Заморозить нельзя растаять, или Королева на полставки

Я успевала, если Башня сдастся за сутки. В своих силах я не сомневалась. Я вообще редко сомневаюсь в смете, сомневаться надо раньше.

Ира стояла на носу в тонком белом платье. Я видела её прошлым летом, когда ей был восемьдесят один год и она курила «Беломор» в форточку. Теперь ей было двадцать. Узел тёмных волос, длинная шея, ключицы, которые хотелось застраховать отдельно. Спина оставалась той же: прямая, как приговор.

Девочки стояли перед ней в три ряда и держали руки в воздухе.

— Семьдесят три, семьдесят четыре, — считала Ира. — Катя, я вижу твоё плечо, оно подняло ухо. Ты что, с ним дружишь? Опусти, семьдесят пять. Вы думаете, рука начинается здесь? — Она ткнула себя в локоть. — Рука начинается здесь. — Ткнула в лопатку. — Рука начинается оттуда, где тебе было больно. Отсюда и держи. Семьдесят шесть. Лебедева, ты что-то хотела или ты пришла мне мешать?

Я раскрыла блокнот.

— Двадцать четыре вопроса, — сказала я. — Первый. Почему туман в Башне надо заморозить и разбить, и откуда вы это знаете.

Ира не обернулась. Но движение прошло по её спине сверху вниз, как проходит по воде от брошенного камешка. Девочки дружно уставились в палубу.

— Отдыхать, курицы, — сказала она. — Десять минут. Кто сядет, тот не встанет.

Они разлетелись. Ира подошла к борту, положила руки на планшир и посмотрела на воду. Папиросы у неё не было. Я заметила, как двигались её пальцы, пока она смотрела: указательный и средний сходились и расходились, как будто пытались держать мундштук.

— Откуда, — сказала она. — Хороший вопрос, Лебедева. Давай я тебе расскажу откуда. Я в шестьдесят шестом запечатала зеркало. Смехом. Это ты знаешь, это вся ваша коммуналка знает, даже холодильник. Меня погасили за это наполовину, и половины памяти у меня с тех пор как не было. Год туда, год сюда. Шестьдесят лет жила и думала, что это старость. Теперь мне двадцать, и на голову я жаловаться не могу, а дырка, видишь, осталась. Там лежит что-то, и я про него ничего не знаю. Только когда я смотрю на Башню, мне хочется выйти из комнаты.

— Это не ответ.

— Это единственное, что я могу тебе сказать. — Она наконец повернула голову. Глаза у неё были тёмные и насмешливые, а в углах от них, несмотря на двадцать лет, лежало что-то, чему полагалось быть морщинами. — Что туман надо разбить, это я знаю как таблицу умножения. Он мой. Это я его там оставила. Такое нельзя смеяться прочь, с ним можно только покончить, чтобы и духу не было. Вот откуда. А теперь давай свой второй вопрос, у тебя лицо, как у налоговой.

Я заглянула в блокнот. Второй вопрос был: «Что вы получите, если объект будет уничтожен?» Я сформулировала его в расчёте на контрагента. Ира не была контрагентом. Ира была человеком, который своей рукой подарил мне год назад единственную в жизни насмешку, от которой я не заплакала в ванной. Она тогда сказала мне на коммунальной кухне: «Ты, Лебедева, из тех, кто всю жизнь держит спину, потому что больше нечего держать. Это я тебе как коллега».

— Что будет, если я заморожу не то? — спросила я.

Ира долго смотрела на меня. Потом усмехнулась, одним углом рта.

— А то же, что всегда, деточка, — сказала она. — Кто-нибудь подпишет. Катя! Плечо!

* * *

Меня тем не менее беспокоил Зайцев.

Беспокоил мелко и ежедневно, как камешек в дорогой туфле, потому что серьёзно беспокоиться из-за него я считала ниже своего достоинства. Для начала, его укачивало. Для этого не обязательно было смотреть на море: его укачивало на причале, в постели и один раз на стуле. Он становился зелёным, говорил: «Это ничего, я сейчас», и воздух вокруг него начинал дрожать. Тогда я брала его за руку.

