Заморозить нельзя растаять, или Королева на полставки

Истцами выступало семейство Лахтаковых, ответчиками семейство Лахтаковых. В тридцатом году царствования Айны, задолго до тумана, два брата поделили родовую лунку. Лунка у них была одна, хорошая, с подходом рыбы, и делили её так: чётные дни одному, нечётные другому. Пока не наступил високосный год. Тридцать первого числа, после которого идёт первое, то есть два нечётных дня подряд, младший брат занял лунку два раза кряду. Старший подал иск. С тех пор умерли оба брата, их дети и половина внуков. Лунку двадцать три года назад смыло вместе с морем. Судились они уже не за лунку, а за то, чьи предки были правы.

Заседание я назначила на понедельник. Явилось сто шестьдесят тюленей. Они заняли весь зал, лежали на полу плотным блестящим ковром и громко дышали. Им казалось, что это суд, и поэтому каждый принёс с собой рыбу, на случай если заседание затянется. От обеих сторон выступал один и тот же представитель, маленький, очень аккуратный, сидевший на медной чернильнице.

— Я, изволите видеть, веду дело обеих сторон, — сказал господин Крючок, сияя. — Сорок восемь лет. Какие прекрасные клиенты. Они мне так доверяют. Ваше величество, вы знакомы с материалами?

Я была знакома. Я прочитала кирпич за ночь. В нём было девятьсот листов, и по каждому листу обе стороны заплатили Крючку рыбой. Рыбы за это время набежало больше, чем можно выловить из той лунки за тысячу лет.

— Встать, — сказала я.

Ничего не произошло. Тюлени не очень приспособлены для этого.

— Хорошо. Лежать. Истец, вы кто?

Поднялась усатая голова. Сообщила, что истцом является Лахтаков Гордей Сидорович, правнук старшей ветви.

— А на чётные дни вы что едите?

Голова подумала.

— Рыбу, ваше величество.

— Откуда?

— С той стороны, от Прокопия, у него сейчас хорошая лунка на семнадцатой миле. Мне её вон шурин показал.

— Какой шурин?

С другого конца зала поднялась голова номер два и слегка смутилась. Как выяснилось в следующие сорок минут, истец и ответчик были женаты на сёстрах, крестили друг другу детей, ловили рыбу в одной артели и каждый четверг вместе ходили к господину Крючку подписывать очередное прошение, потому что так делали их отцы. Спросить друг друга, зачем они это делают, им не приходило в голову. Это считалось бы неуважением к суду.

Я выслушала всех. Потом выровняла папку и встала. Корона сползла, и я поправила.

— Суд постановляет, — сказала я. — Первое. Лунка, являющаяся предметом спора, отсутствует в природе с момента вскрытия моря. Предмет иска утрачен. Дело закрыто за отсутствием предмета. Второе. Все гонорары, выплаченные поверенному за период после утраты предмета, то есть за двадцать три года, подлежат возврату сторонам, поскольку услуга не могла быть оказана. Расчёт прилагается. Глафира, огласите сумму.

Нерпа огласила. Сумма составляла четырнадцать тысяч пудов мороженой рыбы.

В зале стало так тихо, что я услышала, как в углу икнул маленький тюлень. Я смотрела не на него. Я смотрела на чернильницу. Хвостик в чернилах остановился, совсем ненадолго, на долю секунды. Потом щёлочки приоткрылись, и в них была чистая, почти материнская радость.

— Великолепно! — сказал господин Крючок. — Просто великолепно. Я подам апелляцию.

— Кому?

— В том-то и дело, — сказал он с нежностью. — Ваше величество, вы высшая инстанция. Апелляцию подать некому. Значит, решение вступает в силу. Рыбу я верну. Какая красота. Я шестьсот лет не проигрывал столь грамотно. Вы мне всё больше нравитесь.

Он выплатил всё в течение недели, до последнего хвоста. Я тогда сочла это большой победой. Теперь думаю, что он просто разглядывал меня, как разглядывают на рынке хорошую лошадь: посмотрит зубы, проведёт по ноге и даст поторговаться. Рыбу я немедленно пустила в оборот.

С песцами вышло хуже.

Песцы отказывались участвовать в переписи на основании грамоты, выданной им прапрабабкой Айны. Я потребовала грамоту. Мне её доставил очень маленький песец, с виду лет двух, с таким выражением, какое бывает у младших партнёров московских адвокатских контор. В грамоте значилось: «Песцам быть несчитанными во веки веков». Больше ничего. Подпись, печать. Я спросила, чем вызвана такая привилегия. Песец объяснил, что когда их считают, их становится меньше, а когда не считают, их становится больше, это проверено, и что он не собирается это обсуждать.

