
Полная версия:
Днище
— Красавица... — выдохнул я, не в силах спорить с очевидным. Внутри вдруг разлилось что-то тёплое, нежное, щемящее — чувство, требовавшее одаривать это создание лишь ласковыми словами, желание оберегать и любить этот трогательный, живой комочек шерсти.
Я удивлялся сознанию животного, способного различать приятные запахи — точно так же, как обычный человек, — и в то же время поражался глупости наивного существа, приманенного ароматом еды. Кошка вдруг разинула пасть, и я окончательно убедился: никаких клыков у неё нет — только крохотные зубки, даже меньше молочных зубов младенца.
Впрочем, кое в чём учебники не врали. Когда зверёк вцепился мне в руку, пытаясь распробовать учуянное, эти крохотные зубки и впрямь оказались острыми. Однако, я не злился — скорее меня смешило, что меня вознамерились съесть, и я вволю наслаждался разочарованным выражением на мордочке кошечки, когда она осознала, что добыча слишком жестка для неё.
— Ну что за глупышка? — сказал я, приседая на корточки, и принялся энергично чесать кошку за ухом.
Она всё тянулась носом к пакету; поняла, где источник аромата, и стала строить мне глазки, нагло выпрашивая мою ношу. Впервые мне было так трудно отказать кому-то. Обычно, я легко игнорировал окружающий мир, но, когда эти жалобные глаза упёрлись прямо в душу, на сердце что-то защемило, и я вдруг почувствовал растерянность.
— Прости, но это не моё, и я не могу поделиться... — В глазах животного мелькнула тень понимания, будто она вполне способна разбирать живую речь. Но, несмотря на это, она продолжала нагло стоять на своём и манипулировала моей жалостью, скромно скребя лапкой по коленке.
Я уже готов был сдаться без сожалений, но вдруг засомневался: можно ли ей хлеб? Всё, что я знал о кошках из школьных учебников, — что раньше их держали для ловли крыс. В конце концов я виновато спрятал буханку за пазухой, и это обидело её до глубины души.
Как объяснить неразумному существу, что ты не желаешь ему зла, когда оно смотрит на тебя так, будто ты обрекаешь его на мучительную голодную смерть?
Вдруг она перестала вилять хвостиком и напряглась, глядя мне за спину. Мне стало интересно, что так встревожило мою гостью, и я проследил за её взглядом, увидев за своей спиной знакомую деревянную трость и неоново-яркие зелёные лосины.
— Tu en as assez de vivre?![1] — вопросила Убогая Наталья Валерьевна, нависшая надо мной с испуганным лицом — будто увидела, как ребёнок играет с бомбой.
Это была ущербная женщина: вечно ходит в тряпье своей молодости, вещей не меняет, у неё уже бока вылезают из всех дырок, но она по-прежнему мнит себя человеком со вкусом. Потому и сидит всякий день на лавочке в парке, обсуждая прохожих — кто в чём идёт и как на нём сидит. Каждое утро она устраивает себе шоу «Модный приговор»[2], в котором выступает главной законодательницей стиля и моды. Она всегда наносила на лицо броский макияж; возможно, в ее возрасте перевалившим за сто лет можно выглядеть красиво с косметикой, но я в этом не разбирался. По крайней мере, бабка лишь подчёркивала свои глубокие морщины: тёмно-фиолетовые тени лежали так неаккуратно, что казалось, будто женщину кто-то избил. А ещё эта бородавка на лице — и без того зрелище не из приятных, но из-за того, что Наталья Валерьевна пыталась её заштукатурить, прямо вокруг бородавки красовалось оранжевое пятно, отчего она привлекала к себе ещё больше внимания, и не заметить чёрный жирный волосатый изюм на лице старухи становилось невозможно. В одежде она сочетает моду девяностых и тридцатых — как сама объясняет, это вещи с лучших времён её долгой жизни; ещё она всегда одевается не по погоде, а по настроению. Вот и сегодня, в осенний день, бабка явилась в накидке из песца, которая воняла так, словно бедное животное всё ещё разлагалось прямо на ней, причём для лучшего благоухания накидку побрызгали духами с ароматом лошадиной мочи. Шёрстка была наполовину съедена молью, как и сама накидка, а на низ бабка натянула броские зелёные лосины, но я старался не смотреть на то, что они обтягивали.
