
Полная версия:
Днище
Владимир не упустил момента, тут же ухватил меня за мочку и шутливо дёрнул — я вздрогнул и раздражённо зыркнул на него, прикрывая загоревшееся болью ухо.
— Чего ты краснеешь, будто натворил чего? — весело сощурился мужчина.
— Да я просто заболел! — возгласил я, не теряя надежды выйти сухим из воды.
— Да-а-а?.. — с любопытством протянул милиционер, нависая надо мной. — Тогда, почему не в постели?
Он улыбался мне доброжелательно, его прищуренные глаза казались безобидными, но непонятное напряжение внутри говорило яснее слов: он видит меня насквозь.
— Тс-с... — цыкнул я куда-то в плечо, смирившись с собственным положением.
В конце концов, я пришёл к нему, потому что счёл это правильным, и моё решение вовсе не было безрассудным — я обдумывал его всю прошедшую бессонную ночь. И теперь, оказавшись в безвыходном положении, я вдруг почувствовал облегчение. Не зря говорят, что начать сложнее всего, а дальше всё пойдёт как по маслу.
Удивительно, насколько стены способны сдавливать горло — и насколько знакомое, умиротворённое лицо, которое ты видел всю свою жизнь, может мягко и незаметно снять эту невидимую петлю.
Внутри участка всё было как прежде: старые поскрипывающие полы, выкрашенные в светло-коричневый, почти оранжевый цвет; высокая, довольно широкая полукруглая арка, серые стены, разделённые книзу болотно-зелёной широкой полосой краски. На стенде с разыскиваемыми по округе преступниками пустовало много окошек, что не могло не радовать, и всё же один-единственный рисованный портрет всякий раз приводил меня в дрожь. В табличке под ним значилось: «Булкин Андрей Антонович». С портрета смотрел обычный, ничем не примечательный и даже вполне симпатичный подросток — старше меня года на три или четыре.
Но от осознания, что его черты точь-в-точь повторяли черты неизвестного мужчины, которого я видел в день смерти Убогой, меня обдало холодным потом. Лишь благодаря голосу разума, не прекращавшему твердить, что это невозможно, я не рухнул на месте.
Я говорил себе, что этот человек давно должен быть ровесником моей бабушки, что мужчина, которого я встретил, выглядел гораздо моложе, — и всё равно всякий раз, едва взгляд натыкался на предупреждающую надпись «особо опасен», меня передёргивало заново.
Пытливый тем временем растерянно оглядывал свой захламлённый стол, пытаясь переложить документы хоть в каком-то порядке и пристроить их на забитый доверху железный шкаф позади. В конце концов конструкция не выдержала, и все бумаги с глухим шелестом рухнули на пол — вопреки его отчаянным стараниям. Мужчина только махнул рукой, не стал перебирать их заново, а попросту сгрёб в общую кучу и переставил на подоконник, видимо, решив разобраться с ними когда-нибудь потом.
Порывшись в ящике стола, он выставил передо мной пару засохших пряников и несколько упаковок чая в пакетиках — на выбор. Я скромно ткнул пальцем не глядя и тут же пожалел, когда Пытливый заварил напиток и поставил кружку передо мной: на кончике носа защекотал аромат ромашки. Сам запах был приятный, но на вкус — горький. Менять уже сделанный выбор было немного совестно, и я молча отхлёбывал, заедая вязкую горечь безвкусным пряником.
— Так как, говоришь, она его назвала? — переспросил Пытливый, возвращаясь к сути моего сбивчивого рассказа, который я торопливо выпалил ему ещё на улице.
— Булкин... — тихо повторил я, словно пытаясь убедить в этом самого себя.
— Ты, ведь знаешь, кто это? — спросил он, всё ещё переваривая услышанное. По глазам было видно: рассказ его встревожил не на шутку.
— Конечно, знаю... — выдохнул я, прикрывая отяжелевшие веки, которые предательски слипались в самый неподходящий момент.
— Правда? — удивлённо вскинул брови мужчина. — Не думал, что школьная программа так изменилась. Разве эту тему не в старших классах проходят?
— Ну… — замялся я, — кажется, я слышал, как взрослые обсуждали его, говорили, будто он дочь Григория Лукавого… — не зная, как произнести это вслух, я скромно провёл ладонью по собственному горлу.
Пытливый тут же хлопнул меня по руке:
— На себе не показывай, — сурово сказал он.
