Лампа в пустыне

Глава V. Сон

Прошло две недели после свадьбы. В один из вечеров, когда жара была особенно невыносимой, Эверард Монк, уже поселившийся вместе с Томми в Зелёном бунгало, вернулся с игры в поло и обнаружил ожидавшую его почту.

Он неторопливо прошёл через веранду в поисках прохладительного напитка. Найти его он рассчитывал в комнате, которую Стелла за недолгое время своего пребывания сумела сделать гораздо уютнее и изящнее остальных, хотя гостиной её никто никогда не называл.

Пол был покрыт светло-зелёной циновкой, на длинных плетёных креслах лежали подушки того же оттенка. Перед окнами висели занавеси из зелёной кисеи, и яростные солнечные лучи, проникая сквозь них, придавали комнате странную прозрачность. Казалось, это помещение находилось глубоко под водой.

Монк собирался выпить и сразу отправиться к себе принять ванну, но письма на столе привлекли его внимание, и он остановился.

Стоя в зеленоватом полумраке со стаканом в руке, он принялся разбирать почту. Два письма предназначались ему, два — Томми; последние, судя по виду, были счетами. Под ними лежало ещё одно письмо, тоже адресованное Томми, написанное чётким округлым женским почерком.

Оно пришло из Сринагара.

Монк несколько секунд держал конверт в руке и смотрел прямо перед собой невидящими глазами. На эти краткие мгновения в его сознании возникло насмешливое видение, словно причудливый гном затеял там свой танец.

Вероятно, именно сейчас большинство его товарищей распечатывали письма от жён, уехавших в горы. А перед ним на мгновение вспыхнула возможность, которой он не воспользовался, — словно далёкий, ускользающий солнечный луч на горизонте взволнованного моря.

Видение исчезло.

Он положил письмо и взял собственную корреспонденцию. Одно письмо пришло из Англии. Монк налил себе выпить, опустился в кресло и принялся читать.

Письмо было от единственного родственника, оставшегося у него на свете, — старшего брата.

Бернард Монк был на пятнадцать лет старше Эверарда. Человек блестящих способностей, он давно отказался от всяких надежд на мирскую карьеру, целиком посвятив себя служению тюремным капелланом.

Братья не виделись более пяти лет, но регулярно переписывались. Каждый месяц Эверард получал тонкий конверт, надписанный твёрдым, угловатым почерком человека, который всю жизнь оставался его самым близким и лучшим другом.

Откинувшись на спинку плетёного кресла, усталый и расслабленный, он вскрыл письмо и начал читать.

Десять минут спустя в комнату стремительно вбежал Томми Денверс, тоже одетый для игры в поло.

На пороге он внезапно остановился и уставился на Монка с таким потрясённым изумлением, словно его схватил за горло неожиданный ужас.

— Боже правый, Монк! Что случилось? — воскликнул он.

Возможно, причиной был зеленоватый полумрак комнаты, но в первое мгновение Томми показалось, будто лицо Монка принадлежит человеку, получившему смертельную рану.

Это впечатление почти тотчас исчезло, однако память о нём навсегда запечатлелась в сознании юноши.

Прежде чем ответить, Монк поднёс стакан к губам и отпил. Пока он пил, к нему вернулось привычное суровое спокойствие, так что Томми даже усомнился, не обманули ли его собственные глаза.

Поставив стакан, Монк посмотрел на юношу мрачным взглядом. Письмо брата он по-прежнему крепко сжимал в руке.

— Привет, Томми! — произнёс он с едва заметной улыбкой. — Куда это ты так чертовски спешишь?

Томми взглянул на письма, лежавшие на столе, и тотчас схватил верхнее.

— Письмо от Стеллы! Наконец-то! В последнее время она стала никудышной корреспонденткой. Где они сейчас? А, Сринагар! Везучий негодяй этот Дэйкр! Хотел бы я, чтобы он прихватил с собой и меня, а не только Стеллу! Куда я спешу? Да посмотри на часы, старина! Если ты сам не поторопишься, опоздаешь к ужину в собрании!

Наедине с капитаном Томми держался неизменно непринуждённо. Со времени своей болезни он совершенно перестал робеть перед Монком. Но даже в самые фамильярные минуты в его поведении сохранялось некоторое почтение.