На корабле я держала его, по моим подсчётам, часов девять в сутки.

Это было вполне допустимо. Я умею работать одной рукой. Я подписывала бумаги, вела журнал, допрашивала матросов, ела сладкий творог, делала маникюр, а когда левая рука была занята Зайцевым, красила ногти на левой правой, а на правой не красила, что, конечно, никуда не годилось. Но он ни разу не вывалился за борт. Он ни разу не оказался на верхушке мачты, в трюме среди коров или, как случилось в первый же вечер до того, как я взяла это под контроль, в бочке вместе с королём.

— Кир, — сказал он на третий день. Мы сидели на корме, свесив ноги. Река здесь стала шире, берега ушли, и вода лежала вокруг перламутровая и тихая, а коровы шли рядом с кораблём по воде. Да, по воде. Белые, полупрозрачные, с мокрыми розовыми носами. Они не плыли, они брели, как брели бы по пояс в траве, и тихо дышали паром. — А можно я немножко сам посижу? Я не исчезну. Мне тут не страшно.

— Тебя тошнит.

— Это не страшно, это просто тошнит.

— Зайцев, если ты исчезнешь над открытой водой, у меня будет час поисков. У меня нет часа. У меня есть пять суток.

Он посмотрел на меня круглыми голубыми глазами, которые на любом другом мужчине я сочла бы дефектом, и улыбнулся. Улыбка у него такая: начинается с ушей.

— Да я знаю, — сказал он. — Ладно. Просто спросил.

И перевернул ладонь, чтобы мне было удобнее держать.

Я хочу, чтобы вы это запомнили. Я запомнила только потом.

— Кирочка, — произнёс голос у меня на плече. Мадам путешествовала со мной, я не могла оставить вещь такого класса с матросами, которых нельзя пересчитать. — Позвольте заметить, с такого угла молодой человек выглядит как инвалид детства. На нём аляска. Сегодня плюс двадцать четыре. Что он в ней прячет, прошлое?

— Здрасте, — сказал ей Тёма. Он с первого дня ей здоровался. Это её бесило сильнее, чем если бы он её пнул.

— Я не с вами разговариваю, молодой человек.

— Ага, — согласился Тёма. — А вы правда как квартира стоите? А в какой мурманской квартире? У нас на Шмидта двушка миллиона три. Это что, вас можно было обменять на двух таких, если бы у меня была такая, как вы?

На этот раз молчание длилось минут пять. Я видела, как у неё дрогнул замочек.

* * *

На четвёртый день одна из коров начала отставать.

Я заметила это только потому, что считала. Я считаю всё, что движется рядом со мной, такая привычка. Коров было девятнадцать, и они шли за кораблём по воде ровным строем, а эта, с рыжеватым пятном на боку, всё время оказывалась последней. Ставила левую заднюю как-то бережно, потом подбирала, потом опять ставила. Смотрела при этом перед собой с большим терпением. Коровы вообще ни на что не жалуются, поэтому их и едят.

— Она хромает, — сказала я боцману.

— Кто, барышня?

— Вон та. Левая задняя. Там, вероятно, что-то в копыте, у неё припухло над венчиком. Если не посмотреть, через два дня ляжет.

Клочок тумана на бушприте развернулся и поглядел на меня, насколько может поглядеть клочок тумана.

— Так она ж корова, — прошелестел он. — Она туман. Ей ничего не будет. Ляжет, развеется, потом соберётся.

— Вы проверяли?

Он не проверял. Никто не проверял. В этой стране вообще ничего не проверяют, потому что всё и так будет хорошо. Я закрыла журнал. Я сказала себе, что это вопрос сохранности имущества, поскольку на этом твороге держится половина рациона экспедиции. Потом перелезла через борт, сделала себе под ноги небольшую льдину и встала на воду.