— Прошу прощения… — я заёрзал на стуле, пряча руки под стол. — Но есть кое-что... странное, — добавил я, нарушая повисшую тишину. — Ему, ведь было пятнадцать, когда Лукавые исчезли?
В ответ Пытливый, скрестивший руки на столе, лишь сухо кивнул. Календарь, свисавший на стене за его спиной, подтверждал: сейчас сентябрь 2007 года. А если учесть, что моя бабушка была на несколько классов выше него, сомнений не оставалось — ему должно быть уже восемьдесят с хвостиком.
— Нельзя сказать точно, сколько лет было тому мужчине, — рассуждал я вслух, переводя раскрытые ладони из одной воображаемой точки в другую, и тут же нахмурился, помотав головой. — Что-то среднее между плохо сохранившимся тридцатилетним и вполне ещё цветущим шестидесятилетним стариком. Но точно не тот, кто дожил до восьмидесяти. Может, однофамильцы?
— Или родственник, — предположил Пытливый, и лицо его оставалось таким, будто это нисколько не меняло дела. — Сможешь описать его внешность?
Вот этот вопрос и был для меня самым страшным. Потому что я не знал, как сказать правду: незнакомец — вылитый разыскиваемый Андрей Булкин с портрета. Но ложью я делу не помогу. Не отводя взгляда от Владимира, я поднял правую руку и указал на стенд с преступниками.
— Прямо как он... — выговорил я, наблюдая, как Пытливый, проследив за моим пальцем, меняется в лице. Что именно отразилось на нём — я не мог понять, но, скорее всего, он уже прикидывал в уме, не свихнулся ли я часом. — Только гораздо старше, выше, и сам он был... Больше.
Я вскочил со стула, неосознанно принимаясь жестами преувеличивать фигуру незнакомца, — именно таким он и впечатался мне в память.
Пытливый, казалось, что-то смаковал на вкус, почёсывая затылок и вновь обдумывая услышанное. Но как бы искренне он ни пытался отыскать разумное объяснение, всё это звучало как бред сумасшедшего.
— Ты хочешь сказать, он убил Наталью Валерьевну? — напрямик спросил мужчина, впиваясь в меня внимательным взглядом.
— Нет... — мгновенно выпалил я, сам поразившись собственной уверенности. — То есть, я этого не видел, но... Разве — это не странно? В больнице сказали, что Акакий принёс её уже мёртвой, а когда я убегал, она была ещё жива и явно боялась того, кто стоял перед ней.
Не выдержав его молчания, я вспыхнул — краска залила лицо от смущения и злости. Я, ведь приложил столько усилий, чтобы прийти сюда и рассказать о случившемся, прошёл через всё это вовсе не ради того, чтобы получить в ответ многозначительный взгляд и тишину.
— Почему он оставил её там, если она умерла? Почему не попытался спасти, как это сделал Акакий? — выкрикнул я, уже не сдерживаясь.
Пытливый, заметив, что я вышел из себя, поспешил успокоить меня и, поднявшись со своего места, аккуратно подошёл ближе. Он положил тяжёлые ладони мне на плечи и мягко, но настойчиво усадил обратно на стул, ласково соглашаясь с каждым моим словом.
— Ты прав, это и впрямь очень-очень странно, — проговорил он негромко. — Но я уверен, мы сумеем найти логическое объяснение.
Поглаживая меня по голове, мужчина то и дело посматривал на часы, а потом добавил:
— Тебе, наверное, тяжело было нести всё это в себе.
Я прекрасно понимал, что он сейчас просто успокаивает меня, но от его слов губы всё равно задрожали; я скукожился, как маленький ёжик, понурил голову и ответил лишь коротким, едва заметным кивком.
— Уже довольно поздно, моя смена закончилась. Давай, я провожу тебя? — предложил мужчина.
От пережитого напряжения все его ободряющие слова терялись где-то в вязкой, плотной толще, словно доносились сквозь воду, а сквозь эту глухую пустоту пробивался лишь ровный, громкий шипящий звук — будто радиопомеха, засевшая прямо в ушах.
Глава 5
Глава 5
Милый дом.