Я человек упрямый. Я велела пересчитать склады, в которых они живут, и посчитать потребление рыбы на склад. Песец вежливо сообщил, что склады они уступят, рыбу возьмут со склада рядом, а посчитанная рыба также не подлежит учёту, поскольку была съедена несчитанным лицом. На следующее утро я обнаружила у себя на столе журнал с обгрызенными углами. Весь раздел «Население» был аккуратно съеден. На его месте лежал песец и спал.

Я подумала. Я взяла карандаш и написала в графу: «Песцы: да».

Эта запись сохраняется в государственной статистике Зимней стороны по сей день. Говорят, её изучают в Институте как образец.

* * *

Главная сделка была настолько простой, что мне до сих пор неудобно.

Я вызвала Нику. Точнее, я написала ей письмо, а затем, поскольку Крючок теперь обязан был передавать почту, а я прекрасно понимала, как он это делает, отправила ещё и Зайцева, вернее, положила ему письмо в карман и стала думать о чём-нибудь радостном у него на глазах.

Ответ пришёл через день. Ника прилетела сама. Она не смогла перейти за границу света больше чем на полмили: сидела на льду в трёх шубах, белая как мел, с головной болью, в окружении каких-то весёлых девиц и львёнка, и орала мне:

— Кир, вау, это что, ты теперь тоже королева? Мы теперь как сёстры! Слушай, а зачем лёд?

— Ника, — сказала я и протянула ей лист. — Что вы пьёте летом?

— Лимонад!

— Из чего он у вас холодный?

Она моргнула.

— Он не холодный. Он тёплый. У нас всё тёплое. Там же солнце. Ты пила? Он как будто пьёшь суп из конфет. А что?

Я молча достала из мешка кусок льда, размером с кирпич, прозрачный и чистый. Положила его в её кружку. Подождала минуту. Отпила сама и протянула ей.

Ника сделала глоток. Я видела, как у неё застывает лицо. У этой девочки всё лицо двигалось постоянно, и сейчас оно остановилось. Потом её глаза медленно наполнились слезами. Девицы за её спиной притихли.

— Кира, — прошептала королева Белоночья. — Это что? Что ты сделала? Почему мне хочется плакать? Я пять лет... я же пять лет ничего холодного. Я забыла, как это, когда зубы сводит. Гера же всегда пил лимонад со льдом... Сколько?

— Сорок обозов до следующего сезона, — сказала я. — С вашей стороны зерно, яблоки, строевой лес, ткань, лекарства. Творог ваш тоже возьмём, он противоцинготный, я проверила. С нашей лёд и рыба. Твёрдые цены, поставка по льду, вот контракт. Прочитай.

— Да я тебе и так...

— Ника. Прочитай. Никогда в жизни больше не подписывай, не прочитав. Особенно в этой стране. Ты знаешь, сколько на твоём солнце висит?

Она хлюпнула носом, вытерла его рукавом и посмотрела на меня серыми глазами своего брата. На одно мгновение я увидела, как там, глубоко, за всем этим батутом, сидит пятнадцатилетний ребёнок, который пять лет один тащит на себе страну и никому об этом не говорит, потому что он смешной.

— Сколько? — спросила она другим голосом.

Я рассказала. Она слушала, поджав ногу, и молчала. Потом прочла контракт, два раза, шевеля губами. Потом подписала. Первый обоз вышел к нам через четыре дня.

Я никогда не забуду, как его встречали. Триста саней, нагруженных мешками, с запахом яблок, пронёсшимся над всем пирсом, как духи над вокзалом. Я стояла на помосте в чужой парке и считала мешки. Дети не бежали за санями. Они стояли, все, смотрели, принюхивались и ничего не понимали. А маленькая Лада, у которой на варежке теперь висел катафот, подошла, не спеша, очень серьёзно, и когда один мешок прорвался и яблоко выкатилось на снег, подняла его. Понюхала. Лизнула. И спросила меня через весь пирс:

— Оно живое?

Я не ответила, потому что считала мешки. Просто в этот момент я сбилась со счёта.

Но вот что интересно. Я заметила кое-что. Я заметила это, потому что я замечаю всё и всё записываю. Я ждала. Я стояла над этими яблоками и ждала, когда у меня, простите, защиплет в носу. Вы понимаете, я не машина. Я знаю за собой такое: раз в три года, в кино, когда собака находит хозяина. И я уже почти приготовилась. Сейчас будет. Я выпрямила спину заранее.

