Заморозить нельзя растаять, или Королева на полставки

У нас в Мурманске солнце возвращается одиннадцатого января. В смысле, из-за сопок его видно примерно в середине месяца, но Праздник Солнца всегда позже, с блинами. А вот двенадцатого мы с папой всегда ездили на сопку смотреть. С тех пор как я маленький был. Просто так, без блинов, без всего, вдвоём. В десять минут первого по папиным часам вон там, над заливом, появлялось такое. Даже ещё не солнце. Как будто кто-то в соседней комнате включил свет и дверь немножко открыл. Минуты три. А папа всегда говорит одно и то же, он говорит: «Ну вот. А ты боялся». Я не боялся никогда. Это у него шутка такая. И мы шли обратно, потому что у него смена.

Я про это, наверное, раз сто подумал за этот день.

Я стоял на причале, дел особых не было. Я про папу вспомнил, какие у него варежки, с дыркой на большом пальце. У него одна и та же дырка двадцать лет, мама зашивает, а она опять. Про то, что он там сейчас, наверное, собирается, смотрит в окно, а меня нет, я второй год уже у них не был. Сейчас он наденет шапку, скажет маме «ну я пошёл». И что-то такое мне вдруг сделалось, причём не радость, и не страх. Я такого не знал. Я стою, кольцо у меня на пальце вдруг холодное стало, очень холодное. Как будто тебя схватили за палец и говорят: нет. А я говорю: да подожди ты. Ну пожалуйста. На три минуты.

Я не знаю, как это сказать.

Хлоп.

Остановка четвёртая

Это был первый раз за месяц. Я упал лицом в снег и не сразу встал, потому что палец болел так, будто его дверью прищемило. И ещё в ушах звенело, и из носа шла кровь, ну немножко. Раньше такого не бывало.

Я перевернулся на спину.

Сопка. Настоящая. Сосенка кривая, на которой всегда висит чья-то варежка. Внизу огоньки. Залив как чёрная полоса, и портовые краны стоят. И атомный ледокол на причале стоит, и вон там, далеко, Алёша, каменный, с автоматом. И мороз такой хороший, минус двадцать, с ветерком.

И на тропинке, метрах в двадцати от меня, стоит мужик в старой форменной куртке с поднятым воротником, спиной ко мне. Смотрит на залив.

Он посмотрел на часы.

Я тоже посмотрел. Туда. За залив. Там было ещё темно, а потом вдруг стало как будто кто-то в соседней комнате.

Минуты три.

Я лежал и не дышал. Я думал, что, если я двинусь, снова выкинет. Я прям почувствовал, как кольцо тянет. И я лежал весь в снегу, с кровью на губе, и смотрел с папой вместе, как он не знает. А потом краешек погас.

И он сказал вслух, сам себе, негромко:

— Ну вот. А ты боялся.

Я встал.

Он повернулся. Я не знаю, что он подумал. Сын стоит посреди сопки, в снегу, с разбитым носом, в той же аляске, в какой уехал. На другом конце страны должен быть, на программиста учиться. Он посмотрел. У него лицо такое, тяжёлое, он ни разу в жизни ничему не удивился, даже когда я в шестом классе оказался у него в автобусе прямо на ходу, между сиденьями, и бабка заорала. Он тогда просто посмотрел в зеркало и сказал: «За проезд передай».

Он и сейчас сначала посмотрел на меня, потом на тропинку, по которой никаких следов от меня не было. Потом снял варежку, ту самую, с дыркой. Подошёл и вытер мне нос.

— Опоздал, — сказал он. — Уже всё. Пошли, а то у меня смена в час.

Вот и всё. Вот так мой папа.

Я не буду говорить, что я плакал. Я могу только сказать, что там ветрено на этой сопке.

Остановка пятая

Я был дома шесть часов. Пока папа был на смене, я сидел на кухне.

Мама сказала, что я похудел и что программисты, значит, плохо питаются. Она напекла за час столько, что я не мог встать. Я ей сказал, что учусь нормально. Она спросила, есть ли у меня девушка, я сказал, есть. Она спросила, что за девушка, я подумал и сказал, что она работает в управлении. В каком управлении? Ну, в морском. Мама очень обрадовалась, сказала, что это стабильно. Показал кольцо. Она взяла мою руку, подержала и сказала: Тёмочка, какое оно холодное. И какое красивое. Это что, горный хрусталь? Ой, смотри, у тебя палец какой белый, ты его не отморозил? Надо снять и растереть.

Я говорю: мам, оно не снимается.

Она посмотрела. И я тоже посмотрел. Я раньше не пробовал, зачем? А тут попробовал. Кольцо не шло. И палец у меня под ним был такой, как будто воск. Он совсем не болел, он уже вообще ничего не чувствовал. Я как будто пальцем до него дотрагивался через одеяло.

Я сказал: мам, это такое, у них такое принято. У морских.