Женя
Для меня Владимир Пытливый был просто «дядей Вовой», для бабушки — «Вовчиком», а вот для моего отца он навсегда оставался «выродком». Бабушка, оправдывая сына, говорила, что тот всегда был ревнивым ребёнком, но поверить, будто отец и вправду ревновал её к кому-то, я не мог. Сколько себя помню, от отца я слышал только оскорбления в сторону бабули, а от неё — оскорбления в сторону отца. Стоило им провести в одной комнате, хотя бы пару часов, как он непременно начинал распускать руки. Что послужило причиной такой лютой ненависти между двумя родными людьми, у которых, по сути, не было никого, кроме друг друга, — я не знал. Отец никогда не рассказывал о своём детстве, а бабушка не особо любила вспоминать о нём. Так и приходилось строить догадки, опираясь лишь на собственное воображение. И такое лёгкое, почти сказочное объяснение, как «детская ревность», в мои размышления совершенно не вписывалось. Мне всегда казалось: там, где живёт ревность, непременно есть потребность в человеке, — а эти двое определённо друг в друге не нуждались.
Впрочем, отец и правда не выносил разговоров о Пытливом: от одного его присутствия он выходил из себя и принимался кидаться оскорблениями, называя дядю Вову «грязным мусором». Думаю, причина была в том, что отец терпеть не мог, когда кто-то вмешивался в семейные дела. Он вечно причитал: «Не выноси сор из избы», — но Пытливый, исправно откликающийся на любой вызов и вечно сующий нос, куда не следует, не раз вытягивал эти самые «ссоры» на поверхность — прямиком в участок. Три, а то и четыре раза в год отец проводил по нескольку суток в камере и даже начал называть участок своим вторым домом.
«Да им просто заняться нечем», — бросал он об органах. И, по правде говоря, был не так уж неправ. Потому что, когда в обязанности сотрудников милиции входит надзор за порядком среди населения, процентов на восемьдесят состоящего из стариков с маразмом, большинство и впрямь плюёт в потолок. Вот только дядя Вова был из тех, кто радовался хоть какой-то работе. Наверное, он проявлял такую дотошность не столько из чистых героических побуждений, сколько по самой банальной причине — от невыносимой скуки, нависшей над Днищем.
Я не из тех, кто наслаждается чужими конфликтами, так что в любой другой ситуации непременно отправился бы домой один. Но сейчас, будучи единственным, кто не сомневался: смерть старухи Убогой вовсе не была такой простой, какой казалась на первый взгляд, — я всё-таки решился принять его предложение проводить меня. Между возможной привычной стычкой отца с дядей Вовой и случайной встречей с тем странным мужчиной, шныряющим по улицам, я, пожалуй, выбирал меньшее из зол.
Всю дорогу дядя Вова то и дело поглядывал на меня искоса — будто проверял моё состояние. Казалось, моя тревожность беспокоила его, но он не знал, с какой стороны лучше подступиться. Это напомнило мне, как в детстве, когда он в очередной раз зашёл к бабушке, она рассказала ему, что я заметил нечто на территории Лукавых, — и дядя Вова пытался осторожно разговорить меня, но я в ответ лишь мрачнел и зажимался ещё сильнее. Скорее всего, в его глазах я так и остался просто мрачным мальчиком с богатым воображением, за которого он искренне переживал, но не знал, чем помочь.
— Спасибо, что проводили, — сказал я, останавливаясь за поворотом, у соседского дома.
— Может, лучше довести тебя до калитки? — осторожно уточнил дядя Вова.
Я молча помотал головой.
— Папа дома, — добавил я коротко.
Услышав это, он не стал настаивать, лишь понимающе кивнул.
— Тогда я постою здесь, чтобы убедиться, что ты точно пошёл домой, — отступил Пытливый.
И он не соврал. Я чувствовал его взгляд на своём затылке до тех пор, пока не обогнул соседский домишко Неряхи и не увидел очертания собственного проседающего дома. Калитка, как всегда, была распахнута настежь — будто проходной двор. В школе я испытывал к Глебу что-то вроде жалости, но, когда возвращался домой и замечал его ярко-жёлтый забор, лужайку, заваленную каким-то хламом забытых игрушек, и простирающуюся до самой входной двери каменную тропинку — немного неухоженную, с пробивающимися сквозь камни сорняками, но отчего-то милую, — всё внутри переворачивалось. Его семья не изменяла своим привычкам и особо не ухаживала за участком, вот только на их траве почему-то росли полевые цветы, а на нашей — жалящая крапива.