Ничего не было.

Было хорошо. Я понимала умом, что это хорошо. Я отметила это в журнале: «Первый обоз, 312 саней, успешно». Вот примерно столько и было. Как будто фильм идёт на соседнем экране и звук доносится через стену.

В тот вечер я долго смотрела, как горит мой жирник, и на тень, которая уходила от меня по стене. Узкая, ровная, она теперь всё время двигалась с небольшим запозданием. Левой рукой я могла ещё как-то с ней договориться. Правая её половина просто лежала на стене и никуда не шла.

Половина ставки. Половина времени. Я проверила текст ещё раз. Нигде не было написано, половину чего именно. Там было написано «половина присутствия». Я перечитала это семь раз, и там было очень много красивых оборотов, а я всё равно не видела, чтобы это где-либо расшифровывалось, и это, должна вам сказать, была моя личная ошибка: я просмотрела неопределённость в существенном условии. За такое папа оштрафовал бы на квартальную премию.

Я никому ничего не сказала. Что говорить? «У меня немного сократилась тень»? Я, в конце концов, отлично себя чувствую. Работоспособность выросла. Голова ясная, сон ровный, я перестала нервничать. Я за всю жизнь не была такой спокойной. Многие за такое платят психотерапевтам.

— Кира, — сказал однажды Зайцев вечером, повернув голову на подушке. — А ты сегодня смеялась?

— Что?

— Просто ты раньше фыркала так. Когда я что-нибудь. У тебя вот тут морщинка. А сегодня Потап Потапович в дверь не прошёл и застрял, все упали. А ты сказала: «Запишите расширить проём».

— Проём действительно надо расширить.

— Ага, — сказал он. Подумал. — Ну да.

Он лежал рядом, горячий, как батарея, и держал меня за руку. Точнее, я держала его. За окном под полярным небом брёл куда-то по льду патруль, и звенело.

* * *

Я тут, кстати, всё время забываю сказать про щенка.

Я не хотела про это рассказывать. Но у меня такое правило: если умолчать о существенном обстоятельстве, договор можно оспорить, а я предпочитаю честный бухгалтерский учёт. На семнадцатый день после подписания, ночью, я пошла проверять склад мороженой рыбы, потому что Глаша мне сказала, что там недостача. Недостачи не оказалось. Зато за складом в сугробе кто-то тихо, очень тонко пищал. Звук был такой, как у дешёвого будильника, когда у него садится батарейка.

Я подошла.

Это был щенок ездовой собаки. Лапы слишком большие, живот вздутый, один глаз склеен. Кто-то его отбраковал, потому что он родился со слишком короткой передней лапой и в упряжке не потянул бы. Обычное дело. Я видела хозяйственные книги, тут отбраковывали по совершенно понятным, экономическим причинам.

Абсолютно разумно. Кормить его было незачем. В посёлке, где не хватало зерна людям, на такую собаку не тратят еды. Я бы сама так написала, составляй я тут регламент.

Лебедевы не лечат собак.

Я постояла там минуты четыре, потому что у меня было свободное окно в расписании. Потом огляделась, увидела, что никого нет, сняла парку, завернула в неё этот кусок дрожащего меха, принесла к себе, закрыла дверь, положила на стол и зажгла две лампы. Глаша подняла голову из своего ведра, посмотрела на меня, посмотрела на щенка и снова опустила голову. Мне очень нравился этот секретарь.

Я, знаете ли, в десять лет прочитала весь справочник ветеринара. Два раза. Перед сном, под одеялом, на том же планшете, с которого смотрела сериалы про пацанов. Мне тогда очень хотелось на ком-нибудь это применить, но у нас дома были только рыбки. Рыбки у нас стоили как внедорожник, и за ними приезжал специальный человек.

Я промыла глаз тёплой солёной водой. Я прощупала живот, нашла, что глисты, и вспомнила, чем их выводят. Сделала кашу, прибавила в неё то, что надо было прибавить. Он ел у меня с пальца, остервенело, с таким лицом, как будто я его обманываю. У него были острые и очень мелкие зубы. Потом лёг мне в ладонь и заснул, и его живот вздымался и опускался, и маленькие подушечки на лапах подёргивались.

Я сидела и смотрела. Он был тёплый, как будто в руке лежала только что сваренная картофелина.

