Заморозить нельзя растаять, или Королева на полставки

Огонь в очаге не дрогнул, но запах в комнате изменился. Я почувствовала сургуч, мокрую бумагу и пыль из самых дальних ящиков. Аполлинарий Тихонович, весивший тонну с лишним, медленно снял с носа пенсне, положил его перед собой и опустил голову. Это был не поклон. Так собаки в Монако прижимают уши, когда видят ветеринара.

Глаша исчезла под столом.

Я обернулась, не вставая. У меня хорошая реакция на шаги за спиной. Шагов не было. На моём столе, на медной чернильнице, которой морж прижимал угол карты, сидел человек.

Я сказала «человек», потому что другого слова нет. Он был ростом с большую бутылку. Всё в нём было мелко, чисто и аккуратно. Маленькая круглая лысая голова, блестящая и чёрная, как только что поставленная точка. Узкое тело в чёрном сюртуке, длинное, изогнутое всё в одну сторону, сверху вниз, и переходящее внизу в тонкий хвостик, который он свесил в чернильницу и слегка болтал. Глаз я сначала не увидела. Потом он улыбнулся, и в самом верху головы приоткрылись две щёлочки, а в них было что-то очень внимательное.

Он был похож на запятую.

Я смотрела на него пять секунд и всё никак не могла вспомнить, где видела такое. Потом вспомнила. Год назад, на Пушкарской, у Вари на полке. Варя показывала мне те самые детские книжки и в четвёртой открыла на смешной картинке с подписью: «И даже господин Крючок ничего не мог с этим поделать!» Там был такой же. Только нарисованный и смешной.

— Господин Крючок, — сказала я.

Он просиял, сложив крошечные руки.

— Вы читали! Как приятно. Как редко. Поверенный по делам казны, нотариус и душеприказчик Его Величества короля Михаила Первого, и всего, что на его подписи стоит. — Он наклонил круглую голову, и я впервые рассмотрела в его руке крохотное перо с острым крючковатым кончиком. Он слегка постучал им о край чернильницы. Звук был деликатный. — Какая вы молоденькая, какая строгая. Какая у вас замечательная подпись! Вы знаете, мне показалось, что я вас ждал. Вы ведь ещё не подписали, нет? Нет, я вижу, вы умница. Так вот. Всё очень просто, я не займу вашего времени. Король, изволите ли видеть, был мальчик живой, щедрый, ему было семь лет. Ему нравилось подписывать. Ставить крестик и рисовать корону. Он подписал мне однажды всё, что на обороте солнца. А теперь срок подходит. Девять месяцев ровно, если считать здешним счётом. Девятого числа девятого месяца от сегодняшнего дня, в час отлива. Всё это, — перо качнулось в сторону окна, жёлтых огней и Лады на плечах у отца, — будет обращено во взыскание и снесено. За долги, вы понимаете. Я ведь не зверь. Там такие проценты! Но если, конечно, вдруг найдётся законная королева, которая вступит в наследство со всеми обязательствами и пожелает договориться...

Он замолчал и чуть покачал хвостиком в чернилах. Ровно один раз.

Лампа на столе потрескивала. На лавке у огня вздохнул во сне Зайцев и сжал мне пальцы.

Я посмотрела на маленького чёрного человечка на чернильнице. На сорок метров папок. На иней на троне. Я взглянула на часы, которым не верила. Я подумала о том, что у меня через двое суток день рождения сестры, а через месяц зачёт. Я отсюда уезжаю. Завтра. Я выпущу корабль, разберусь с туманом и уеду. У меня есть договор с папой из четырёх пунктов. Это чужое королевство, чужие рыба и долги, и я никому ничего не должна.

Я медленно взяла карандаш.

— Господин Крючок, — сказала я. — Вы мешаете мне читать.

Глава 5. В которой я торгуюсь

Я читала тридцать одну неделю. То есть так мне показалось.

На самом деле я читала трое суток, с перерывами на сон по четыре часа, и за это время выпила столько оленьего бульона с жиром, что от меня стало пахнуть как от хорошо смазанного сапога. Но в рабочем смысле это была самая полноценная работа за всю мою жизнь. Если вы считаете, что самое красивое в мире это Сикстинская капелла, то вы никогда не видели залог будущего урожая под обеспечение чужой подписи, оформленный семилетним ребёнком и сутягой с тремя столетиями практики.

Это был шедевр.