Сам деревянный дом Глеба тоже был выкрашен в яркий жёлтый. Краска давно потрескалась, и, чтобы заметить это, требовалось сильно приглядеться, зато массивные оконные рамы оставались белоснежными, под цвет кружевного карниза. На его фоне наш дом — маленький, косой, прогнивший кусок дерева — выглядел так, будто заброшенный сарай Неряхи, которой не удосужились снести. И в такие минуты я вдруг вспоминал о жалости — только не к Глебу, а к самому себе.
Даже моё крыльцо было мне не под стать. Лестница — слишком широкая, кривая, забитая грязной обувью — будто с порога напоминала, что для меня здесь нет места. Из-за двери доносились чужие голоса, пьяные возгласы взрослых. Смирившись с тем, что отдохнуть, как я планировал, мне сегодня не удастся, я принялся аккуратно расставлять чужие галоши по краю. Полок для обуви у нас на крыльце хватало, но все они оказались плотно забиты тем, что мы уже не носим: слишком старая, не по сезону, та, из которой давно выросли, или попросту сломанная. Я скинул ранец, опустился на расчищенную ступеньку, стянул школьные туфли и аккуратно поставил их сбоку от себя.
Были дни, когда я наивно считал, что гости — это праздник. Если в доме полно посторонних, думал я, то на меня уж точно не обратят никакого внимания. Но с годами я стал понимать: отцовская сдержанность за столом обладает эффектом накопления, и, едва друзья расходились, весь его гнев выливался наружу — глухо, за запертыми дверьми.
Мне и вправду хотелось стать призраком. Ходить так, чтобы никто не слышал; ловить чужие взгляды и знать, что меня не видят; кружить по дому, ронять мебель и пугать остальных. Стань я привидением, ни за что не покинул бы этот мир, пока не довёл бы отца до настоящего нервного срыва.
Но пока что я мог лишь открывать входную дверь, замирая от каждого её скрипа, и стараться не поднимать глаз на чужаков, заполнивших наш дом. Я уже говорил, что мы живём в сарае, и это вовсе не преувеличение. В одном тесном пространстве здесь совмещалось сразу несколько комнат: прихожая, гостиная и кухня. Мебель стояла вплотную, и почти сразу за дверью начинался стол. Стоило мне войти, как какой-то возбуждённый весельчак, увлечённо жестикулируя во время пошлого стариковского анекдота, едва не влепил мне ладонью по лицу.
— Ой… — осёкся мужчина с красными, пылающими щеками, заметив меня. — Женёк, я тебя не заметил.
Это был дядя Гена, близкий друг отца — если их отношения вообще можно было назвать дружбой. Не думаю, что у отца водились настоящие друзья, но дядя Гена захаживал к нам чаще остальных. Он не был особенно агрессивным и почти всегда пребывал в хорошем расположении духа, однако от его неухоженности, отёкшего от алкоголя лица и странных, сальных шуток рядом с ним всё равно становилось не по себе.
Я невольно привлёк к себе внимание, и все разом замолчали, уставившись на меня. На столе, покрытом заляпанной жиром цветастой скатертью, сиротливо теснились тарелки с малосольными огурцами, чесноком, хлебом и солью — всем, что нашлось в холодильнике. Посередине высилось несколько полупустых бутылок дешёвой водки.
Тётя Люба, худая женщина с неестественно большим, багровым лицом, пускала дым в потолок и то и дело нарушала тишину громкой икотой. А отец смотрел на меня так, будто я одним своим присутствием испортил ему весь вечер. Он замер, не донеся рюмку до рта, и вперил в меня замутнённый, тяжёлый взгляд.
В доме повисла та самая тишина, которую я ненавидел больше всего, — не та, что дарит покой, а та, что предшествует буре. Я кожей чувствовал, как взгляды гостей скользят по мне — оценивающе, с пьяным любопытством, — и мечтал провалиться сквозь землю.
— Ну и чего застыл? — голос отца прозвучал глухо, с той особенной интонацией, которая появлялась у него после третьей рюмки. Он наконец опрокинул водку в рот, сморщился и с грохотом поставил рюмку на стол. — Поздоровайся хоть.
«Но ты, ведь тоже мог бы сказать мне "здравствуй"», — мелькнуло у меня в голове, но вслух я этого, конечно, не произнёс. Вместо этого я скромно кивнул присутствующим и тихо промямлил:
— Здравствуйте.