И вот, поверите ли, ничего. Ни в носу, ни в горле. Я спокойно это отмечала: вот щенок, вот тепло, мило. Я записала в журнал рекомендации по дозировке. Правда, отчего-то, пока я писала, рука у меня, левая, сама собой накрывала его сверху, как если бы тут могло откуда-то дуть. Она у меня всю ночь там пролежала.

В шесть тридцать я встала и пошла работать.

Вечером я вернулась, и на пороге моей комнаты стоял Сигурд. Он был такой огромный, что коридор за его спиной не просматривался. В одной руке держал миску с требухой, другой чесал затылок.

— Я, простите, зашёл, — сказал он, и я впервые услышала, что он слегка затрудняется с формулировкой. — Глафира сказала, у вас в комнате... Это вот ему. Он будет много есть, через месяц вообще-то как телёнок. Короткая лапа это ничего. Это он на ней научится. Я бы взял себе в сани на последнее место.

— Я не понимаю, о чём вы, — сказала я. — Это временная мера.

— Да, — сказал Сигурд. Он наклонился и поставил миску у двери. И что-то случилось с его глазами, какая-то едва заметная перемена, как будто на обветренном лице чуть сместились две складки. — Как его зовут?

Я помолчала.

— Ликвидность, — сказала я.

Он кивнул с полной серьёзностью и ушёл.

Вы не поверите, но эта собака действительно откликается.

* * *

С письмами всё было точно по расчётам.

Я заранее разметила их в журнале: четыре часа по воскресеньям, по новому внутреннему счёту. Я аккуратно писала каждый здешний третий день: каждые три наших дня это примерно одна неделя там. Коэффициент два и шесть. Через Крючка, у которого теперь было обязательство, и через Зайцева для контроля. Я заранее считала, какое там число. В журнале теперь шли две колонки.

«Лиза. Сегодня у тебя 19 сентября. Ты, наверное, уже в пятом классе. Камень надо носить на шнурке, он не от сглаза и не для красоты, просто он красивый. Я заморозила море, и из-за этого я королева. Это долгая история. У меня есть щенок, но это не точно. Я приеду в начале лета, я посчитала, это будет первая дверь. Я обязательно приеду. Я записала. Кира».

Ответы приходили, и каждый ответ, который я держала в руке, был уже старый. Вот что я долго не могла привыкнуть принимать во внимание. Я написала ей вопрос про свинку и получила ответ на него через четверо моих суток. Там прошло почти две недели. За это время свинка уже успела выздороветь, Лиза успела получить тройку, исправить, и ей уже было неинтересно об этом говорить.

«Кира, спасибо за камень, папа отвез его показать какому то дяде и потом долго сидел. Я его ношу. Девочки думают что это стекло и я не говорю. Я не злюсь. Мне просто надо было это сказать один раз. Лиза».

Почерк у неё стал мельче.

«Кира, у Вари родилась девочка! 11 октября! Она орала как чайник, и в роддоме все лампочки стали розовые. Ее зовут Анюта. Варя говорит что ты теперь крестная, потому что Ника уже записала себя и ты должна быть хоть чем-то. Я ее держала. У нее такие ногти, как будто нарисованные. А Зиновий орал, что надо творог. Я теперь хожу к ним по субботам. Это ничего? Я просто спрашиваю. Лиза».

Одиннадцатое октября.

Я сверилась с журналом. По моему счёту с подписания не прошло и трёх недель. Варя, которую я считала беременной, которая должна была ещё месяцами ругаться, что не завязываются кеды, родила. Я написала ей: «Поздравляю. Я очень рада. Вес, рост, кто оплачивает?» Перечитала. Прибавила: «Обнимаю». Подумала, что это звучит как-то по-английски. Вычеркнула, потом написала обратно.

И долго сидела с пером. Там, за Башней, там сейчас шёл октябрь, в Петербурге лил дождь, и Варя смеялась на Пушкарской над чем-то, чего я никогда уже не узнаю, а у неё на руках лежала девочка с нарисованными ногтями. Мне, знаете, хотелось бы вам сказать, что мне стало больно. Это звучало бы по-человечески. Но я просто сидела, и в голове у меня щёлкал счётчик. И вот этот щелчок был единственным, что я могла расслышать.

* * *

Ещё я должна упомянуть про кольцо.

