Читать книгу Днище (Ева Верлибер Де-Фаль) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Днище
Днище
Оценить:

3

Полная версия:

Днище


Я посмотрел на плачущего Глеба с надеждой — и увидел, как у него из носа текут сопли по заячьей губе, и он быстро втягивает их в рот, смакуя на языке.


Я резко отвернулся обратно к окну и зажмурился, чтобы стереть из памяти увиденное. В классе всего десять детей, считая тех, кто сегодня не пришёл. За шесть лет школы я не разглядел ни в ком проблесков ума — так с чего я решил, что сегодня что-то увижу?


Кажется, от безнадёги я схожу с ума.


— Женя? — Учительница уже несколько минут ждала ответа от мальчишки, затерявшегося где-то в облаках, и наконец потеряла терпение. — Горемыкин!


— А?! — От неожиданности я подскочил с места, с ужасом глядя на Марию Аликовну.


Любой, кто, хотя бы мельком видел её, осознаёт, насколько страшно выводить историчку из себя. Она была немолода, но выглядела гораздо младше своих лет. Младшеклассники шептались, что она так хорошо сохранилась, потому что пьёт кровь детей; хоть я и не любил слухи, но в случае с Марией Аликовной это походило на правду. Своим взглядом, манерой общения, высокомерной походкой она, кажется, выпивает из тебя все соки. Глаза у неё светло-карие, а при ярком свете школьных ламп — жёлтые, отчего она ещё больше походит на вампира. Волосы каштановые, короткие, но даже к ним она относилась как истинный перфекционист: из её идеально прямых волос — настолько, что лицо казалось крысиным, — не торчало буквально ни единого волоска, будто каждое утро эта женщина старательно выглаживала их утюгом вместе с длинной юбкой и белой блузой.


— Я спросила: чем примечателен для тебя Михаил Лукавый? — Удивительно, но, поднимая брови, Мария Аликовна не получала ни единой складки на лице. Даже кожа у неё натянута неестественно туго — ещё одно доказательство в копилку вампирской теории.


В кабинете истории с обшарпанными, искромсанными партами, со скрипящими деревянными стульями, оставлявшими после себя занозы на пятой точке, был лишь один жирный плюс: всё здесь было предсказуемо. Настолько, что даже самый бестолковый ученик в этих стенах превращался в отличника. Над доской висел портрет Михаила Лукавого: чёрный сюртук, гордая осанка, пронзительный взгляд. Но после бабушкиных рассказов мне всё время казалось, что глаза у него на портрете не пронзительные, а тёмные и бездонные. В этом плане здесь было просто — не то, что в кабинете русского, где ты ломаешь голову над исключениями, не то, что на математике, где хватаешься за голову, пытаясь понять, как же найти этот X. На уроках истории каждый день говорили только о Лукавых. Наши учебники истории писались нашими предками, и рассказывалось в них лишь о событиях Днища, которые мы с рождения слушали от своих родителей. Таким же образом были устроены уроки литературы, где мы читали только произведения Лукавых или поэмы, восхваляющие их. Музыка, где обсуждался лишь местный узкий и скудный фольклор. У нас даже были уроки французского —лишь по той причине, что наши предки настолько увлеклись подражанием Михаилу Лукавому, что этот язык стал вторым родным.


Тем не менее, вопрос Марии Аликовны застал меня врасплох — точнее, то, как он был поставлен. Я могу лишь рассказать то, что слышал каждый божий день.


— Меня восхищает, что Михаил Ростиславович Лукавый, наследник княжеского рода, отказался от титула, чтобы жить простой жизнью. Он поселился в чаще леса, а позже выкупил крестьян у жестокого помещика Говорливого и построил для них дома, школу и лечебницу. Вместо того, чтобы пойти по предначертанному ему пути, он самостоятельно вписал себя в историю. — Мой ответ получился выученным, будто зачитанным с листочка.


Мария Аликовна скучающе кивнула; казалось, ей самой надоел собственный предмет — или она устала от бесполезной работы, где дети и без неё всё знают и гоняют балду на уроке. Её глаз нервно дёрнулся от завываний Глеба и смешков Тихомира за последней партой. Потеряв терпение, женщина окликнула Убогого:


— Тихомир, расскажи о семье первого старосты.


Убогий встал со стула, не успев стереть с лица самодовольную улыбку; его большие пальцы торчали из карманов школьных брюк. Белая рубашка Тихомира, которая была намного меньше своего владельца, натянулась в районе груди.