Корова остановилась и шумно на меня подышала. Вблизи она была высотой мне по плечо, белая, с просвечивающими рёбрами, и пахла мокрым сеном. Я положила ладонь ей на бок. Рука ушла по запястье, как в тёплую пену, и только там, внутри, наткнулась на что-то плотное, что, собственно, и было коровой. Я провела вниз по ноге. Корова вздохнула. Я взялась за копыто, подняла его, упёрла себе в колено, как показывают на четвёртой странице раздела «Крупный рогатый скот», и увидела осколок ракушки, вбитый между пальцами так глубоко, что вокруг уже всё горело.

Инструмента у меня не было, поэтому я вытащила его пинцетом для бровей.

Гной вышел сразу. Я промыла рану забортной водой и приложила к ней лёд, кусочек размером со спичечный коробок, очень чистый. Корова перестала дышать, а потом издала низкий изумлённый звук, какого в этой стране, думаю, никто не слышал лет двадцать: звук существа, которому впервые в жизни стало холодно и от этого хорошо.

— Ты чего делаешь? — спросили сверху.

Над планширем торчала корона. Под короной были глаза.

— Ничего, — сказала я.

— Ты её лечишь?

— Я устраняю дефект.

— А она тебя не лягнёт? Она меня в тот раз лягнула, только насквозь. А ты доктор?

Я опустила копыто и вытерла руки о брюки. На белых брюках остались полосы, и я посмотрела на них примерно как на чужой почерк в своём отчёте. Со мной такого не бывает. Я не хожу с грязными руками.

— Нет, — сказала я. — Я не доктор. Лебедевы этим не занимаются. Ваше величество, вы никому ничего не видели.

— Я король, — согласился Миша. — Я всё видел. А можно я ей ещё ракушку поищу?

Вечером на моём подоконнике в каюте кто-то оставил миску творога. Я спросила, чей. Боцман сказал, что не знает, но что миска стояла там, а вокруг неё на палубе виднелся мокрый след, какой оставляет очень большое копыто, и что коровы на корабль обычно не поднимаются, поскольку не могут.

Творог я съела. Сводить подобные вещи в отчёт нет никакого смысла.

* * *

На пятые сутки перестало пахнуть ванилью.

Это случилось незаметно, а потом я подняла голову от журнала и поняла, что не хочу есть творог. Коровы отстали ещё утром. Они остановились все сразу, будто дошли до края пастбища, и долго смотрели нам вслед. Девочек Ира высадила в последней белой деревне вместе с пустым обещанием вернуться. Берег теперь шёл справа, низкий и голый, и галька на нём из розовой превратилась в просто серую. Небо по-прежнему светилось, но свет стал как в больнице: ровный, без теплоты.

Башня была прямо по курсу.

Я стояла на носу. Я не стала надевать ничего особенного, поскольку не собираюсь покупать для осмотра объекта отдельный наряд. Белые брюки, белый свитер, волосы в тугой низкий узел с резинкой, стрелки. На работу я всегда одеваюсь так, как будто меня могут снять для журнала.

Мне было холодно. Это я заметила с некоторым удивлением. Меня уже год как не брал мороз: на Неве я в феврале ходила в тонких перчатках, просто для вида. А сейчас я чувствовала холод кожей, но шёл он не снаружи. Это был холод пустой, как в доме, где ждали, что кто-то вернётся, потом перестали, а потом забыли отключить от сети.

Вблизи Башня оказалась огромной.

Я видела небоскрёбы. Папа хотел купить этаж в одном из них, но ему не понравилось, что наверху чужой. Эта штука была выше. Узкая и круглая, вся из белого камня, она росла прямо из воды в миле от берега и уходила в больничное небо так далеко, что верхушки не было видно: Башня просто истончалась, бледнела и кончалась там, где глаз уставал. Трещины шли по ней от верха до низа, чёрные и ломаные. В самой большой из них, наверное, поместилась бы «Ласточка» вместе с дядей Толей и его мнением.