Это произошло в начале второго месяца, когда мы принимали посольство моржей с Медвежьих Кошек. Для зимовщиков это важно: я согласилась провести приём в полном виде, с чтением грамот, с троном, с короной, которую Аполлинарий достал из тубуса. Корона была из моржовой кости и весила как ведро, поэтому я заказала вариант полегче. Зайцев сидел по левую руку от меня на табурете, куда я его посадила, потому что к тому времени у него уже было какое-то положение. Он наладил нам курьерскую почту, причём не по собственной воле, просто он всё время туда попадал. Зимовщики считали его своим. Они кормили его, не спрашивая, и обращались: «Правильный». Он был в восторге. Он всё время где-то ходил.

Вот только когда посол, старый морж с обломанным левым бивнем, в тишине, в очень торжественный момент поднял ласту, чтобы подать мне верительную грамоту, какая-то маленькая песцовая девочка в зале пискнула: «Ой, смотрите, какие усы!» И Тёма фыркнул. И обрадовался. И я почувствовала, как воздух слева от меня дрогнул. Обе руки у меня были заняты: корона на голове, грамота, скипетр, всё как положено.

Хлоп.

Он появился через семь секунд. На голове у посла.

Я не хочу это описывать. Позвольте мне просто сказать, что до этого у посла был обломан один бивень, а теперь их стало два. Что за шестьдесят морских миль от Причала стояли три тысячи союзных моржей, с которыми я рассчитывала на рыбный договор. Что в течение следующих двух часов я не менее семнадцати раз извинялась самым официальным образом и подарила послу двадцать бочек ворвани из моих единственных четырёх, плюс долговая расписка.

Я не кричала. Я уже как-то совсем не умела кричать. Я только зашла вечером к нему, он сидел на кровати, ещё весь красный, в аляске, с огромными несчастными глазами.

— Кир, я...

— Я знаю, — сказала я. — Дай руку.

Я взяла его левую руку. Я долго думала, какая. Безымянный палец показался мне уместным. Я взяла его палец в кулак, подержала и сказала воде, которая всегда есть в человеке, очень ровно и коротко то, что всегда говорю: нет.

Когда я разжала ладонь, на пальце у него было кольцо. Тонкое. Прозрачное, голубоватое, с очень чистым краем. Я, если честно, им гордилась: лёд без единого пузырька, толщиной в полтора миллиметра, такого не сделает ни один старшекурсник. Оно не таяло.

Тёма поднёс руку к глазам. Лицо у него стало растерянное и очень красивое. Так смотрят дети, когда им ни за что дали подержать настоящую медаль.

— Это чего? — прошептал он. — Кир. Это... Это ты мне, что ли?

— Теперь у меня будут свободны обе руки, — сказала я. — Оно работает так же, как когда я тебя держу. На расстоянии. Я проверила на Ликвидности.

Он моргнул.

— На собаке?

— Ошейник, в смысле. Там такой же принцип. Не важно. Это для твоей безопасности. Ты больше не будешь падать на послов. Нравится?

Я видела, как он сглотнул. Потом как он повернул кольцо к лампе, посмотрел через него на свет и наконец улыбнулся, начиная с ушей. Он всегда так делает.

— Красивое, — сказал он. — Очень. Спасибо, Кир. Такое никто больше не сделает.

Он обнял меня. Я постояла в этих объятиях сколько положено. Потом, проверив журнал, я ушла работать, потому что у меня ещё было на сегодня двенадцать бумаг. Я сделала что-то правильное и очень эффективное, и у меня наконец были свободны обе руки. На лавке у дверей посапывала Ликвидность, положив короткую лапу на длинную.

— Милочка, — раздалось с полки. Мадам долго ничего не говорила в тот вечер. — Вы знаете, я в свою бытность много видела ювелирных изделий. Мне показывали такие браслеты, вы не поверите. С замочком. На очень хороших женщинах.

— Вам не нравится работа?

— Работа, — ответила она сухо, — безупречная.

И больше в тот вечер со мной не разговаривала.

Глава 7.

Тёма

. Путевой лист № 2

Водитель: Зайцев А. С.

Транспорт: я сам, с кольцом.

Маршрут: Стылый Причал, потом почта на Кошки, потом вообще не по маршруту.

Цель поездки: не было цели. Я даже не собирался.

Остановка первая

Я должен сказать, что мне тут очень нравится.

Я понимаю, что это странно. Кира работает с шести тридцати до половины двенадцатого, у всех цинга, всё пахнет ворванью, а я хожу и радуюсь. Но вы поймите, я всю жизнь был тот, кто не там. На Институте я был тот, кто на люстре. В Мурманске я был тот, у кого сын неприкаянный, ну то есть мой папа. А тут я вышел на улицу на третий день, и ко мне подошёл мужик, большой, в парке, посмотрел, как у меня шапка завязана, и говорит:

— Правильный, у меня в сарае лодка пропадает, глянешь? Дед Прокопий сказал, ты в моторах понимаешь.