Он безгранично уважал своего капитана и с мальчишеской искренностью гордился их близостью. Не существовало такой жертвы — большой или малой, — на которую он не пошёл бы с готовностью ради Монка.

Монк это знал. Он понимал, что преданность юноши — чистое золото, и ценил её по достоинству.

И всё же, несмотря на полное доверие к благоразумию Томми, Монк не собирался открывать ему душу без остатка.

Вероятно, ни одному человеку на свете он не сумел бы доверить сокровеннейшие свои тайны. Он не принадлежал к людям, склонным изливать чувства.

Однако Томми занимал особое место в его привязанностях. Были вещи, которые Монк скрывал от всех остальных, но уже не пытался скрывать от этого верного последователя.

Такова была привилегия Томми.

Услышав последнее замечание юноши, Монк поднялся.

— Да, ты прав. Пора идти. Мне будет интересно узнать, что твоя сестра думает о Кашмире. Через два года после приезда в Индию я побывал там на охоте. Прекрасная страна.

— Есть хоть какое-нибудь место, где ты ещё не бывал? — спросил Томми. — Уверен, однажды ты напишешь книгу.

Монк иронически взглянул на него.

— Не раньше, чем меня спишут со счетов, Томми, — сказал он. — Когда уже не останется ничего более полезного.

— Тебя никогда не спишут со счетов! — горячо возразил Томми. — Ты слишком ценный человек.

Монк слегка пожал плечами и направился к выходу.

— Сомневаюсь, что кому-нибудь, кроме тебя, придёт в голову подобное соображение, дружище, — заметил он.

Некоторое время спустя они вместе шли к офицерскому собранию сквозь душную, неподвижную темноту. Ни в дороге, ни на протяжении всего вечера в поведении Монка не было ничего, что подтвердило бы тревожное впечатление, оставшееся у Томми.

Впрочем, настроение в собрании в те дни было не слишком весёлым. Почти все женщины уехали в горы, а усиливающаяся жара постепенно превращала жизнь в тяжкое испытание.

Младшие офицеры старались поддерживать бодрость духа. Один из них, Берти Оукс, весёлый, но легкомысленный юноша, даже предложил устроить импровизированные танцы, чтобы оживить вечер.

Однако сторонников у него почти не нашлось.

После поло все устали. Полковник Мэнсфилд и майор Бёртон были поглощены известиями, которые принёс Барнс из полиции, а у остальных хватало сил разве что на разговоры.

Вскоре Томми решил уйти пораньше, чтобы спокойно прочитать письма. Перед уходом он, как обычно, огляделся в поисках Монка, но тот вместе с капитаном Эрмстедом оказался втянут в обсуждение новостей с полковником. Поэтому Томми отправился домой один.

Вернувшись в Зелёное бунгало, он сбросил китель и устроился на веранде в одной рубашке, чтобы прочитать письмо сестры. Свет лампы под красным абажуром падал на страницы.

Стелла подробно рассказывала об их странствиях, но своего спутника почти не упоминала.

Всё происходящее напоминало ей великолепный сон. Каждый новый день открывал перед ней ещё большие красоты.

Первые два дня они провели в Агре, осматривая удивительный Тадж-Махал, великолепие которого, разумеется, невозможно передать словами. Оттуда отправились в Равалпинди, где у Ральфа было несколько друзей-военных, которым он хотел представить молодую жену.

Было очевидно, что ему не терпелось похвастаться своим новым сокровищем. Читая об этом эпизоде, Томми слегка нахмурился: он прекрасно понимал, почему Стелла упомянула о нём так бегло.

По какой-то причине его неприязнь к Дэйкру быстро усиливалась, и теперь он читал письмо особенно придирчиво. Впервые сестра рассказывала о путешествии столь подробно.

Из Равалпинди они направились в восхитительный Мурри, расположенный среди сосен, где даже простое дыхание доставляло необыкновенное наслаждение.

Об этом месте Стелла писала почти с тоской: ей так хотелось задержаться там подольше.

«Я могла бы быть совершенно счастлива там, в полном одиночестве, — писала она, — если бы только Пётр Великий присматривал за мной».

Слугу-сикха она упоминала не раз, и с каждым упоминанием её привязанность к нему становилась заметнее.

«Он словно огромный добрый сторожевой пёс, — говорилось в одном месте письма. — Каких бы удобств мне ни захотелось, он каким-то образом всё устраивает. Он всегда начеку, всегда появляется, когда нужен, и при этом никогда не мешает».