Я пытаюсь сохранять объективность. Этот человек был моим врагом уже к исходу первых шестидесяти страниц. Я восхищалась им, как восхищаются хорошим ножом, когда он уже в тебе. Вот как это выглядело.

Миша Ветров, король Белоночья, семь лет, любимец львов. Приходит к нему маленький смешной господин Крючок. В книжках он всё время судится с кем-нибудь за наступание на тень, дети над ним хохочут. Приносит бумажку. Мол, вашему величеству нравятся карамельные ракушки? Кто же их не любит. Подпишите тут, ваше величество, и вам будут их привозить с Зимней стороны каждую субботу. Король рисует корону. В бумажке написано, что заказчик подтверждает право поставщика на удержание морских прибрежных промыслов в обеспечение поставки. Через неделю другая бумажка. Хотите, львы будут катать вас на спине? Хотите, день рождения каждый месяц? Хотите, чтобы никогда не садилось солнце?

Вот этот лист я прочитала трижды. Он был шестьсот двенадцатый.

Солнце в Белоночье не садилось не потому, что такова природа волшебной страны. В природе ничего такого не бывает. Солнце там стоит на одном месте потому, что ему сказали стоять. Мальчик в короне подписал бессрочное обязательство: «чтоб всегда было светло». А обеспечением под него стала вся обратная сторона. Крючок прямо и просто записал: за то, что там день не кончится, будет платить тот, у кого он не начнётся. Там, у зимовщиков, вечная ночь не была, как выразился морж, неотделимой от устройства мира. Раньше солнце ходило. Тихо, еле-еле, по кругу. Полгода тут, полгода там. Двадцать три здешних года назад, шестьдесят с лишним по нашему счёту, семилетний мальчик подписал бумагу, чтобы ему не было страшно.

Он не мог знать. Семь лет.

Лада, шесть лет, щёки в цыпках, родилась потому, что ему нравилось рисовать корону.

На третьи сутки я закрыла последнюю папку, положила на неё ладонь и некоторое время посидела так. Изо рта шёл пар. Рядом сопела Глаша: она уснула, положив голову на чернильницу, с карандашом в ласте. Канцлер сидел напротив, сложив бивни на грудь. Он не спал, кажется, никогда.

— Ваше мнение? — сказал он.

— Ничтожный договор, — сказала я. — Сделка с малолетним недействительна в любой юрисдикции, какую я знаю.

— Здесь юрисдикция Его Величества, — сказал морж, — который признан совершеннолетним своим же собственным указом. Лист сорок первый.

— Я видела. — Я помассировала виски. — Кто-то вообще пытался это оспорить?

— Королева Вероника, — сказал он, — ни разу не ответила ни на одно наше письмо. Я полагаю, ей их не передавали. Господин Крючок заведует там почтой.

Я кивнула. Я не удивилась. Я всё думала про восемь листов от Лизы, с числами и свинками, которые доехали до меня только потому, что Варя лично привезла конверт на такси. А сколько писем не доехало до детей Зимней стороны, пока они сидели тут и считали рыбу?

— Он сказал, что готов договариваться, — сказала я. — Почему? С его-то позиции, зачем ему торг? Срок подходит, он просто ждёт и забирает.

Морж долго протирал пенсне полой какой-то старой тряпицы.

— Ваше величество, — сказал он наконец, — я не знаю. За двадцать три года я этого так и не понял. Но я вам скажу, что заметил. Ему мало забрать. Ему надо, чтобы вы расписались.

* * *

Я не собиралась оставаться.

Я говорю это в третий раз, чтобы вы видели, сколько сил было на это потрачено. На четвёртый день утром, в условном утре, поскольку здесь оно ничем не отличалось от ночи, кроме запаха каши, я вышла на пирс, выдохнула в воздух кубик пара и сообщила регенту, что выпускаю корабль и убываю.

Регента звали Сигурд. Он приехал ещё накануне, ночью, на собаках, из какой-то заставы на краю карты. Я подняла глаза от папок, а он стоял в дверях и стряхивал снег. Большой. Не толстый, как папа, а большой, как большая дверь. Тридцать четыре года, тёмная борода, в которой справа шла широкая полоса седины, лицо обветренное и настолько спокойное, что хотелось проверить, живой ли. На вытертой куртке, расшитой некогда серебром, не осталось ничего, кроме следов от вышивки. Он посмотрел на меня, на папки, на Зайцева, потом молча, большими шагами, прошёл через весь зал, снял с крюка собственную огромную парку и положил на мой табурет.

— У вас губы синие, — сказал он. — Мне сказали, вы читаете. Я подожду.