— Кхм... Кхм... — Тихомир спрятал смешок от очередной дурацкой шутки своего соседа по парте в плече, и на глазах у него выступили слёзы. Он вздохнул, пытаясь прийти в себя, и посмотрел в потолок. — Михаил Ростиславович Лукавый был княжичем: его отца звали Ростислав. — Но не успел Тихомир договорить, как его друг снова довёл его до истерики.


— Да ладно? — тихо вставил одноклассник, но в тишине класса его неуместная шутка оказалась слишком громкой, и вскоре захихикали все.


Тихомир дурашливо пнул стул соседа и чуть ли не взмолился, чтобы тот заткнулся.


— Может, рассказать вашим родителям о том, как их детей забавляет наша общая история? — нарушила всеобщее веселье историчка, пробегаясь по каждому своим орлиным взглядом. Там, где у людей вместо икон висели портреты Лукавых, это была серьёзная угроза, поэтому класс мгновенно стих. В наступившей тишине стало слышно, как на задней парте Глеб нервно шмыгает носом, а за окном ветка дерева скребётся о стекло, будто просится внутрь.


— Продолжай, — кивнула Тихомиру учительница, наслаждаясь тишиной.


— Его отец был князем, а сам Михаил являлся старшим и должен был унаследовать титул отца. У него был младший брат Александр Лукавый, но он был известен тем, что на него нельзя положиться, потому князь намеревался вернуть Михаила, когда тот сбежал из дома. — Тихомир проглатывал буквы, говорил то тихо, то громко, будто держал кашу во рту.


— У Михаила была жена Анна, которая сыграла ключевую роль в становлении Днища... — Тихомир вдруг осёкся на собственных словах и мгновенно прикрыл рот ладонью. Весь класс посмотрел на него с ужасом, а Мария Аликовна наконец оторвала взгляд от журнала и принялась прожигать в мальчике дыру. Повисла звенящая тишина — такая, когда каждый боится даже дышать, не то, что пошевелиться. Мирослава вскинула голову, как гончая, почуявшая дичь; на её губах заиграла тонкая, предвкушающая улыбка.


— Я хотел сказать, что ради жены наш первый староста тратил все свои силы и ресурсы. Конечно, сама его супруга к этому руку не приложила. Вот. — Исправился Тихомир и поспешно упал обратно на место, закрывая горящее пунцовое лицо учебником.


Мария Аликовна бесконечно щёлкала ручкой в руке, будто обдумывая услышанное. Её взгляд скользнул по Тихомиру, задержался на нём на секунду дольше, чем следовало, —, и она отвела глаза.


— Мира, расскажи нам, пожалуйста, о супруге Михаила.


Мирослава явно ждала своего звёздного часа. Она подскочила с места, взмахнув длинными косичками, и концы её волос беспощадно дали леща сидевшему позади Глебу.


— Анна не любила своего мужа и их сына Павла. Она вышла за него только из-за титула и надеялась, что, забеременев, Михаил заберёт её в столицу. Когда отец Михаила посетил Днище, он поставил ультиматум: либо столица, либо я продам всех крестьян обратно. Проблема была в том, что княжич не имел власти даровать холопам свободу, потому фактически наши предки принадлежали Ростиславу. Однако князь перестал посещать Днище и за сыном так и не вернулся. Сразу после отъезда князя, через несколько часов, над деревней вырос купол, не пропускавший на территорию чужеземцев. Когда последние предки Лукавых исчезли в 1945 году, барьер исчез вместе с ними. — Мирослава улыбнулась самой себе и села.


— Я просила рассказать о его жене, а ты мне — про купол, — покачала головой Мария Аликовна и подняла Глеба.


Мирослава осунулась после слов учительницы и швырнула карандаш в хнычущего Неряху, будто тот был виноват. Глеб втянул голову в плечи, вздрогнул, а потом медленно опустил руки, с опаской поглядывая на одноклассников.


