ближайшие дни не будет, — начала она тихо и как-то непривычно скромно, точно подбирая слова прямо на ходу.
От этого печального тона даже самые беспечные ученики напряглись и разом притихли. Класс погрузился в мёртвую, похоронную тишину. Я сидел за третьей партой и чувствовал, как к горлу подкатывает тошнотворный ком — тот самый, что не даёт ни вдохнуть, ни выдохнуть до конца. Мне казалось, что все сейчас смотрят на меня, хотя я прекрасно понимал: никто не смотрит. Директрисе, по сути, уже и не нужно было договаривать: все всё поняли по тому, как у кого-то из профессоров вдруг задрожали подбородки, как наш классный руководитель резко отвернулся к стене и уткнулся лицом в угол, как сама Агафья Семёновна задрала голову к потолку, силясь удержать слёзы. Я вдруг поймал себя на том, что задерживаю дыхание — и не могу понять, с какой минуты перестал дышать. Вдох получился рваным, слишком громким в этой тишине; я закашлялся в кулак, надеясь, что никто не заметил. Она положила руку на горло, с трудом выдохнула и всё-таки закончила фразу:
— Вчера днём владелец магазинчика обнаружил Наталью Валерьевну без сознания и отнёс в больницу. Но, к сожалению, к тому моменту… — Голос её сорвался; прикрыв лицо ладонями, директриса заплакала. Артур Геннадьевич тотчас приобнял её за плечи и протянул носовой платок.
— Спасибо, Артур… — всхлипнула она.
Все ученики медленно, будто по команде, перевели взгляд на Тихомира. А он продолжал сидеть неподвижно, скрестив руки на груди, и смотрел на пустую доску — точно не замечал ничьего внимания.
— Как вы знаете, Наталья Валерьевна проработала в школе много лет и одна содержала свою семью, — заговорил классный руководитель, обводя класс потеплевшим взглядом. — Поэтому мы планируем поставить на первом этаже ящик для пожертвований её семье и надеемся, что это поможет покрыть расходы на похороны.
И вот тут Тихомир неожиданно нарушил тишину — громко, коротко усмехнулся себе под нос. В тот день это был первый раз, когда его каменное лицо дрогнуло, но никто из сидевших в классе так и не понял причины этой усмешки.
Артур Геннадьевич посмотрел на внука Натальи Валерьевны озадаченно и ещё какое-то время не отрывал от него взгляда, продолжая говорить с остальными. Тихомир же в открытую игнорировал происходящее.
— Пока мы ищем нового учителя французского, попрошу вас не забывать проходить материал самостоятельно, чтобы потом не отстать от программы, — добавил Артур и нахмурился, но, после того как директриса что-то шепнула ему на ухо, всё же выпустил Тихомира из поля своего внимания.
Когда Агафья Семёновна вышла, урок продолжился в мёртвой, звенящей тишине.
***
Атмосфера переменилась сразу, с первой же переменой. От утреннего напускного веселья не осталось и следа — теперь в воздухе висела лишь неловкость и какое-то общее недоумение: как это — человека вдруг нет? Наверное, для Днища, где нынче добрую половину населения составляют больные старики, смерть не должна быть неожиданностью. И всё-таки люди по-прежнему не знали, как на неё реагировать. Разве к такому вообще можно привыкнуть?
Урок сменялся уроком, а время вело себя странно: то тянулось бесконечной резиной, то протекало сквозь пальцы. Возможно, так было только у меня, потому что я до конца не разобрался, жаждал ли окончания уроков или всё же боялся его.
Ещё прошлой бессонной ночью я решил: после школы загляну в участок, чтобы наконец сбросить с себя это бремя и поговорить с Владимиром Пытливым. Он был местным следователем, мужчиной средних лет, который непрестанно задавал вопросы — даже тогда, когда они вовсе не касались его работы. Настолько надоедливая личность, что одно его лицо вызывало раздражение; говорили, будто самые скрытные люди выкладывали ему все секреты, лишь бы тот поскорее отстал. Внешность его тоже не назовёшь приятной: густые тёмные брови — левая чуть выше правой, отчего казалось, что он на всех смотрит с вечным вопросом; тонкие, словно поджатые губы; лицо, покрытое шрамами от юношеских прыщей, и длинный нос с расширенными ноздрями — идеальное устройство для того, чтобы совать его, куда не следует и всё обо всех вынюхивать.
Деревней в наши дни управлял его отец, Николай Пытливый, в прошлом близкий друг и правая рука Григория Лукавого. И хотя местные до сих пор ждали возвращения «истинного старосты», род Пытливых уважали и считали едва ли не единственными, кто способен временно заменить Лукавых.
Владимир был одним из тех немногих, кто с теплотой относился к моей бабушке. Когда бы нам ни довелось пересечься, он непременно справлялся о её здоровье. Он же не раз вступался за неё, когда соседи вызывали милицию из-за того, что отец поднимал на бабушку руку. В отличие от прочих своих коллег, Владимир не игнорировал вызовы, касавшиеся домашнего насилия, да и вообще вечно вмешивался, едва замечал несправедливость, пусть даже это и не входило в его обязанности.