И ждал. Сутки. Сидел у огня и чинил упряжь.

Теперь он стоял рядом со мной на причале, и мы смотрели на темноту.

— Можно вопрос? — сказала я. — Вы мне присягнёте?

— Нет.

— Почему?

— Вы мне не королева, — ответил он. — Пока вы не подписали. Вы молодая женщина, которая заморозила наше море. За это вам спасибо. Как только вы уедете, оно вскроется, примерно через три недели, вы ведь не умеете пока держать на расстоянии. Но к этому времени мы успеем пройти на санях к Башне и привезти с берега четыре обоза леса. Этого раньше не было ни разу. Это двести домов на следующие девять месяцев. — Он говорил всё это медленно и с одной и той же интонацией. — Вы ничего нам не должны. Я не буду вас просить, я не буду вам льстить, и я не стану показывать вам детей. Это Аполлинарий Тихонович, наверное, уже показал. Он хороший канцлер.

Я посмотрела на него снизу вверх.

Мне очень много врали за мою жизнь. Со мной встречались из-за папиных контрактов. Со мной дружили из-за Куршевеля. Мне улыбались, мне делали комплименты, меня за глаза называли холодной стервой, а в глаза ангелом. В двадцать четыре года я хорошо знаю ту особую теплоту, с которой на тебя смотрят, когда от тебя что-то нужно. Я могу определить её с двух метров, по движению бровей.

Этого не было. У него ничего такого не было. Этому большому бородатому человеку что-то было от меня нужно: нужно отчаянно, вопрос жизни и смерти трёх тысяч людей и всех, кто ещё придёт. И он стоял на морозе и не улыбался мне вообще.

Это, знаете ли, было поразительно приятно.

Нет, не то, о чём вы подумали. Вернее, я тогда об этом не думала. Просто как будто после шумного банкета кто-то дал мне стакан холодной воды.

— Я вас поняла, — сказала я. — Спасибо за парку.

За спиной у нас заскрипел снег. Зайцев бежал по пирсу, размахивая рыбиной, в аляске нараспашку, и за ним гурьбой бежали дети, человек пятнадцать, в том числе девочка Лада.

— Кир! Кир! Смотри, чего я им показал! — Он затормозил и шумно выдохнул. Лицо у него было счастливое, красное, очень мальчишеское. — Смотри! Здесь же никто фонарик на варежку не пришивает! Они всё с жирниками ходят и руки заняты! А у нас в Мурманске ребята на варежку катафот вешают и всё! Я им сейчас из банки показал, так Лада сразу поняла! Здрасте, — сказал он Сигурду и протянул свободную руку. — Вы, наверное, главный? Вы чего-нибудь ели? А то там дед Прокопий такой суп сделал. Кир, ты спала? У тебя под глазами вот такие.

Сигурд посмотрел на протянутую руку. Я видела, как он определил: маленькая, в цыпках, без всякого значения, потому что её хозяин и понятия не имел, что перед ним регент. И большая обветренная лапа осторожно её пожала.

— Сигурд.

— Тёма. Я с ней.

— Я вижу, — сказал Сигурд.

Дети обступили нас. Лада подёргала меня за край парки. На варежке у неё висела круглая жестяная крышка, приколотая ниткой. Глаза были белёсые и серьёзные.

— А правда, что там, — показала она варежкой на юг, туда, где над спичкой Башни светлела узенькая полоска, — там, правда, всё время утро?

Я подняла глаза на полоску. Я, Кира Лебедева, вскрытый баланс, ноль эмоций, двадцать четыре года опыта. Я всю жизнь думала, что самое обидное, что можно сделать с ребёнком, это пообещать приехать и не приехать. Оказывается, нет. Самое обидное это сделать так, чтобы ему вообще не обещали.

— Правда, — сказала я. — Оно мне не понравилось. Там приторно.

Я пошла обратно во дворец.

— Глаша, — сказала я, входя. — Пригласите господина Крючка. И чаю, если здесь хоть раз в жизни видели чай.

* * *

Переговоры продолжались девятнадцать часов.

Если вы когда-нибудь будете торговаться с кем-нибудь из этой породы, запомните то, что мне сказал папа, когда мне было пятнадцать: не бойся выглядеть жадной. Жадных не обманывают. Обманывают тех, кто торопится быть порядочным. Я заняла свой табурет. Я разложила вокруг себя всё: журнал, два карандаша, семь листов заметок. Зайцева я усадила рядом, потому что иначе он волновался. Рядом с чернильницей стояла Мадам. Господин Крючок устроился на краю стола. Он покачивал хвостиком и принимал всё, что я говорила, с огромным удовольствием, как принимают лакомство.