— А-Анна служила в б-близлежащем городе, в доме Г-Говорливых. Там же она и познакомилась с Михаилом, который позже спас крестьянку от её г-г-господина. — Неряха теребил край рукава и смотрел в пол, пока говорил; он заикался и рассказывал очень тихо, так что его едва можно было расслышать. — Из дома своего бывшего хозяина Анна взяла с собой кошку и, по рассказам, была к ней сильно привязана, проявляя любовь, которой никогда не дарила ни мужу, ни сыну. Когда её супруг заболел, она приводила в дом любовника по имени Данко, бывшего конюха Говорливых, а позже приняла и его дочь Ирину. Анна умерла в двадцать девять лет. День её смерти стал для нас официальным праздником, символом того, что кара постигает неблагодарных, не ценящих даров, оставленных нам нашим великим старостой Михаилом. В гербе нашей Родины символом Лукавых является процветающее сибирское персиковое дерево, и только Анна изображена в виде косы, олицетворяющей смерть всем неблагодарным. — Под конец Глеб разошёлся и принялся петь дифирамбы с горящими от восторга глазами, будто искренне верил в то, что говорил.


Не сказать, что я против нашей истории или против почитания Михаила, но меня решительно не устраивало то, какой женщиной выставляли Анну. Всё, что сказал Неряха, было общеизвестными фактами, однако одну деталь он упустил — и не потому, что не знал. Почему-то все Днищевцы избегают говорить прямо: смерть Анны не была божьей карой — это было убийство. Её убил собственный сын Павел. И то, что кошка супруги Михаила пропала перед смертью Анны, вовсе не являлось совпадением, — все знают, что в поместье Лукавых на подлокотнике кресла вшита её шерсть. Павел был не более чем живодёром, подписавшим указ о ликвидации всех кошек. Именно из-за него неожиданно плодородная почва с появлением купола потеряла всякий смысл — ведь всю провизию сожрали крысы. Конечно, сказать вслух, что Павел — причина многолетней голодухи, среди здешних людей было бы безумием.


***


Я ненавижу школу, одноклассников, учителей — но каждый день прихожу и стараюсь хорошо учиться. Сомневаюсь, что местный диплом будет хоть что-то стоить во внешнем мире и поможет мне устроиться на хорошую работу. Все, кому удалось выбраться отсюда, были либо богачами, либо копили на побег всю жизнь. Поэтому, я обязан получить эту бесполезную бумажку, устроиться в администрацию, заработать денег и наконец-то сбежать.


Даже когда я чувствую себя задушенным в этих стенах, всё равно не знаю, куда идти после уроков, — всякий раз застываю перед выходом и думаю: разве дома лучше?


— Свали уже! — Тихомир, стоявший за моей спиной, вытолкнул меня вперёд.


Это какая-то вселенская несправедливость. Тот, у кого есть мозги, цели и амбиции, обычно слаб и потому обречён прогибаться под сильных. Но те, кто не обделён физической мощью, отчего-то не становятся героями — они предпочитают растрачивать свои ресурсы на бессмысленные издевательства, ломая тех, кто слабее.


И почему такие люди не ценят чужую голову? Ведь, если у них самих нет мозгов, они могли бы мирно жить, пользуясь теми привилегиями, которые способны дать этому миру умные. А вдруг я — будущий детский хирург или учёный, а этот болван так бездумно толкнул меня? Я полетел вперёд, зацепив ногой выбоину на каменной платформе, и кубарем покатился с лестницы. Что, если бы я сломал из-за него руку или получил сотрясение?


Я с трудом поднялся, потирая ушибленный локоть — на коже уже наливался багровый синяк. Брюки на правом колене лопнули по шву, и сквозь дыру виднелась ссадина, присыпанная каменной крошкой. Я машинально отряхнул пыль с ладоней — они саднили, но кровь не шла, и на том спасибо. Тихомира и его компанию подобные вещи не волновали. Они лишь прошли мимо, посмеиваясь между собой.


— Он правда твой родственник? — спросил Тихомир Мирославу, которая плелась рядом.


— Я же просила не напоминать об этом! — разозлилась Мира и замахнулась на одноклассника портфелем. Тихомир ловко увернулся и, будто поддразнивая, показал ей кончик языка. Он жестом приманивал к себе мою сестру, приплясывая перед ней из стороны в сторону.


«Отлично, — подумал я. — Я тоже не горю желанием быть твоим двоюродным братом».


Но в то же время мне было грустно и завидно смотреть, как эти двое дурачатся. Я никогда не понимал, что она нашла в Убогом, кроме смазливого лица. Ведь, в отличие от моей семьи, родители Миры вырастили её в любви и заботе, и ей для этого не приходилось прикладывать никаких усилий. Она была самой красивой, умной и лучшей просто потому, что она дочь своих родителей.