Глядя на моего отца, никто и никогда не сказал бы, что он способен кого-то ранить. Он был похож на жалкого маленького сверчка, которого любой раздавил бы одним пальцем. Отец был худым до такой степени, что кости выпирали у него из предплечий, ноги напоминали сухие тонкие ветви, и даже его сальные рыжие жидкие волосы уже прозрачно намекали на скорое облысение. Он был из тех мужчин, глядя на которых остаётся только сочувствовать. Кажется, отец и сам это понимал, а потому бушевал исключительно с бабушкой и со мной. С каждым годом он становился всё несдержаннее по отношению к собственной матери и всё более настороженным, почти уравновешенным со мной, — будто боялся того момента, когда я наконец вымахаю и дам сдачи.
— Антон, ну ты чего? — рассмеялся дядя Гена, разряжая обстановку. — Он же даже в дом толком не успел зайти.
Он пошарил в карманах и выудил оттуда старую, мятую конфету, протянув её мне дрожащими грязными пальцами. Обычно такие леденцы вечно остаются на дне новогодних сладких подарков — как несъедобные, отправленные в ссылку до лучших времён.
— Держи, угощайся, — сказал дядя Гена, ощерившись прогнившими зубами в подобии улыбки.
— Спасибо... большое... — выдавил я, забирая конфету стиснутыми до скрипа зубами.
Почему-то мне всегда достаются только такие сладости. Просроченные леденцы из магазинчика Акакия, выброшенный кулёк Мирославы и вот — подношения от каких-то алкашей. Я удивляюсь, как мой отец умудрился не просто жениться, а привести в этот аморальный мирок такую женщину, как моя мать, некогда первую красавицу на деревне. Люди шептались, будто сам образ Белоснежки был списан с неё, — до того её белоснежная кожа и шёлковые чёрные волосы успели прославиться в округе. Если бы только она вышла за кого-то другого... Нет, — если бы ей повезло родиться подальше от Днища, я сейчас был бы сыном какого-нибудь политика и ел молочный шоколад каждый день.
Сжимая в кулаке жалкий леденец, я вдруг почувствовал, как кто-то молча протягивает мне пакет. Подняв глаза, я столкнулся с равнодушным, почти невидящим взглядом матери. Она стояла, опершись плечом о дверной косяк, едва держась на ногах, — но даже эта шаткая поза не делала её уязвимой. Напротив: в ней было что-то суровое, непробиваемое, точно она окаменела, пока стояла в этом дверном проёме, и теперь наблюдала за мной без капли интереса. От былой Белоснежки в ней почти ничего не осталось: белая и чистая кожа стала серой, покрылась красными пятнами; длинные, блестящие чёрные волосы поредели, и она стригла их под горшок; а ярко-алые губы сделались бледными, потрескавшимися, словно выцветшими от времени.
— Выкинь, — бросила мама, кивнув на пакет.
Когда я смотрел на маму, мне неизменно казалось, что она меня ненавидит. В её глазах я был раздражающим насекомым, из которого она пыталась извлечь хоть какую-то выгоду. И она нисколько не стеснялась своей брезгливости даже при посторонних, поглядывая на меня свысока.
— Ой, Лера, перестань, — сказал дядя Гена, явно предпочитавший отдыхать за выпивкой, а не наблюдать за семейными распрями. — Мальчуган только вернулся, дай ему отдохнуть. Я вынесу пакет на обратном пути.
Мама перевела взгляд на отцовского друга и равнодушно пожала плечами, поставив пакет у выхода. Она вернулась за стол, пребывая в каком-то странном, приподнятом настроении: понять, что она довольна, можно было разве, что по отсутствию нахмуренных бровей.
— Иди, малой, — махнул мне дядя Гена, словно это я был у него в гостях. — Поделай уроки.
Они вернулись к своим бурным обсуждениям и веселью, тотчас позабыв о моём существовании. Но — это было не так уж плохо: по крайней мере, я мог ненадолго насладиться уединением. Конечно, если это можно было назвать наслаждением.