Туман лежал у подножия, как лежит тяжёлая собака у ног хозяина.

Вокруг него вода не перламутровая, а серая. И не тихая. Она вращалась медленно, широким кругом, а на границе круга волны вставали короткие и злые, без всякого ветра. По нашей стороне пролива туман-паруса, едва подойдя на полмили, задрожали и потекли.

— Дальше не пойду, барышня, — прошелестел боцман. Он съёжился на бушприте до размеров варежки. — Это наш знакомый. Мы с ним одной породы, только мы с ним не родня.

Паруса, лёгкие и белые шесть суток кряду, повисли, как простыни.

— Ну вот, — сказала Ника. Она встала рядом, на обе ноги, и я впервые видела её стоящей на обеих. Венка на ней не было. — Вот сюда мы и доходим. Я на лодке пробовала, лодка возвращается пустая. То есть я тоже возвращаюсь, но без лодки. Миша залез туда ещё тогда, но он король был, ему всё можно.

— Я и щас король, — сказал Миша из-за мачты. Я взглянула на него: он стоял, вцепившись в канат, с очень белым лицом, и смотрел не на Башню, а на воду. Корона сползла ему на бровь, и он её не поправлял. — Не хочу тут. Она противная. Ника, пошли отсюда. Я тут уже был, я тут был в тумане. Пошли.

— Миша, иди к Ире.

Я оглянулась на Иру. Она стояла у самой кормы, как можно дальше от носа. Спиной. Ровно, как натянутая нитка, с поднятыми от плеча руками. Я не сразу поняла, что именно она делает. Она считала. Я видела её губы. Девочек не было, ноги у неё не двигались, и она стояла, подняв руки, повернувшись спиной к Белой башне, и считала в пустоту. Семьдесят три. Семьдесят четыре.

Я сверилась с журналом. До дня рождения Лизы оставалось трое суток с четвертью. Дорога назад шесть. Это я тоже посчитала ещё вчера, и ещё вчера посчитала, что не успеваю. Варианта было два: зеркало в белой деревне, где можно написать письмо, или Зайцев, который, если я его отпущу и он сильно обрадуется, может оказаться где угодно, включая, например, крышу ГИБДД.

Значит, сутки туда-обратно до деревни, и письмо дойдёт. С опозданием на день. Первый раз за четыре года.

Я поняла это ещё вчера, в девять вечера. Я тогда закрыла журнал, легла под сырой туман и уставилась в розовый потолок. Я не плакала. Я не плачу, это нерационально. Я просто лежала и держала Тёму за запястье, а воздух вокруг него был совершенно спокоен, а внутри меня было Лизино «Я не дура, я знаю что значит плохая связь». Теперь я стояла на носу, смотрела на этот тяжёлый серый туман и понимала, что он сидит мне прямо под рёбрами, и, что особенно неприятно, удобно там устроился.

Меня всю жизнь ценят за то, что я ничего не чувствую на людях. Это, знаете ли, очень экономит.

— Отойдите от меня, — сказала я.

— Кир? — сказал Тёма.

— Все. На три шага. И ты тоже. Держись за мачту, Зайцев, пожалуйста, обеими руками, я сейчас не смогу держать тебя.

Я расстегнула рукава свитера. Сняла кольца, положила в Мадам. Мадам ни слова не сказала.

Я перелезла через борт и встала на воду.

* * *

Лёд, для тех, кто никогда им не занимался, это не холод.

Этому учит Борис Ильич на первом семинаре, а потом ещё полгода выбивает из первокурсников Шекспира, «Снежную королеву» и прочую ерунду. Холод это отсутствие. Его нельзя применить, как нельзя применить молчание. Лёд есть решение. Вода не хочет быть льдом: она двигается, она вечно занята, ей всегда есть куда идти. Ты подходишь и говоришь ей: нет. Стой. Здесь и сейчас ты никуда не пойдёшь. И либо она тебе верит, либо нет. Верит она только тем, кто говорит это так, как будто никогда в жизни не говорил ничего другого.