Несмотря на всё это, бабка была довольно уважаема в Днищах: она и по сей день преподавала в школе французский. Хотя в деревне все говорили по-французски, многих научила этому языку именно она. Ссориться с ней было себе дороже — местные уважали её и сочувствовали: старший сын сбежал из днища, потом приехал с женой и ребёнком лишь однажды — только для того, чтобы повесить на неё Тихомира и снова исчезнуть, а младший, Алексей, потерял рассудок.
— Elle ne fera de mal à personne, [3] — ответил я уверенно, заслоняя кошку спиной.
— Cest elle qui a dit ça?[4] — нахмурилась Убогая, крепче сжимая трость.
— Je le sais, cest tout.[5]
— Hmm, elle a déjà réussi à tembrouiller lesprit? 6] — Убогая смотрела на меня как на наивного дурачка, после чего положила сморщенную руку мне на плечо и отодвинула меня в сторону.
Старушка внимательно вгляделась в кошку, а та в ответ разглядывала Убогую с любопытством, склонив голову набок. Когда я увидел, что старуха начала заносить трость, я испугался за животное и, охваченный защитным порывом, перехватил трость рукой.
Наталья Валерьевна перевела на меня растерянный взгляд, но я остался непреклонен.
— Je nai pas demandé daide, [7] — без труда удерживая трость на весу, произнёс я; будь старуха моложе, я бы проиграл в этой схватке.
— Vous ne savez pas de quoi vous parlez![8] — повысила голос Наталья Валерьевна.
Кошка переводила взгляд то на меня, то на женщину, словно внезапно перестала понимать нашу речь, но по тону осознавала: перед ней разгорается конфликт. Я тогда ещё не до конца понимал их природу и потому удивился, когда кошка вдруг изогнулась дугой и зашипела на старушку. Её пушистая белоснежная шёрстка встала дыбом, как иголки у ежа. Наверное, между нами и вправду успела протянуться невидимая нить, и животное так же безотчётно защищало меня, как я — его.
Я понимал Убогую Наталью Валерьевну: она выросла с мыслью, что кошки опасны, поэтому, когда существо зашипело на неё, старушка не на шутку испугалась и, выпустив трость, попятилась в ужасе. Она не видела, что отступает прямо к бордюру, за которым высится выступ из самодельного, слегка запущенного садика с острыми камнями.
— Soyez prudente![9] — закричал я, выбрасывая руку вперёд, но было уже поздно. Убогая споткнулась о поребрик и упала навзничь, ударившись макушкой о самый большой камень.
Мы с животным одновременно застыли и с опаской переглянулись, после чего снова перевели взгляд на Убогую, ожидая, что она поднимется.
Я первым шагнул к ней, чтобы окончательно убедиться, что старуха жива. К счастью, она дышала и медленно приподнялась на локтях, потирая ушибленный затылок.
— С вами всё хорошо? — встревоженно спросил я, не зная, куда деть руки: то тянул их к ней, то опять совал пальцы в рот и покусывал ногти.
— Parlez français![10] — энергично заворчала Убогая, убедив меня, что с ней всё в полном порядке, и я облегчённо выдохнул.
Она лишь на миг прикрыла глаза, а когда открыла их вновь, то побелела и беззвучно раскрыла рот: подбородок её задрожал, как у ребёнка перед истерикой, а глаза стали расширяться. Сперва, я подумал, что её настигла запоздалая острая боль от падения, и перепугался.
— Qu'est-ce qui fait mal?[11] — спросил я, не решаясь подойти ближе, чтобы ненароком не сделать хуже.
В ответ старуха вытянула руку и указала дрожащим пальцем куда-то за мою спину. Я обернулся — и передо мной оказалась чья-то широкая, объёмная мужская грудь.
Я не понял, в какой миг он очутился так близко, как сумел подобраться совершенно бесшумно, почему я не почувствовал за спиной даже дыхания. Обычно, я был довольно чуток к таким вещам, мог узнать человека по одному лишь звуку шагов, а тут не заметил, как кто-то подошёл вплотную. Словно он вырос позади меня в то самое мгновение, когда Убогая успела моргнуть.