Позиция моя была такая.

Первое. Я не королева. Я физическое лицо, выполняющее работу в пользу третьих лиц. Я не наследую никаких долгов, ни солнца, ни рыбы.

— Тогда вы не можете подать прошение об отсрочке, — кротко сказал Крючок. — Лист девятьсот первый. Только законный суверен.

Хорошо. Статус: суверен по закону о Твёрдой Воде, но без признания обязательств предшественницы. Без присяги. С правом выхода в любой момент.

— Ах, милая, это невозможно. Лист девятьсот второй. Суверен несёт ответственность личным присутствием. Это, видите ли, старинная норма. Король живёт в королевстве.

Тогда вообще без присутствия. Управление через регента.

— Не может быть регента при законном суверене.

Тогда временное присутствие. Два месяца нашего времени. Два с половиной. Я предлагала. Он улыбался. Шло время. Я встала, прошлась по залу, выпила чаю (это был не чай, но кто-то старался) и снова села. Я упёрлась в то, что вернуться домой я должна. Что я обязана. Что у меня учёба, сестра и договор с четырьмя пунктами, что без этого я не подпишу ничего, хоть он тут дохни со своими процентами.

На семнадцатом часу он вздохнул и слегка наклонил голову.

— Какая вы упорная, — сказал он с искренней теплотой. — Какая вы умница. А хотите, я вам скажу, как это делается у людей? В вашем мире. У служащих. У человека много обязанностей, он не может быть на двух работах сразу. И что ему тогда делают?

Я подняла на него глаза.

— Совмещение, — сказала я.

— Совмещение! — возликовал он. — Вот! Служба на условиях неполной занятости. Ну, или, как у вас на кафедрах, на половину ставки. Вы ведь сами писали ходатайство в прошлом году о лаборантской. Половину времени вы королева. Половину времени вы свободны и можете ехать, куда пожелаете, хоть домой, хоть на все четыре стороны, и никаких претензий. Присутствие суверена в размере одной второй. Законно. Я вам даже оформлю за так, по-дружески. А взамен... Что взамен? Да ничего! Я предоставлю отсрочку. Я согласен снизить проценты, чтобы вы смогли приступить. Сколько вы там просили? Я готов заморозить начисление на весь срок.

В зале стало очень тихо. Я слышала, как в очаге оседает полено.

Это было хорошо. Это было настолько хорошо, что у меня мурашки побежали по спине. Я проигрывала его листы один за другим и уже видела, что мне ничего не сдвинуть, а тут он сам, сам дал мне то, что я искала. Половина ставки. Значит, я еду домой, я вижу Лизу, я сдаю зачёт. Остальное время я разбираюсь с этим зверинцем. Есть право выхода. Начисление останавливается. А у меня девять месяцев на то, чтобы поднять эту богадельню, заработать на долг и найти дырку в договоре, а дырка всегда есть, я таких, как он, ещё не встречала, но встречала подобных.

Я знаю, что вы сейчас кричите в книгу. Я бы тоже кричала.

— Милочка, — сказала Мадам у моего локтя тихо.

Я не повернулась.

— Милочка, — повторила она. — Когда меня покупали, мне сказали: на эту сумку у нас очередь, но для вас, по-дружески. Дама за неё отдала мужа.

— Прочитайте вслух, — сказала я Крючку.

Он не заставил себя просить. Он вытянул откуда-то узкий чистый лист, встряхнул, и лист лёг передо мной на стол. Он был не бумажный. Я коснулась пальцем: лёд. Тончайшая пластина прозрачного льда, холодная, гладкая, ровно обрезанная по краям, и на ней уже проступал мелкий ровный почерк, чёрными чернилами, прямо внутри.

— По вашему обычаю, — сказал он. — На Зимней стороне присяги пишут на твёрдой воде. Такой документ крепче пергамента, и его, изволите видеть, не подделаешь. Он ваш, он как ваша рука. Читайте, читайте, вы же любите.