В этом смысле я училась с шести лет.

Под ботинками хрустнуло. Лёд пошёл от меня в обе стороны белой полосой, потом веером, и я пошла по нему вперёд.

Волны на границе круга всё ещё стояли. Я подошла к первой и положила на неё ладонь. Вода ударила в руку, мокрая и злая. Я сказала ей: нет.

Я не знала, насколько это будет много. Вы должны это понимать. Я выходила заморозить пролив шириной в милю, как положено по смете. Я сделала точный расчёт. Но в тот момент я не думала о миле. Я думала о том, что сижу в четыре часа дня с телефоном и мне семь лет, а мой отец занят. Что мне десять, я стою на школьном концерте в белых колготках, и в первом ряду стоит пустой стул с табличкой «Лебедев И. С.». Что мне девятнадцать, я открываю ноутбук, а там сообщение: «Потерпи, батя, контракт в марте закроем, и брошу её». Что Лизе исполнится одиннадцать через трое суток. А я на другом конце мира, по собственной воле и с графиком.

Я сказала: НЕТ.

Звук был такой, как если бы кто-то порвал большую простыню. Он ушёл от меня вперёд, и я видела, как он идёт: белая трещина бежала навстречу серому кругу, вода вставала и застывала прямо в воздухе, с гребнями и пеной, белыми хрустальными кружевами. Круг дёрнулся. Туман поднял голову. Я не могу сказать иначе, у него не было головы, но что-то в нём поднялось и посмотрело. Лёд обогнул подножие Башни, сомкнулся за ним и понёсся дальше, туда, где за Башней, по общему мнению, ничего не было.

Там оказалось море.

Я стояла, вытянув руки. Я перестала чувствовать пальцы и не обращала на это внимания. За спиной кто-то кричал, и это, кажется, был король. Лёд летел вперёд, и его скорость уже ни от чего не зависела, он шёл сам. За Башней, за серым пятном, небо вдруг обрывалось. Не темнело, а обрывалось, ровной линией, как обрывается свет на границе софита. По ту сторону линии была ночь. Настоящая, чёрная, огромная, с мелкими острыми звёздами. Я не видела звёзд два месяца нашего времени. Под ней лежало море, тяжёлое, с медленной зыбью, а мой лёд бежал по нему с лёгким, почти музыкальным звоном, и море вставало, вздыхало и переставало.

Километр. Пять. Двадцать. Я не могла остановиться. Точнее, сейчас я могу сказать честно: я не пыталась.

Потом всё кончилось.

Кончилось как отрезанное. Звон ушёл за горизонт и не вернулся. Я опустила руки. Они не сразу послушались. Стояла тишина, такая полная, какая бывает только в люксе отеля, за который слишком много заплатили. Передо мной лежала белая равнина, вся в застывших волнах, уходила в полярную темноту и светилась там сама собой голубоватым светом. Морозный воздух входил в горло и пах чем-то, что я никак не могла определить: железом, рыбой, снегом.

Башня стояла посреди льда. Серый туман лежал у подножия. Он никуда не делся. Он съёжился, подобрал под себя края, но я его не заморозила. Лёд его обошёл, как обходит живое.

Это мне очень не понравилось, но заняться этим я не успела.

Я обернулась. «Корабль» вмёрз по ватерлинию. Он сидел во льду, наклонившись на левый борт, и туманные паруса на нём заиндевели и стояли жёсткими белыми полотнищами, очень красиво и, думаю, обидно для всех участников. На носу стояла Ника с открытым ртом. Рядом с ней Зайцев обнимал мачту, послушно, обеими руками и ногами. Рядом с ним покачивалась на планшире жёлтая сумка.