В ту секунду я окоченел от пробирающего до костей ужаса. Мой нос упирался в чужую грудь, но я не ощущал ни запаха, ни дыхания, ни малейшего признака жизни в этой фигуре. На незнакомце была старая овечья шуба, поношенные штаны, перепачканные в грязи сапоги до колен; его руки, были выпачканы грифелем, а полу расстёгнутая хлопковая рубаха заляпана краской. Кожа мужчины отливала мертвенной бледностью, перетекая от зеленоватых оттенков к фиолетовым и ещё более тёмным. Он был высок, крупно сложён, но живот его надулся, как шар.
Я поднял голову вверх и в тот же миг пожалел об этом. Мужчина наклонился ко мне и смотрел в упор, не моргая, изучая меня с тем же интересом, с каким я недавно разглядывал забавного зверька.
— Видишь? — спросил незнакомец, и голос его эхом отдался у меня в голове.
Я не мог выдавить ни слова, будто проглотил собственный язык и теперь был способен произвести лишь нечленораздельное подобие глухого мычания. Глаза его были настолько черными, что в них не различалось даже зрачков. Губы — тонкие и плотно сжатые; скулы — острые, глубокие, как Марианская впадина, а брови — густые и подвижные, словно живущие собственной жизнью, придавая каменному лицу неестественную и пугающую мимику.
На плече у него сидел кот — вылитый Светлячок из учебников. Слишком большой по сравнению с той кошкой, которую я гладил недавно. Он как звериная версия самого мужчины, кот был таким же мускулистым и массивным: голова крупная, скулы высокие, уши стоячие, острые, с кисточками, как у рыси. Он выглядел тяжёлым, килограммов на пятнадцать, но на плече незнакомца сидел на удивление легко и гармонично. Кот вытянул ко мне морду и принюхался, после чего взгляд его переменился — словно он подумал о чём-то своём. Потом понюхал хозяина и неожиданно кивнул.
Странно, но обласканная мной кошечка, совсем не боялась мужчину. Напротив, она узнала его, и выражение её мордочки сделалось весёлым.
Незнакомец не отрывал от меня взгляда. Он зашагал к Убогой, продолжая изучать меня, и я, как примагниченный, следил за его глазами.
— Не уходи никуда, — коротко бросил он, после чего опустился на корточки перед Убогой и взял её трясущиеся руки в свои. Старуха смотрела на него как на призрака, всё силюсь выдавить из себя лишь одно: — Б... Б... Б...
— Cela fait longtemps que nous ne nous sommes pas vus, [12] — произнёс мужчина, улыбаясь старухе.
Убогая всё переводила взгляд с кота на незнакомца и обратно.
— Est-ce que mon français est si mauvais que ça?[13] — спросил он, скучающе подпирая кулаком подбородок.
— Allez-vous me punir?[14] — веселился таинственный незнакомец, тихонько посмеиваясь над растерянностью старой знакомой.
— Б-Б-бу-булкин… — наконец выдавила Убогая, и земля под моими ногами перестала существовать. Охваченный таким диким, животным ужасом, какого прежде не испытывал никогда, я бросился бежать.
[1] Tu en as assez de vivre?! [тю он а азэ дё вивр] — Тебе надоело жить?
[2] «Модный приговор» — русская телепередача о моде и стиле, которая выходит в эфир на «Первом канале» с 2007 года.
[3] Elle ne fera de mal à personne [Эль нэ...фра дё мал а персонн] — Она никому не причинит вреда.
[4] Cest elle qui a dit ça? [Сэ эль ки а ди са?] — Это она сказала?
[5] Je le sais, cest tout. [Жё лё сэ, сэ тут] — Я это знаю, вот и всё.
[6] Hmm, elle a déjà réussi à tembrouiller lesprit? [эль а дежа реюси а тэмбруий лескри?] — Она уже успела запутать тебе голову?
[7] Je nai pas demandé daide [Же не па деманде дэд] — Я не просил о помощи.
[8] Vous ne savez pas de quoi vous parlez! [Ву нё савэ па де куа варлэ!] — Ты не знаешь, о чем говоришь!
[9] Soyez prudente! [суа́й прюда́нт] — Осторожнее!
[10] Parlez français! [парле франсэ!] — Говорите по-французски!
[11] Qu'est-ce qui fait mal? [Кэ-скё ки фэ маль?] — Что болит?
[12] Cela fait longtemps que nous ne nous sommes pas vus [Сля фет лонтан кё ну ну сом па вю] — Прошло много времени с тех пор, как мы виделись.
[13] Est-ce que mon français est si mauvais que ça? [Эс-кэ мон франсэ э си мавуа кэ са?] — Мой французский действительно так плох?