Потому, я и надеялся, что такой человек сумеет понять мои терзания. Может, он, как и я, сочтёт обстоятельства смерти старухи странными. А может — наконец потушит тот огонь, что жёг меня изнутри. Так или иначе, идти в участок мне было страшно.
Когда прозвенел, последний звонок, первым из класса выскочил Тихомир, а следом за ним побежала Мирослава. Ученики расступались перед внуком Убогой, а за его спиной тут же принимались перешёптываться.
Я было выдохнул, когда он ушёл: для меня само присутствие Тихомира в одном помещении было переполнено напряжением, которого он вовсе не замечал. Из класса я вышел последним, точно нарочно оттягивая момент дачи показаний. Шаги по опустевшим коридорам были медленными, свинцовыми.
Я уже было подумал, что дорога до участка — последняя ноша на сегодня, как за углом школы, возле двери кабинета технологии, невольно подслушал разговор моей двоюродной сестрицы с Тихомиром.
Я вжался в стену, мечтая слиться с нею воедино, лишь бы не попасться им на глаза. Честно говоря, я мог бы просто пойти другой дорогой — не через школьное поле, как собирался, а через лес, — но любопытство пересилило, и я нагло навострил уши.
— Почему не рассказал? — Мирослава стояла перед Тихомиром, который сидел на деревянном ящике, широко расставив ноги. Сотрудники школьной столовой то и дело приносили такие ящики на улицу, под дверь «технаря», а тот вечно ругался, что ему устроили склад.
Тихомир, прислонившись спиной к стене, пускал дым прямо в лицо однокласснице.
— Какая разница? Всё равно все уже узнали, — скучающе ответил он.
Мирослава подалась вперёд и выхватила у него сигарету.
— Она не любила, когда ты куришь.
Убогий вымученно улыбнулся и закатил глаза, а я всё никак не мог выйти из лёгкого смятения — насколько же эти двое близки. И, честно говоря, сам не понимал, как к этому относиться. Да, и почему меня вообще это волновало?
— И поэтому я должен бросить? — спросил Тихомир, вскинув бровь.
— По крайней мере, это отличный повод, — сказала Мира и затушила бычок носком своей лакированной туфельки.
— А-а… — глухо протянул Тихомир. — Так вот как это теперь называется?
Мирослава не успела и рта раскрыть, а взгляд Убогого уже переменился — стал глубже, темнее.
— Ты не так понял, — смутилась она, отступая на шаг. Извинения никогда не были её сильной стороной, даже если в душе она и сознавала, что сморозила глупость. — Я не это хотела сказать, — пробормотала она, досадливо поморщившись.
Тихомир поднялся, стряхнул форму, перекинул рюкзак через плечо и, придерживая лямку одной рукой, посмотрел на одноклассницу равнодушно и холодно:
— Но сказала ведь.
С этими словами он двинулся прочь, но вдруг остановился. Я рискнул выглянуть из-за угла — к счастью, они ничего не заметили, потому что смотрели только друг на друга. Мира держала Тихомира за запястье, не давая уйти. Я с гримасой отвращения тут же нырнул обратно за угол.
Я вдруг поймал себя на мысли, что никогда прежде не видел, чтобы она так смотрела на кого-то. Это был совсем не тот взгляд, каким она глядела на очередного красивого героя из книжки.
— Зачем ты притворяешься оскорблённым? — спросила Мира, и я аж нахмурился от той чуши, которую несла моя дура-сестрица человеку, только что потерявшему бабушку.
— Ещё недавно ты говорил, что не дождёшься, когда «эта дура отбросит коньки» и наконец «отвяжется» от тебя.
Я еле сдержался, чтобы не выскочить к ним и не начать изображать благородного брата, — до того не мог поверить, что Мирослава действительно это произнесла. Неужели она не понимает: говорить и желать — совсем разные вещи? Не у всех, ведь приторно-сладкая семья, будто списанная из какой-нибудь детской сказки, как у неё. Отношения Тихомира с бабушкой могли быть гораздо сложнее и запутаннее — что вполне естественно в его положении. Родители, считай, бросили его в том возрасте, когда уже всё помнишь, но ещё не до конца осознаёшь. Возможно, той самой «оттепели» между ним и родными просто не успело настать. Как можно быть настолько глупой, чтобы не понимать этого? И почему мне приходится стоять здесь и краснеть из-за её слов?
— Ага… — тихо отозвался Тихомир, и не думая отказываться от прежних слов, а потом вдруг поднял на Миру тоскливый, замученный взгляд. — Чего ж мне теперь так паршиво?
Это было совсем не то выражение лица, какое свойственно высокомерному Убогому. Он выглядел до того раздавленным, что Мирослава явно растерялась и не знала, как себя вести. Да, и она сама была не из тех, кто привык утешать, — заботы вечно обходили её стороной, а нытиков она на дух не переносила. С каким-то садистским любопытством я ждал, что Мира сейчас брезгливо поморщит нос и оттолкнёт Тихомира прочь, но вместо этого сестра повела себя совершенно неожиданно. Она вдруг подалась вперёд и обняла Убогого, положив острый подбородочек ему на плечо.