Когда мы были маленькими и моя мама ещё не поссорилась со своей старшей сестрой, Спесивые временами гостили у нас. Родители усадили Мирославу на диван рядом со мной, чтобы мы играли вместе и не мешали им. Она вдруг брезгливо осмотрелась по сторонам и спросила: «Почему у тебя нет игрушек?» Тогда я был слишком очарован её веснушками и забавными бантиками, потому молча протянул ей свою жалкую самодельную куклу из лесных веток и грязных тряпок. Точнее она подумала, что это кукла, хотя я пытался сделать солдатика. Сестра посмотрела на меня как на ненормального и завыла во всё горло. Мирослава указывала на меня пальцем, колотила ногами по дивану и рыдала, выкрикивая:


— Я не буду с тобой дружить! Не буду!


Я лишь хотел, чтобы ей не было со мной скучно, но отец отхлестал меня ремнём на глазах у гостей, а мама принялась извиняться перед сестрой. Мира, укутанная в объятия своей матери, смотрела, как меня шлёпают, и прятала глаза. Тогда я понял, что нам никогда не стать друзьями.


— Чего разлёгся у выхода?


Надо мной склонилась Агафья Семёнова — директриса объёмных размеров, в утягивающем голубом костюме, с соломенными блондинистыми волосами. У неё был неприятный квакающий голосок, свисающий жабий подбородок и забытые бигуди на чёлке.


— Я упал, — ответил я, избегая взгляда директрисы, и быстро встал на ноги, освобождая ей путь.


— Осторожнее надо быть, — бросила она, проходя вперёд, и забубнила себе под нос, что дети нынче несносные, носятся по школе как ненормальные, а ей за них отвечать головой.


Хотелось бы сказать ей вслед, что стоило бы починить лестницу и платформу — тогда, возможно, мы и не падали бы ей под ноги.


В Днищах есть и те, кого не обделили деньгами и властью, но они предпочитают оставаться в родных краях, где хоть что-то собой представляют вместо того, чтобы выйти во внешний мир и стать одними из многих. Такие, как директриса. Здесь она могла делать вид, что работает, каждый месяц покупать дорогие украшения и верить, будто никто этого не замечает.


Стоило мне так подумать, как Глеб споткнулся о ту же выемку перед входом и покатился вниз по лестнице, пересчитывая копчиком ступеньки в точности, повторяя мой маршрут. Я протянул ему руку, но, глядя, как он вместо того, чтобы встать, снова заныл, я лишь помотал головой и убрал руки в карманы. Пальцы нащупали в кармане монеты — деньги, что бабушка давала мне на хлеб. Я совсем забыл.


Оставив Неряху одного, я наконец вышел из школы. Солнце уже клонилось к закату, пробиваясь сквозь листву редкими косыми лучами. Я постоял на крыльце, вдыхая влажный, пахнущий болотом воздух, и подумал, что если потороплюсь, то успею в булочную до закрытия. Бабушка, наверное, уже заждалась.


***



Каждый день в школу мне выдавали пятнадцать рублей карманных денег — жалкие, потёртые монетки, которых не хватало даже на полноценный обед. Правда, будь у меня и достаточная сумма, я бы всё равно не стал тратить её на школьную столовую.


Первые три класса детей из многодетных и малоимущих семей кормили бесплатно. Я входил в их число, но поел там лишь однажды, и меня до сих пор передёргивает от одного воспоминания, как в моём компоте извивался маленький червяк.


Обычно ребятня на переменах облепляла автоматы со снеками, но чаще всего они не работали — стараниями местных хулиганов, норовивших перекусить задаром. Сколько бы я ни проходил мимо, возле этого автомата вечно толпилась очередь, и его беспрестанно пинали: кто-то по делу — за то, что машина зажевала чужие монеты, кто-то надеялся вытрясти застрявшую шоколадку, а кто-то просто так, от скуки.


Я знал, что те пятнадцать рублей родители дают мне не из своего кошелька. Бабушка раз в месяц приносила отцу заработанный ею кулёчек с монетами — её плату за каторжный труд на ферме. Каждый день она вставала в четыре утра и, скрипя больными суставами, ковыляла пешком до соседнего городка, а возвращалась лишь к вечеру. И ещё я знал, что из этого жалкого кулёчка часть всегда исчезала, а отец тратил уворованное на выпивку.


Мне всегда было интересно: если бы он не трогал эти деньги, сумели бы мы накопить бабуле на вставную челюсть? У неё совсем больные зубы, есть она могла только протёртые супы, но они почти не насыщали. Поэтому каждый день после школы я возвращал ей пенсию хлебом — одной-единственной буханкой чёрного.