Моя комната напоминала складское помещение — всё в ней было набито битком. Она была такой маленькой, что, открыв дверь, я сразу упирался в кровать, тянувшуюся от стены до стены, а мои вещи хранились под матрасом. Учебники, тетради и книги занимали единственную полку, нависавшую над моей убогой односпальной койкой, а тесный пыльный подоконник был завален канцелярией. Деревянная прогнившая рама была залита монтажной пеной, потому что по ночам меня продувало, но я так и не осмелился признаться, что это не спасло: ноги по-прежнему мёрзли, а ветер продолжал завывать в маленьких щелях.
Здесь проходила вся моя жизнь: тут я делал уроки, спал, читал и в глубине души считал эту нору своей — некий уголок, недоступный никому, кроме меня. И хоть матушка неоднократно давала понять, что у меня здесь нет ничего своего, в душе я отчаянно защищал этот жалкий клочок территории.
Я привык делать уроки на кровати, игнорируя шум за ветхими стенами и разговоры обо мне, будто я их не слышу. В такие моменты, когда гости хотели посплетничать, они переходили на французский — язык, которому каждый днищевец обучен с пелёнок.
— Quel enfant sauvage ![1] — послышался шёпот тёти Любы.
— Ma sœur a dit qu'il était peut-être autiste,[2] — ответила мама, не понижая тона, будто ей вовсе нечего скрывать и стыдиться.
— Mon neveu a dit que Jenia était le meilleur élève de l'école. Comment peut-il être autiste ?[3] — с сомнением спросил дядя Гена.
— Il tient ça de sa grand-mère ![4] — возгласил отец.
— Закон о ликвидации кошек был принят во времена правления второго старосты, Павла Лукавого, сына Михаила Лукавого. Он родился в 16** году… — бубнил я себе под нос, стараясь не отвлекаться на происходящее за стеной и гоня прочь мысли о том, как поведёт себя отец после ухода гостей. Зная его, он наверняка оскорбился словами тёти Любы, но, стараясь сохранить видимость уюта, предпочёл отшутиться. — Его закон был верен, потому…
На этом месте я уткнулся лицом в подушку. Вступление вышло растянутым, набитым бессмысленной биографией лишь потому, что я так и не придумал, как подвести три аргумента в пользу этого решения. Да, и какой вообще смысл был лишать и без того затхлое место столь забавных существ? Стоило вспомнить белоснежную красавицу, встреченную мной накануне, как в голову лезли одни лишь доводы против. К тому же, в запрещённых источниках говорилось, что кошки истребляли крыс и тем самым оберегали хозяйский урожай, а после их ликвидации пострадало не только продовольствие, но и всю деревню охватила эпидемия.
Когда же я наконец добрался до сути задания, то забыл обо всём и думал только о том, как бы довести начатое до конца. Покрутив колпачок ручки во рту, я вдруг вспомнил о втором животном — о том, кого так отчаянно пытался вытеснить из памяти. Огромное рыжее лохнесское чудище с массивными лапами и загнутыми когтями. Едва его образ встал перед глазами, меня передёрнуло. И в ту же секунду сам собой нарисовался аргумент о том, какие это устрашающие и опасные твари. Дальше же, сколько бы я ни ломал голову, время уходило впустую, и в итоге я просто выкрутился за счёт избитых истин: любые указы Лукавых заведомо праведны, а любовь к кошкам свойственна лишь лицемерным людям вроде Анны. На это ушло два с половиной часа моей жизни…
На улицах давно стемнело, и остатки жизни поселения попрятались по своим норам. В моей комнате горел лишь слабый, то и дело мигающий свет лампы: впереди ждало ещё много заданий, к которым я так и не успел приступить из-за бесконечного сочинения по истории. Следовало поторопиться — я надеялся уснуть или хотя бы притвориться спящим до того, как разойдутся гости.
Однако, я так увлёкся, что даже не заметил, когда за стенами повисла угнетающая, тревожная тишина.
— Странно… — пронеслось в мыслях.
Гости ушли, а отец ничего не сказал, даже не поссорился с матерью. Возможно, я был настолько занят, что попросту ничего не услышал, хотя вряд ли: родители обычно ругались так, что не услышать было невозможно. Всё это выглядело непривычно, и я невольно принялся гадать, что же могло произойти. Может, они отправились следом за гостями, к дяде Гене? Но, если прислушаться, из соседней комнаты доносилось чьё-то тяжёлое сопение и редкое поскрипывание кровати. Может, отец наконец допился до той степени, когда сил уже не осталось? Хотя, чтобы довести его до предела, ему требовалось пить неделями не просыхая.