Я в моторах понимаю. Я у папы в гараже вырос. Я, конечно, сказал, что в лодочных мало, а он сказал: ну и я мало. И мы пошли.

Они меня здесь зовут Правильный. Не потому что я правильно живу, а потому что правильно одеваюсь, правильно хожу по льду, не падаю и не спрашиваю, почему темно. Им понравилось, что я не спрашиваю, почему темно. Они от всех приезжих этого боятся. Тут ещё бабка одна, Настасья, спросила меня, как я жил, и я ей рассказал про Мурманск, про то, что у нас солнце уходит в начале декабря, а в январе все идут встречать его на сопку и там блины. Её аж затрясло, она позвала соседку, чтобы я ещё раз рассказал. Потом ко мне ходили человек двадцать послушать про блины. Я им показал, как на варежку катафот пришивать, как печку через колено топить, как у нас ребята в школу с фонариками. Они всё это слушают, как в кино. Потому что про них никто никогда не говорил, что вот так можно. Что темно это не наказание. Что можно жить, просто жить, ходить на работу, и что в этом ещё и красиво бывает.

Кира, между прочим, тут просто чудо. Я горжусь ею, как дурак. Вы бы видели, как она разговаривает с медведем. Он её в четыре раза больше, а она смотрит на него снизу, и видно, что ему неудобно. Она спасла им всю жизнь за шесть недель. Там реально, знаете, уже у ребятишек щёки другие от яблок. Я ей говорю: ты понимаешь, что ты сделала? Она говорит: я подняла оборачиваемость.

Она какая-то стала спокойная.

Я не жалуюсь. Просто я заметил.

Остановка вторая

Теперь про кольцо.

Оно очень красивое. Я всё время на него смотрю. Мне никто никогда ничего такого не дарил. Мне, если честно, девушки вообще ничего не дарили, кроме одной в девятом классе, она подарила мне открытку на двадцать третье февраля, но она всем подарила.

Кира сделала его сама, своими руками, из меня. Понимаете, как это? И оно работает. Я третью неделю не хлопнул ни разу. Я вчера сидел на причале, мне Лада показала, как она сама варежку подшила, и так мне стало хорошо, вот здесь вот, прям горячо, и я уже сжался и думаю: ну всё, сейчас окажусь на крыше. И не оказался. Сижу. Лада на меня смотрит. Я сижу и улыбаюсь. Вот так можно, оказывается. Вот как все люди живут.

Я начал смотреть один и тот же фильм до конца. Тут есть такой дед, у него картинки на стекле, он их показывает через лампу. Двадцать минут. Я досидел.

Я сильно потолстел. Ну то есть не потолстел, просто раньше я всегда всё терял, а теперь у меня в карманах всё на месте.

А ещё я не очень хорошо помню, какая дорога на Кошки.

Вот это смешно. Я туда уже три раза попадал, всегда случайно, я хорошо чувствую, куда меня несёт, это как... ну, я такого никому не рассказывал, потому что глупо звучит. Вот когда ты стоишь на месте, ты всё равно чувствуешь, где что находится. Мурманск вон там, за спиной, далеко и немного вниз. Питер вон там. Мама. Где Кира, я вообще всегда знаю, это как зуб. И вот эти ниточки, они как бы всё время натянуты, и я всегда думал, что так у всех. И когда я хлопаю, я по ним как будто еду. Я просто не умел рулить.

Варя мне говорила: это твоя дорога. Твой источник. Ректор говорил: тоска по дороге, которой нет.

Так вот. Я вчера утром проснулся и стал проверять. Ну просто так, как проверяешь, ключи в кармане или нет. Мурманск. Он там. Но как будто через ватник. А Питер вообще не очень.

Может, это от сырости.

Я Кире не сказал, ей и так работы. Я просто теперь хожу на Кошки пешком. Двое суток с собакой. Ничего, полезно.

Остановка третья

А это случилось в январе. Я тут так теперь считаю: есть счёт здешний, где у Киры всё в журнале, а есть мурманский, это когда на два с половиной умножаешь, у меня на этот счёт бумажка. Ну так вот, по бумажке был январь, а по журналу всего второй месяц. Кира написала, что с нового года Лиза пошла в какую-то новую школу. А я подумал: двенадцатое января.