[14] Allez-vous me punir? [Але-вю мё пюнир?] — Вы меня накажете?
Глава 3
Глава 3
Там, где тропа пропитана кровью.
Женя
Я не успел понять, как очутился дома у бабушки. Ноги унесли меня от таинственного незнакомца быстрее, чем я успел что-либо осознать. Пока я бежал, весь мир вокруг затянуло мутной пеленой; я двигался на одних инстинктах, и вёл меня не взгляд, а осязание. Когда адреналин ударил в голову, все прочие чувства притупились, и я пришёл в себя лишь в тот миг, когда зацепился взором за знакомые обшарпанные, но почему-то безопасные стены ветхого дома.
Бабушка мелодично напевала себе под нос, натирая овощи для своего фирменного супа. От её фальшивого завывания сердце моё замедлилось и наконец успокоилось.
Тело мешком рухнуло на пол, и я схватился за грудь, пытаясь восстановить дыхание. Именно в этот момент я почувствовал жжение под глазом и на ладони. Взглянув в зеркало, стоявшее в прихожей, я увидел небольшую царапину на лице и тонкую занозу в пальцах — видимо, зацепился, продираясь сквозь ветки.
Я должен был радоваться, что выжил, но вместо этого принялся ругать и корить себя за самые будничные вещи: потерянный по дороге хлеб, грязный подол школьных штанов.
– Внучок? Это ты? – послышался из-за шторки встревоженный резким хлопком двери голос бабушки.
Моя бабушка, Зинаида Львовна, была худенькой восьмидесятилетней старушкой с круглыми, вечно удивлёнными, чёрными и добрыми глазами. Росту она была такого низкого, что прохожие в деревне её попросту не замечали и частенько сшибали бедную женщину с ног.
– Д-да, ба, – отозвался я дрожащим голосом.
– У тебя всё хорошо? – спросила она, и в её тоне мне почудилась та особая, тревожная нежность, от которой всегда становится немного легче.
Первая мысль была — рассказать ей всё и быть утешенным, но потом я снова прокрутил в голове случившееся и поджал губы.
— Булкин... — пронеслось у меня в мыслях.
Эта фамилия была до боли знакома всем днищевцам, известна наравне с самими Лукавыми. Точнее, известен был один человек — Андрей Булкин, который исчез из деревни в тот же день, что и Лукавые. Не то, чтобы я доверял написанной людьми истории, но легенды, ходившие об этой личности, настолько жуткие, что я бы не посмел проверять их достоверность.
Личность Булкина описана в учебниках старших классов, но всё же любой ребёнок с рождения знает по рассказам родителей, хотя бы часть его биографии.
Если коротко, то он чужеземец, попавший в Днище только потому, что его пропустил в эти земли сам староста, чтобы укрыть от ужасов войны внешнего мира.
История о том, почему Григорий Лукавый так поступил, была смутная, но, кажется, староста был знаком с родителями мальчика. В любом случае, вначале его приняли радушно, ведь у Андрея в Днище проживали родственники, которые тоже были чужеземцами. Его тётя Варвара была сослана в Сибирь и во внешнем мире познакомилась с днищевцем, который привёл её к себе. Некоторые местные не настолько враждебно относились к незнакомцам и иногда гостеприимно приглашали в свой мир заблудшихся в лесу, но именно после Андрея Булкина большинство стало гораздо бдительнее. А после исчезновения мистического купола они и вовсе были готовы убить любую белку, что просто случайно свернула не туда.
Бабушка оправдывает такое поведение тем, что местным страшно. Пока был купол, они ощущали себя защищёнными, но, когда он исчез, их словно раздели догола.
Андрей подружился с любимой и единственной дочерью Григория, а потом убил её. Не успела деревня оправиться от её смерти, как пропали Лукавые, и Булкин был замечен в тот день убегающим из родового поместья.
Правда, я сомневался, что тем мальчиком мог быть тот самый Булкин, ведь тогда он должен был быть ровесником моей бабушки, а мужчина передо мной был гораздо моложе.
Я слишком долго не давал бабушке ответа, погрузившись в раздумья. Так что она запаниковала и выглянула ко мне. Увидев моё состояние, бабуля в ужасе прикрыла рот.
— Ты снова увидел что-то странное? — спросила она, подбегая ко мне.