Я прочитала. Я читала этот лист четыре часа и шесть раз: вперёд, назад, с конца, вслух, в обратном порядке, по одному предложению, как папа учил. Зачитала его Аполлинарию Тихоновичу, и тот шевелил усами и находил нестыковки. Убрала два абзаца. Переписала пункт об ответственности. Вставила право на регента. Вставила обязательство Крючка передавать почту. Вставила запрет на принудительный брак, потому что папа говорит, что во всех феодальных договорах кто-нибудь, да женится, и выиграла этот пункт только наполовину: брак не принудительный, но законный король обязан иметь рядом консорта к концу срока, просто из-за формы, и это я решила считать мелочью. Крючок уступал. Он уступал мне так легко, так радостно, что я чувствовала себя отлично.

Вы не поверите, как давно мне не было так хорошо.

Основной пункт, седьмой, был короткий. Это была старинная формула присяги Зимней стороны, ей лет шестьсот, Аполлинарий Тихонович подтвердил. Её произносила ещё королева Айна. Её нельзя было поменять, потому что она и есть закон. Это была единственная обязанность монарха перед морем, и она звучала так, с одной запятой, которую я очень внимательно посмотрела, и которая стояла ровно после первого слова:

«Заморозить, нельзя растаять».

— То есть я обязуюсь держать воду, — сказала я. — И не отпускать. На срок службы.

— Само собой, — сказал он. — Служебная обязанность. Сущая формальность.

Я перечитала. Запятая. Да. Логично. Мне это и в голову не пришло бы оспаривать, я им Студёное море стянула за пять минут со злости.

Я подняла глаза. Зайцев рядом со мной проснулся и смотрел на лист. Он ничего не понимал в договорах, всегда просто просил меня показать, где подписать за посылку.

— Кир, — сказал он. — Это хорошо? Ты домой поедешь?

— Поеду.

— И к Лизе?

— И к Лизе.

— И на зачёт? — Он поморгал и улыбнулся, но как-то отдельно от глаз. — Ну здорово. А это, значит, ты тут королевой будешь? На половину? А что там, что значит «половина»? Половину чего?

Я взглянула на Крючка. Тот склонил голову набок.

— Половину ставки, — сказала я. — Зайцев, это значит половину времени. Это обычная формула.

— А-а, — сказал Тёма. — Ну, ты лучше знаешь.

Он сказал это совершенно искренне и потёр нос. И я взяла перо.

Перо было маленькое. Крючок протянул его мне обеими руками. Оно было холодное, с крючковатым кончиком. Чернила в нём не кончались.

Где-то сзади, у огня, встал и вышел из зала большой человек, который сутки чинил упряжь, потому что он не хотел мне мешать и не хотел меня просить. Я слышала, как за ним закрылась дверь. Я подумала о девочке с крышкой на варежке. Я подумала об тонкой, ровной подписи в левом нижнем углу, той самой, с которой я прошлым летом составила договор с папой. Я подписала этот лист, как подписываю всё: разборчиво, с датой, и поставила время.

Лёд принял чернила. Подпись медленно опустилась внутрь него, как уходит на дно монета, и встала там рядом с остальными буквами.

В ту же секунду жёлтый свет в окошках посёлка, казалось, стал ярче. На огромном кресле из китовой кости с тихим звоном осыпался иней. Глаша за столом ахнула. Аполлинарий Тихонович молча снял пенсне и, тонна с лишним живого веса, медленно склонил голову к полу. Откуда-то из темноты снаружи донёсся длинный низкий гул. Сперва я подумала, что это ветер. Потом поняла: три тысячи людей, моржей и медведей заговорили одновременно и негромко сказали что-то одно.

— Поздравляю, поздравляю, — сказал господин Крючок. Он уже складывал перо. Хвостик у него был совершенно чистым. — С вами очень приятно работать, ваше величество. По рукам. Я прямо-таки помолодел.

И уполз в чернильницу.

Я выдохнула и встала. Плечи затекли. В голове было звонко и пусто, как после удачного экзамена. Я сделала это. Девятнадцать часов и я его продавила. Отсрочка, право выхода, заморозка процентов. Папа заплакал бы.

— Ну, — сказала я. — Вот и всё. Зайцев, вставай. Ты чего так смотришь?

Он сидел на лавке у огня, смотрел мне куда-то под ноги и странно хмурил брови. На лице у него была какая-то неловкая растерянность человека, который заметил у вас на спине приклеенную бумажку и не знает, как сказать.

— Кир, — сказал он. — А это так и надо?

Я посмотрела вниз.

Огонь горел у меня за спиной, большой и яркий. По доскам пола от него тянулась через весь зал моя тень. Длинная, ровная и элегантная.

Узкая.

Я подняла левую руку. Тень подняла левую руку. Я подняла правую.

Тень стояла спокойно.