— Вау, — сказала Ника. Голос донёсся до меня тоненько и чисто. — Кир. Кирочка. Ты что наделала. Ты знаешь, сколько там моря?

Я подумала, что ответить. Я посмотрела на свои руки. По запястьям на коже лежал тонкий голубоватый узор, как на окне в январе. Он не таял, не болел и выглядел довольно дорого.

Лёд у меня под ногами стукнули снизу.

Стук был вежливый. Три коротких удара, как в гостинице. Потом что-то заскрежетало, и в трёх шагах от меня лёд вспух, треснул и разошёлся круглой ровной лункой. Из лунки в клубах пара поднялась голова.

Голова была размером с большой чемодан, тёмно-бурая и морщинистая. Усы у неё были седые, густые и подстриженные, а бивни, два длинных и жёлтых, заканчивались аккуратными серебряными колпачками. На переносице блестело пенсне на цепочке. Голова фыркнула, стряхнула с усов воду и внимательно, не торопясь, осмотрела меня снизу вверх: кроссовки, белые брюки, свитер, стрелки.

Она достала откуда-то ласту. В ласте была зажата мокрая папка, прошитая бечёвкой, с сургучной печатью.

— Лебедева Кира Игоревна? — спросил морж хорошо поставленным старческим басом. — Я имею честь говорить с особой, которая в присутствии свидетелей, при ясном небе, по собственной воле остановила Студёное море от Белой башни до Медвежьих Кошек? Шестьдесят одна морская миля? Не разбивайте, пожалуйста, эту строчку, я записываю.

— Что? — сказала я. Я никогда не говорю «что». Я говорю «уточните». Это от неожиданности.

Морж вздохнул, глубоко и удовлетворённо, как человек, который двадцать три года ждал автобуса и вот наконец видит его из-за поворота. С немалым трудом он склонил голову к самому льду. Колпачки на бивнях звякнули. Пенсне сползло на кончик носа, и он придержал его ластой.

— Значит, с благополучным прибытием, ваше величество, — сказал морж. — Распишитесь в получении королевства. Вот здесь, пожалуйста, и на обороте.

Глава 3.

Тёма

. Путевой лист № 1

Путевой лист выдаётся водителю перед выездом. Там написано, куда едешь, на чём, сколько горючего, кто проверил тормоза. Без него на линию нельзя. Это мне папа объяснил, когда мне было пять. Папа у меня водит двадцать седьмой автобус в Мурманске тридцать один год, и по вечерам он заполнял путевые листы за кухонным столом, а я сидел рядом и рисовал на черновиках автобус с крыльями.

Варя сказала, что мне надо вести дневник, потому что Кира ведёт журнал, а Герман протоколы, а я тоже человек. Я сказал, что не умею дневник. Варя сказала: ну а что ты умеешь? Я сказал: я умею, если честно, только попадать не туда. Она засмеялась и сказала, что это тоже маршрут.

Поэтому вот.

Водитель: Зайцев Артём Сергеевич, 23 года.

Транспорт: я сам.

Тормоза: не проверял. Их нет.

Маршрут: Белоночье, город на холме, потом река, потом Башня, потом вообще непонятно.

Цель поездки: Кира едет разбить туман, а я еду с Кирой.

Остановка первая

Сначала, чтоб было понятно, про меня.

Я не хотел быть волшебником. Я вообще думал, что я больной. Когда мне было одиннадцать, у нас в классе была контрольная по математике, я её не решил, сильно испугался и оказался на сопке за Роста, в сменке, в минус восемнадцать. Шёл домой четыре часа. Маме сказал, что с уроков сбежал. Она меня ругала, а потом дала чаю, а потом я сильно обрадовался чаю и оказался в ванной у соседки.

С тех пор так и пошло.