В Днищах имелся всего один старый магазинчик, заменявший и аптеку, и косметическую лавку, и игрушечный киоск, и даже пекарню; проще говоря, в нём было всё, что только могло понадобиться. Владел им местный одиночка Акакий Акиевич Прянный — худенький мужчина с приятными чертами лица и какой-то приторно-слащавой манерой речи. Стены его магазинчика были завешаны старыми цирковыми постерами клоунов, — кажется, это было его единственное хобби, помимо работы. За весь разговор в лавку так никто и не зашёл, только пылинки кружились в луче закатного солнца.


Сколько себя помню, не было ни дня, чтобы этот магазин закрылся. Говорят, даже когда умер отец Акакия, он после похорон всё равно вернулся за прилавок и открыл двери, как ни в чём не бывало. В детстве меня поражало, каким образом в этом крошечном, полузаброшенном здании умещается столько вещей, а сам Акакий казался мне сказочным волшебником, показывающим фокусы и одаривающим маленьких посетителей дешёвыми леденцами.


От него всегда упоительно пахло свежей выпечкой и сладким попкорном. Но за несколько лет моих ежедневных визитов всё волшебство неизбежно выветрилось.


— Чёрный хлеб, пожалуйста.


Увидев меня, продавец широко улыбнулся, лихо поднял козырёк, покрутил им у меня перед носом и достал из своей «волшебной шляпы» дешёвый леденец, протягивая мне. Я скептически посмотрел на Акакия и устало вздохнул.


— У них снова истекает срок годности, да?


Продавец опешил и невинно захлопал глазами, явно расстроенный отсутствием аплодисментов.


— С чего ты так решил? — Акакий положил леденец на стол, убрал деньги в кассу, натянул перчатку и потянулся за хлебом. — Это волшебная шляпа, она не раздаёт просроченных леденцов, — продолжал он свою игру.


Я прыснул со смеху и всё же сунул леденец в карман. В конце концов, он старался — этот немолодой, одинокий человек, который после похорон отца даже не позволил себе дня траура. Наверное, ему просто хотелось, чтобы кто-то улыбнулся.


— Да знаю я: вы заранее прячете конфеты под козырёк.


Акакий покраснел и смущённо почесал затылок, заворачивая хлеб в целлофановый пакет.


— И где же я прокололся?


— Просто однажды мне показалось странным, что вы всегда даёте сладости, чей срок вот-вот истечёт, — ответил я, пожимая плечами.


— Какой кошмар, — Акакий прикрыл лицо ладонями и посмотрел на меня сквозь раздвинутые пальцы. — Куда ты так спешишь расти, Женька?


Я забрал свой хлеб и молча помахал мужчине, оставляя вопрос без ответа. Но про себя подумал: «Я не спешу. Просто никто не спрашивал, хочу ли я расти».


— Передавай привет бабе Зине! — крикнул он мне вдогонку.


***



Может, как говорит Акакий, я и вправду опережаю время, но было в этом что-то прекрасное. Меня грела мысль сделаться взрослым быстрее — ведь тогда я быстрее выберусь отсюда.


Глядя, как медленно мир погружается в сумерки, я застыл, перегородив собою выход. Передо мной расстилалась тропинка, ведущая в парк, где стояла ухоженная статуя Григория Лукавого — последнего главы поселения, пропавшего без вести много лет назад вместе с женой. Иногда я думаю: может, они просто сбежали.


Площадь была огромной, а её ровные тропинки напоминали замершие стрелки часов, которым от природы не суждено было запуститься вновь. Вокруг парка теснились старые деревянные домишки, нагромождённые друг на друга; сейчас большинство из них опустело и почернело, но когда-то это место дышало жизнью.


Там же, за задумчивой статуей последнего главы, высились ржавые ворота, ведущие в заброшенную, но никем не тронутую резиденцию Лукавых. Ныне — это поместье обратилось в поминальный дом, куда люди приходят проститься с близкими. Много лет назад, когда Лукавые были ещё живы, за их домом раскинулось семейное кладбище, а позже деревенские попросту стали хоронить своих рядом с теми, кого почитали.


Некогда цветущий сад поместья одичал и зарос. Днищевцы старались ухаживать за ним, но территория была огромна, а рук и свободного времени вечно не хватало. За порог самого дома никто не заходил — словно все ещё ждали возвращения хозяина. Правда, порой деревенские рассказывали странные вещи: будто видели в окнах мелькание чьей-то тени.