— Бабушка была единственной, кто содержал всю семью, так что переживать о своём шатком положении теперь совершенно естественно, — произнесла Мирослава и принялась осторожно поглаживать Тихомира по спине.
Я хлопнул себя по лбу — то ли от разочарования, что она не ушла, то ли от очередной глупости, вылетевшей из её рта. Сомневаюсь, что в такую минуту его и впрямь волновала потерянная бабушкина зарплата.
Однако Тихомир, вопреки всему, вдруг искренне прыснул со смеху.
— Конечно, ты права… — выдохнул Убогий, прикрывая веки.
Наверное, так было проще — согласиться, улыбнуться, сделать вид, будто всё и впрямь можно свести к деньгам. Настоящая боль пряталась где-то гораздо глубже, но туда всё равно никто не пробрался бы, да и сам Тихомир никого не собирался пускать.
И всё же, как бы сильно я ни терзался виной перед Убогим и ни сочувствовал ему, тот факт, что он обнимался с моей двоюродной сестрой в школьной подворотне, сводил меня с ума. Я не готов был делать ему никаких скидок просто потому, что он выглядел таким жалким — не перед кем-то чужим, а перед моей родственницей. Поэтому, я упирался в холодную стену и тихонько колотил по ней кулаком, представляя его лицо.
***
Из-за невольно подслушанного разговора голова моя оказалась занята только одним: мыслями о двоюродной сестре и сбивчивыми рассуждениями о силе кровных уз, о которой я прежде и не подозревал. Нельзя сказать, чтобы я в одночасье простил Мире её скверный характер, — безусловно, я по-прежнему ненавидел её всеми фибрами души, — однако сегодня я, как ни странно, впервые отчётливо понял, что душевных мук ей вовсе не желаю.
Презирать её всегда было легко, потому что я не сомневался в её безусловном, подаренном самой судьбой счастье. Но теперь, глядя, как она предпринимает жалкие попытки успокоить местного хулигана, как ходит вокруг него на цыпочках, боясь спугнуть, — я вдруг ощутил, что моя уверенность в её сценарной неприкосновенности пошатнулась.
Тихомир был будущим бандитом, в этом я не сомневался. У него была жалкая судьба и такая же жалкая жизнь, и он уже сейчас, в таком юном возрасте, принялся прожигать её до дна. Я бы назвал его барахтающимся утопающим, на которого я предпочитал смотреть с грустью, но никогда не собирался лезть за ним в воду — просто потому, что сам не научился плавать. Я знал: подплыви я ближе — он без раздумий утянет меня на дно вместе с собой. А теперь мне приходится наблюдать, как в этот самый пруд бесстрашно шагает моя сестра — прямиком навстречу верной погибели.
Я понятия не имел, как завести с ней разговор, — с учётом того, что наши отношения никогда не были тёплыми, а обсуждать с сестрой нечто личное казалось немыслимым. Тем более мне совсем не хотелось, чтобы она узнала, что я подслушал их. Моя голова тарахтела, как машина на последнем издыхании, выплёвывая винтики собственного корпуса, и от этих внутренних терзаний я даже не заметил, как уже стою перед участком.
Жалкое, маленькое, бежевое здание с облезлыми от времени стенами и ржавыми решётками на окнах росло у меня на глазах, давило, и я судорожно сглотнул комок в горле. Мне не, раз приходилось бывать здесь из-за пьяных выходок отца, но раньше это место никогда меня не пугало. Оно всегда казалось слишком безобидным для преступников, а теперь я онемел. Наверное, приходить сюда, чтобы забрать отца, и приходить, ощущая себя втянутым в какое-то преступление, — это совершенно разные вещи.
Если честно, уже на этом этапе мне хотелось развернуться и просто пойти домой. Но отступать было поздно: тот, к кому я шёл всё это время, уже заметил меня.
Чёрная форменная шинель, накинутая поверх голубой рубашки с туго затянутым галстуком, на голове — фуражка с красными канатами по краю и золотистым витым шнурком у козырька. Владимир Пытливый как раз вышел на перекур и стоял за углом здания, прислонившись плечом к кирпичной кладке. Завидев приближающегося растерянного мальчишку, он тотчас потушил бычок и шагнул навстречу внуку старой знакомой, и на лице его проступила приветливая улыбка.
— Женёк, давно не виделись! Как поживает бабушка? — радостно прогудел мужчина заезженную фразу, которую произносил всякий раз, едва завидев меня.
— А... Д-да... — голос мой стал тоньше. Он напрочь отказывался подчиняться желанию оставаться спокойным, как удав. — Всё хорошо, спасибо... — лепетал я, пряча мечущиеся в панике глаза куда-то в сторону. От собственной жалкой игры, которая уж точно не ускользнула от Пытливого, я почувствовал, как кровь приливает к кончикам ушей.