Она хрустнула больными суставами, приседая слишком резко; я испугался, что она сломается, как хрупкая фарфоровая ваза, и рефлекторно поймал её за локоть. Правда, сама она не обратила никакого внимания на больные колени и обхватила моё лицо перепачканными руками, методично поворачивая мою голову из стороны в сторону.
Совесть принялась грызть меня изнутри, а по телу пробежала лёгкая дрожь от трепетного волнения моей вечно встревоженной бабушки, и улыбка невольно поползла вверх.
Приняв меня за маленького проказника, который просто играл с её терпением, она облегчённо выдохнула и легонько дёрнула меня за нос.
— Ты сведёшь меня в могилу. — заворчала бабуля, и её притворное раздражение пробудило во мне что-то ребяческое, и я невинно хохотнул в ответ.
Несмотря на то, что она сердилась на меня и довольно агрессивно принялась оттирать моё лицо от грязи подолом фартука, от меня не ускользнуло, с какой любовью она это делала.
Тогда мне нужно было просто замереть в том мгновении и ничего не делать, забыть про Булкина и внушить себе, будто всё это — лишь очередная игра разыгравшегося воображения. Только — вот тогда я бы перестал быть собой. Меня мучили бы кошмары по ночам; я бы без конца представлял, что случилось с тем забавным зверьком и старухой Убогой, которых я бросил наедине с неизвестным. Сама мысль, что я поведу себя как днищевцы, делающие вид, будто смерть Анны — божья кара, а не убийство, медленно растекалась во мне отравой.
— Это сейчас неважно, — сказал я, твёрдо убирая бабушкину руку от своего лица.
— Я спешил домой, потому что увидел, как Наталья Валерьевна упала на площади. — Я оставил часть истории недосказанной, чтобы лишний, раз не тревожить бабушку. — Мне кажется, ей нужна помощь.
Как я и предполагал, моя сердобольная и вечно паникующая бабуля не стала допытываться, почему я не побежал в больницу или не попросил помощи у взрослых, чьи дома стояли, куда ближе к площади, чем наш. Моя нежная и наивная бабушка вскочила на ноги, схватила обшарпанную тоненькую фуфайку и выбежала из дома, быстро-быстро перебирая маленькими ножками по тропе, в полной уверенности, что помочь способна только она. Но я не мог смотреть, как она бежит к площади, где, возможно, ещё прячется убийца или его предок, и рванул следом. Я не знал, что я там буду делать, но знал, что не оставлю её одну.
***
Когда мы примчались на место, площадь была пуста, а магазин Акакия задёрнут ржавыми ставнями. В голове вихрем пронеслись картины одна страшнее другой: я судорожно прикидывал, в какой момент упустил время, и уже воображал, как родные Убогой расклеивают листовки о пропаже Натальи Валерьевны, как смотрят в мои наглые глаза, зная, что я — последний, кто видел её живой, но умолчал о самом главном.
Бабушка, щурясь от вечерней мглы, беспокойно вертела головой, будто учительница могла от нас спрятаться.
— Где ты её видел? — спросила она, ещё не теряя надежды стать героиней этого вечера.
Я молча указал в сторону лавки Акакия, где над пустой дорогой жутко мигал сломанный уличный фонарь. Его неверный, дёрганый свет падал прямо на тот самый самодельный садик, и в дрожащем луче каменная крошка и острые выступы казались кулисами заброшенного театра, в котором должно было что-то произойти.
— Может, она уже ушла? — с надеждой прошептал я, но тут же осёкся, заметив нечто неестественное. Тень, лежавшая у основания садика, не принадлежала ни одному дереву. Она была слишком густой и живой, словно там, кто-то сидел и ждал нас.
Бабушка тоже заметила что-то — тёмное пятно на выступе камня, — и сощурилась, силясь понять, что это. Она сделала шаг вперёд, но я слишком резко перехватил её руку, не давая идти дальше. Она удивлённо взглянула на меня своими бесстрашными ясными глазами.
— Пойдём, — неожиданно твёрдо сказал я, сжимая её запястье крепче. Мне было стыдно за собственное малодушие, и я уронил взгляд вниз, не в силах смотреть на бабушку.
Она никогда меня не порицала. Иногда мне казалось, что, как бы я ни поступил, она кивнёт и скажет, что я был прав. Но если у неё и была возможность вмешаться, чтобы наставить меня на путь истинный, она делала это до того ловко, что я даже не замечал, будто выбор уже не совсем мой. Вот и теперь бабуля ласково коснулась моей щеки, провела ладонью ниже, к подбородку, и мягко заставила поднять голову, заглядывая мне в глаза.