Я старался не смотреть в ту сторону — наверное, был чересчур впечатлительным и суеверным. Мне казалось: стоит хоть, раз взглянуть на этот жуткий замок —, и я непременно что-нибудь замечу. Хотя, даже не поднимая глаз на поместье, я временами ощущал на себе чужие взгляды, будто сами стены Лукавых следили за каждым моим шагом, и я почти верил, что они живут своей, потаённой жизнью.


С этим злосчастным замком у меня было связано одно яркое воспоминание — из тех ранних лет, когда дети обычно себя ещё не помнят. Я и вправду не помню, что происходило до того, как я вдруг очутился на днищевском кладбище, на территории резиденции, и так же не помню, что было после. Моя жизнь на мгновение оборвалась в той точке, а потом потекла сама по себе.


Я бежал за тополиным пухом, веря, что, если поймаю пушинку, непременно стану счастливым, — так говорила бабушка. Пушинка привела меня к замку, и я замер, увидев перед собой толстые, холодные серые стены, уходящие в самое небо, — слишком огромные для меня, маленького. В тот миг я уже не помнил, зачем бежал. Ветер взвыл, и мне почудилось, будто стены дома застонали от сквозняка. В окне колыхалась белая тюль, и детское воображение дорисовывало в нём движение, но одно невозможно было списать на фантазию: пара жёлтых глаз, мерцающих в глубине. Сколько бы я ни пытался потом объяснить их бликами золота или пыльных украшений, я видел отчётливо — глаза моргали, следили за мной, и число их медленно росло.


Я закричал, продолжая стоять на месте, как вкопанный, боялся шелохнуться; думал, что, если побегу, эти глазища зловещего дома последуют за мной. Не помню, как очутился дома, но бабушка рассказывала, что искала меня и нашла на кладбище в истерике, бледного, будто я увидел привидение, и после того случая я долго не разговаривал. Говорила, раньше я был живым и любознательным ребёнком, а потом вдруг замолчал и стал отставать в развитии. Наверное, с того самого дня я и начал избегать окон заброшенных домов.


И вот теперь, уводя взгляд от статуи и по привычке, стараясь не коситься на поместье, я вдруг ощутил, как что-то мягкое, почти невесомое коснулось моей ноги. Сердце пропустило удар; я замер, не в силах опустить глаза. Только чувствовал, как это нечто кружит возле меня, издавая странные, но почему-то умиротворяющие, успокаивающие звуки — словно мурлыканье. От этой догадки взгляд машинально упал вниз, забыв про страх.


На меня смотрели небесно-голубые, невинные глаза с длинными белоснежными ресничками. Худая, маленькая, немного наглая потерявшаяся кошка — из тех, каких Днище не видело уже много веков, — элегантно взмахивала хвостиком.


— Что?… — Я склонил голову набок, разглядывая существо, прежде виденное лишь на картинках учебника истории. Там этих животных изображали иначе: с зловещими змеиными глазами, огромными острыми когтями и длинными клыками. Белые несли смерть, чёрные — несчастье, рыжие предвещали голод, а встретить трёхцветную — и вовсе было страшнее всего. На уроках ОБЖ учителя наставляли: увидите, как одна из них переходит дорогу, — бегите.


Правда, кошки в наших краях были скорее легендой, и за основу рисунков в учебниках брали единственного жившего в Днищах домашнего кота, принадлежавшего Екатерине Лукавой, дочери Григория. Кое-кто, конечно, шептался, что последний староста спятил, раз нарушает собственные правила, и теперь все перемрут с голоду, — но вряд ли кто-то осмеливался высказать недовольство ему в лицо. Важно другое: рыжий пушистый кот по имени Светлячок был устрашающих размеров — с четырёхлетнего младенца, а если его вытянуть и поставить на задние лапы, он мог достать взрослому до бедра.


Белая же кошка передо мной была крохотной. Она сидела, дружелюбно помахивая хвостиком, и её макушка поднималась лишь чуть выше моих икр. Она была прекрасна и невинна, словно первый снежок, упавший на грязную тропинку. Заворожённый её красотой, я невольно потянулся ладонью к забавному существу. Кошечка вытянула мордочку и с любопытством ткнулась розовым мокрым носиком в мою руку — кажется, учуяла запах свежей выпечки, и он ей понравился так же, как и мне. Её головка, которая легко поместилась бы в моём кулаке, принялась тереться о ладонь. Животное снова издало те странные, забавные звуки, и на моих губах сама собой расцвела улыбка.

bannerbanner