Я очень долго смотрела на это. И, разумеется, совсем не изменилась в лице.

Просто мне вдруг стало как-то прохладно. Как если бы вам забыли застегнуть половину пальто.

Глава 6. В которой я навожу порядок

Первый приказ по королевству я издала в шесть тридцать утра, и касался он моего расписания.

Шесть тридцать утра здесь ничем не отличалось от шести тридцати вечера. Но я велела повесить на башенку дворца колокол и бить в него по моему журналу. Шесть тридцать, подъём. Двенадцать, обед. Шесть вечера, конец работы. Половина двенадцатого, отбой. Зимовщики двадцать три года жили по принципу «поел, поспал, посмотрел на рыбу». Когда колокол ударил в первый раз, половина посёлка вышла на улицу в исподнем, решив, что опять что-то с морем. Когда он ударил в двенадцать, вышли снова, и выяснилось, что пора есть. Через неделю у людей перестали слипаться глаза в середине дня. Через две аптекарша Марфута пришла мне сказать, что впервые за много лет никто в её квартале не жалуется на тоску.

— Как вы догадались, ваше величество? — спросила она.

— Я не догадывалась, — сказала я. — Я не могу работать без графика.

Кратко о том, в каком состоянии я приняла хозяйство.

Население: три тысячи сто сорок человек, восемьсот моржей и тюленей, двести двенадцать медведей, неустановленное количество песцов, которые отказывались участвовать в переписи на основании какой-то грамоты. Казна: четыре бочки ворвани, сундук серебра с лицом королевы Айны, из которого за все эти годы вытаскивали только на похороны, и ключ от второго сундука, который никто не мог найти. Активы: строевого леса ноль, зерна ноль, китового уса склады, мороженой рыбы столько, что у меня до сих пор при слове «навага» сводит скулы. Долг: я не буду называть цифру. Скажу только, что в нём была графа «за пользование солнцем», и она считалась в солнцах.

Кадры. О кадрах скажу подробнее.

Глафиру я забрала в секретари на второй день. Я никогда в жизни не встречала такого секретаря, хотя у папы работают лучшие в стране. Она стенографировала ластой, никогда не забывала ни одного поручения, спала по три часа в ведре с морской водой под моим столом и на любую просьбу неизменно уточняла, какие будут указания по соболю. Соболя не было, но она продолжала уточнять. Как я поняла к концу месяца, это была её форма надежды.

Аполлинарий Тихонович оказался гением, которому двадцать три года нечего было считать. Я принесла ему таблицу, расчерченную по столбцам: приход, расход, остаток, контрагент. Я показала, как считать движение денежных средств. Он посмотрел, снял пенсне и вытер глаз. Я решила, что у него простуда.

Медведи бастовали.

Я выяснила это не сразу, потому что медвежья забастовка внешне не отличается от медвежьей службы. Они стояли на постах, возили сани и смотрели в пространство. Просто на девятый день, когда я велела первому взводу перевезти лес от берега, взводный, огромный, с серой полосой на загривке и медной бляхой номер семь, посмотрел на меня сверху вниз и произнёс гулким, невыразимо печальным голосом:

— Тарифная сетка, ваше величество.

— Что?

— Двадцать три года на одном довольствии. Мы, Потап Потапович, от лица трудового коллектива. У нас, ваше величество, семьи. Мы не требуем. Мы так, обращаем внимание.

Я помолчала. Прямо перед глазами у меня была бляха номер семь. Этот зверь мог снять мне голову лапой, как снимают кепку.

— Сядьте, Потап Потапович, — сказала я. — Глаша, блокнот. Какое у вас среднее довольствие в рыбе на голову и какую вы хотите индексацию?

Мы договорились к вечеру. Я никогда в жизни не вела настолько корректных переговоров. На следующее утро лес поехал с такой скоростью, что полозья дымились. Потап Потапович с тех пор кланялся мне при встрече и называл «наша хозяйка», а через месяц на мой день рождения медведи подарили мне лично выловленного палтуса с бантиком. Я ничего не говорила им про день рождения. Я думаю, это Зайцев.

* * *

Суд мне достался в наследство вместе с троном.

На третьей неделе Аполлинарий Тихонович положил мне на стол дело, толщиной с хороший кирпич, и сообщил, что по закону монарх является высшей судебной инстанцией, а высшая инстанция не собиралась двадцать три года. Дело называлось «Тюлени против тюленей». Я решила, что это шутка. У меня тогда ещё было такое представление, что в этой стране бывают шутки.