Потом мы пошли к бабушке. Она на другом конце Ленинградки живёт, в пятиэтажке, на первом этаже, у неё балкон весь в рыбе. Бабушке Вале восемьдесят лет, она маленькая, как воробей. Ей звонить надо долго, потому что она глухая и притворяется, что нет. Она всю жизнь проработала в порту, на приёмке, считала ящики. У неё на всё один ответ: «Ничего. Перезимуем».

Я её люблю больше всех. Если бы я кому-то мог рассказать про мост, про Варю и про море, я рассказал бы ей. Она бы сказала: «Ничего. Перезимуем».

Я сидел у неё на табуретке, ел пирог с треской и рассказывал ерунду. Она смотрела на меня, не на губы, а прям в лицо, как будто пересчитывала. И потом она вдруг сказала:

— Ты чего такой? Как на привязи.

Я чуть пирогом не подавился.

— В смысле, баб?

— Ты всю жизнь как ветер в трубе, а сидишь ровно. Уши твои где? — Она взяла меня за ухо. — Я таких видела, в порту. Это когда жена начальника порта мужа на цепь сажала. Ладно. Ничего. Ешь. Дай сюда, на тебе пятно.

Она встала и потащила мою куртку. Пока она тёрла пятно хозяйственным мылом над раковиной, я от нечего делать смотрел на комод. У неё на комоде всё всегда на одном месте: салфетка, ракушка из Сочи, папин портрет с автобусного конкурса. И фотография в рамке из ракушек, которую я видел тысячу раз, с тех пор как родился. Маленькая, старая, с зубчатыми краями. Там стоит парень в форме, в бескозырке с ленточками. Курсант мореходки. Брови вразлёт, рот до ушей. Видно, что снимать его было трудно, потому что он всё время ржал. Сзади него сопка.

Я его видел и раньше. Это дед. Николай. Я никогда им особо не интересовался. Он утонул до папиного рождения. Ушёл в рейс, и всё. Они, по-моему, и пожениться не успели. Она поэтому Зайцева, а папа у нас Николаевич. Бабушка про него никогда ничего не рассказывает, а я никогда не спрашивал. Я просто раз в жизни, лет в шесть, спросил: а дед, он какой был? И она сказала: «Смешной». И пошла чистить рыбу.

А сегодня я почему-то подумал, что я, наверное, раньше просто не умел как следует смотреть. Вот ведь сидит человек девятнадцать лет на свете, и всё ему смешно. Я, правда, себя в зеркале только с другой стороны вижу, но Кира всегда говорит, что я улыбаюсь ушами.

Потом я выпил чаю и забыл.

Я вернулся, потому что пришло время. Это было странно. Раньше как: сижу, хлоп, и всё. А сейчас я весь день чувствовал, как будто тебя на резинке сильно оттянули, и она тянет и тянет назад. Кольцо было ледяное до самого плеча. Я сказал маме, что у меня поезд. Папа пришёл со смены, посмотрел на меня через всю кухню. Я ему сказал: пап, я поехал. Он кивнул. И уже в прихожей, пока мама заворачивала пирог, папа наклонился за тапком и сказал мне тихо, глядя в пол:

— Если тебя кто на маршрут не пускает, ты это, скажи. Я, конечно, ничего не понимаю. Но я тридцать один год за рулём, я этих диспетчеров много видел.

Я на него посмотрел.

— Да нет, пап, — говорю. — Там всё нормально. Там наоборот, она хорошая.

— Ну и хорошо, — сказал папа. И выпрямился.

Я вышел на лестницу, постоял, послушал, как у соседей включён телевизор. Я не хотел отпускать это всё. Я просто разжал руку.

Остановка шестая

Я упал на пол в Кириной комнате. Прямо возле стола, на Ликвидность, и она заорала. Кира подняла голову. У неё лежали какие-то бумаги, горела лампа, стрелки были ровные, как всегда.

— Семь часов пятнадцать минут, — сказала она. — Ты где был? Обоз на Кошки ушёл без расписки.

Я не знаю, почему я не сказал.

Я протянул ей пирог. Он был ещё тёплый, с треской, завёрнутый в мурманскую газету. Я думал, она спросит. Она развернула, посмотрела на дату на газете, очень внимательно. Посмотрела на кровь у меня на воротнике. Посмотрела на кольцо.

Я видел: она что-то посчитала. Она всегда считает.

— Ты пересёк границу, — сказала она. — С ним на пальце. — Голос у неё был ровный. Почти даже заинтересованный. — Этого не должно было быть. Зайцев, ты нарушил контур. Может, ты понимаешь, что ты мог не вернуться? Я подтяну. Завтра сделаю плотнее.

И она отщипнула кусочек пирога, положила в рот. Пожевала.

— С треской, — сказала она. — Хороший. Надо будет закупить муку, если они так умеют. Глаша, запишите.

Я стоял и смотрел на неё.

Я ужасно её люблю. Вы только не думайте.

Просто она раньше, если я где-нибудь пропадал, кричала. Она меня в шкафу один раз нашла и кричала сорок минут, с цифрами. А потом у неё тряслись руки, и она говорила, что это от кофе.

Пройдено: 1 200 км, наверное. Не знаю. Обратно тяжелее.