Я никому не говорил. Что скажешь? Я всё время проверял, есть ли у меня в кармане деньги на автобус, потому что никогда не знаешь. Один раз я оказался на Абрам-мысе, один раз в Североморске, это закрытый город, туда нельзя, а я там сидел в кустах возле военного оркестра, пока они не отрепетировали. Один раз в Коле. На мурманском вокзале меня кассирша знала в лицо, думала, у меня такая работа. Папа говорил: «Тёма, ты какой-то неприкаянный». Он это не ругаясь говорил. Он сам такой, просто у него автобус.

А потом пришёл конверт, и я про него уже рассказывал, и дальше было про Институт, про Варю, про мост и про то, как меня чуть не стёрли. Это всё в другой книжке, там это лучше написано, потому что там Варя.

А Кира.

Я про Киру скажу отдельно, потому что Кира сама про себя всё неправильно рассказывает.

Я её увидел на экзамене. На мосту. Там стояли люди, все волновались, я в аляске, и вдруг мимо прошла она. Я таких раньше только в рекламе видел, и то не в нашем районе. Вся белая и светлая, с волосами цвета как шампанское на Новый год, и сумка, и глаза накрашены так ровно, как будто линейкой. На нас с Варей она посмотрела, как на чек из магазина. Я сразу влюбился. Я даже не стал себе объяснять, это как если зайти в воду в Баренцевом море: ты сразу понимаешь, что с тобой случилось, тут обсуждать нечего.

Я, конечно, понимал, что шансов нет. Я же не дурак. Я хоть и из Мурманска, но у меня калькулятор есть.

Но вот что я заметил, это в первый месяц ещё было. На лекциях она садилась в третий ряд, отдельно ото всех. И она всегда приносила с собой два карандаша. Один себе, а второй просто клала рядом. Никто никогда не просил. А на случай, если кто-нибудь попросит. Она так положит его, поправит, чтобы ровно лежал, и потом весь день пишет. А вечером забирает.

Каждый день.

Вот это я заметил. Никто не заметил, а я заметил, потому что я всегда смотрю, у кого нет денег на автобус.

Я один раз сел рядом и говорю: «Можно карандаш?» У меня была ручка, просто. Она посмотрела на меня так, что я чуть не оказался в Коле. Потом сказала: «Зайцев, на тебе аляска, сейчас плюс девятнадцать». И пододвинула карандаш. Вот он до сих пор у меня.

Я ей этого никогда не рассказывал, она меня убьёт.

Остановка вторая

Теперь про то, как она держит.

Прошлым летом, когда мы всё уже победили и целовались на мосту, я исчезал каждые четыре секунды. Хлоп, хлоп. Она сказала: «Зайцев, это неудобно». А потом как-то взяла меня за обе руки и посмотрела. Просто посмотрела и держит. И я чувствую: надо исчезнуть, я так рад, что сейчас исчезну, у меня уже вот тут началось. А не могу. Это как когда в автобусе встаёшь, а он ещё едет, и тебя водитель так легонько на повороте придерживает. Только изнутри.

И я остался.

Ребята, я двенадцать лет исчезал. Я никогда ни одной вещи не досмотрел до конца. Ни одного фильма, я всегда на самом страшном месте оказывался где-нибудь в Оленегорске. Ни одного поцелуя, если честно, их было два, и я оба раза не успел узнать, чем кончилось. А она взяла и подержала. И я узнал, чем кончилось.

Вы не представляете, как это хорошо.

Поэтому когда на корабле меня тошнило, и она держала меня за руку, и красила ногти на одной руке другой рукой, и смотрела на меня строго, как будто у неё из-за меня горит квартальный отчёт, я сидел счастливый, как дурак. Я сейчас пишу и думаю: да, я был счастливый.

Просто иногда, совсем чуть-чуть, такое чувство, как когда у тебя нога затекла. Не больно. Ты просто вспоминаешь, что нога есть, только она вроде как не твоя.

Но это ерунда, это от качки.

Остановка дополнительная. По требованию

Кира рассказывает, что был один эпизод на крыше, про который она рассказывать не будет. А мне никто не запрещал.