— Если она серьезно пострадала, то она не могла далеко уйти, — Она отпустила меня и направилась к камню; и тень за ним вдруг испарилась, будто её и не было.
Кажется, со мной что-то не так...
Склонившись над камнями, мы увидели засохшее пятно крови и забытую трость Натальи Валерьевны. Я сглотнул острый ком, подкативший к горлу. Бабушка вдруг толкнула меня острым локтем в плечо и, ничего не говоря, указала на тёмную тропинку крови, уходящую вглубь деревни. Мы переглянулись — и молча двинулись по следу.
Думаю, если бы бабушка сказала, что кровь ведёт в лес, я бы закатил истерику и заставил её повернуть домой. Наверное, я сумел бы смириться с осуждающими взглядами и молиться про себя за здравие Натальи Валерьевны перед сном, — поэтому, чем дальше мы шли по следу, тем отчаяннее я радовался тому, что старушка всё ещё оставалась в деревне, а не растворилась в пугающей чаще.
Мы поднялись по склону; из покосившимся, давно заброшенных домов завывал ветер, и протяжно скрипели сорванные калитки, но я старался не смотреть в их сторону. Где-то я трусливо вздрагивал от метнувшейся перед самым носом белки, где-то покрывался мурашками при виде шевельнувшейся тени куста. Только бабушка, вовсе не замечала ничего вокруг — она шла размеренно и молча, и эта её непоколебимость пугала меня едва ли не больше самой крови.
Когда чужая кровь привела нас к зданию деревенской больницы, на моих губах сама собой заиграла почти счастливая улыбка. Никогда бы не подумал, что лечебница с тусклым светом, проломленной крышей и стенами, насквозь пропитанными почерневшей плесенью, способна меня обрадовать. Я стряхнул с ладоней невидимую пыль и облегчённо расслабил плечи, решив про себя, что на этом наше приключение окончено.
— Кажется, её нашли раньше нас и привели сюда, — сказал я, поворачиваясь к бабушке, но наткнулся на странное, едва уловимое выражение разочарования, застывшее на её лице.
В тот же миг моя уверенность пошатнулась.
— Идём домой? — спросил я, нервно посмеиваясь и уже заранее боясь, что она скажет, будто нам непременно нужно убедиться, что с Натальей Валерьевной всё в порядке.
Дело в том, что моя бабушка была в Днищах личностью непримечательной. Чаще всего её попросту старались избегать. Несмотря на то, что она всю жизнь провела в нашей деревне, у неё почти не было друзей, и потому она отчаянно, стремилась хоть ненадолго оказаться в центре внимания — чтобы хоть как-то заглушить глубокое, застарелое чувство одиночества.
Вот почему, вопреки всем моим страхам, она заговорила — и сказала именно то, чего я от нее ожидал.
— Подожди, раз уж мы здесь, надо её навестить и убедиться, что с ней всё в порядке.
— Ну да, конечно, — кивнул я самому себе и не без иронии продолжил: — Если мы не пожелаем ей спокойной ночи, бедная старушка точно не уснёт.
Правда, бабушка меня уже не слушала — она скрылась внутри здания. Почувствовав за спиной завывание ветра, я поёжился и поспешил следом.
Внутри было пусто и неестественно тихо. Деревянные полы поскрипывали под нашими шагами; облупившаяся краска на зелёных стенах складывалась в очертания жутких силуэтов. Тёплый свет ламп нервно мигал в длинных коридорах, и я вздрогнул, когда в той темноте мелькнул чей-то силуэт — не то пациент, не то собственная тень.
Бабушка уже прибежала к приёмной своей пингвиньей походкой. Стойка оказалась высоченной, словно построенной специально для великанов, и когда мы подошли вплотную, её край доставал нам до переносицы.
Медсестра, надеявшаяся отдохнуть и почитать роман в тишине, вздрогнула от испуга и выронила книгу, неожиданно столкнувшись с двумя парами маленьких глаз, уставившихся на неё. Она выругалась себе под нос, схватилась за сердце и стала прожигать нас взглядом, полным раздражения.
— Негоже юной леди так браниться, — заметила бабуля, вставая на носочки и силясь приветливо улыбнуться девушке.