Но время их путешествия было ограничено, а Ральф стремился использовать его до последней минуты. Поэтому они покинули Мурри после совсем короткой остановки и двинулись дальше, в Кашмир, путешествуя в тонге — двухколёсной конной повозке — среди самых великолепных пейзажей, какие Стелле когда-либо доводилось видеть.

«Как бы мне хотелось, чтобы ты был здесь и мог наслаждаться всем этим вместе со мной!» — писала она.

Затем следовало восторженное описание гор, среди которых пролегал их путь. Все они были величественно прекрасны, а многие увенчаны вечными снегами.

Стелла рассказывала о стремительной великолепной реке Джелам, сопровождавшей их дорогу; о цветах, повсюду распускавшихся в ослепительном изобилии: диких розах, подобных которым она прежде и представить себе не могла, пурпурных акациях, жёлтом и белом жасмине, нежных папоротниках адиантума, свисавших живыми зелёными гирляндами над бурлящими водопадами, и ярко-алых цветах граната, разгоравшихся по склонам словно пламя.

А горный воздух казался самим дыханием жизни.

Стелла уверяла, что физически никогда ещё не чувствовала себя настолько хорошо. Но о счастье она не говорила ни слова, и Томми снова нахмурился.

При всём восторге, которым было проникнуто письмо, в нём чего-то недоставало. И это отсутствие неуловимым образом причиняло ему боль.

Почему она так мало говорила о своём спутнике в этой дикой стране?

Случайный читатель ни за что не догадался бы, что письмо написано молодой женой во время свадебного путешествия.

Он читал дальше.

Стелла рассказывала, как они поднимались по реке к Сринагару в лодке, которой управляли местные лодочники. Вспоминая их печальные, монотонные песни, она вновь сравнивала происходящее со сном.

«Иногда я спрашиваю себя, не сплю ли я на самом деле, Томми. Не проснусь ли однажды среди глубокой ночи и не обнаружу ли, что вовсе не покидала Англию?

Порой мне кажется именно так — словно жизнь на какое-то время остановилась. Это странное существование не может быть настоящим. Я уверена, что где-то в глубине души я сплю».

В Сринагаре как раз проходил местный праздник. Крики людей и грохот барабанов несколько нарушили гармонию их прибытия.

Но всё это было интересно, словно захватывающая волшебная сказка, писала Стелла, и совершенно нереально. Она никак не могла поверить, что всё происходит наяву.

Ральфа шум и беспорядок привели в отвращение. Он сравнил город с сумасшедшим домом, населённым грязными безумцами, и они без промедления покинули его.

Наконец они добрались до своего нынешнего пристанища в самом сердце дикой природы. Их сопровождали носильщики, вьючные лошади и палатки. Лагерь разбили возле стремительного ручья, чья прозрачная музыка наполняла воздух днём и ночью.

«И вот он, рай, — писала Стелла. — Но это рай Востока, и я не уверена, что мне предназначено в нём какое-нибудь место.

Мне кажется, я навсегда останусь здесь незваной гостьей. Я боюсь заглядывать за каждый поворот: вдруг там встречу ангела с огненным мечом, который изгонит меня прочь, в пустыню.

Если бы только ты был здесь, Томми, всё казалось бы мне гораздо более настоящим.

Но Ральф — тоже часть этого сна. Он и сам почти напоминает восточного владыку со своими бесконечными сигаретами и удивительной способностью целыми днями ничего не делать, ни на минуту не испытывая скуки.

Разумеется, я тоже не скучаю. Но ведь во сне никто никогда не скучает.

Вся эта ленивая безмятежность действует на меня словно наркотик. Не могу представить, что когда-нибудь снова почувствую желание действовать в этой убаюкивающей атмосфере.

Возможно, в самом воздухе слишком много шампанского и я никогда не бываю совершенно трезвой.

А возможно, только в пустыне человек действительно живёт полной жизнью.

Бесконечное пение ручья убаюкивает меня сладкой дремотой даже сейчас, пока я пишу.

Кстати, интересно, есть ли хоть какой-нибудь смысл в написанном? Если нет, прости меня! Но я слишком ленива, чтобы перечитывать письмо.

Кажется, я отведала лотоса.

До свидания, дорогой Томми! Пиши, когда сможешь, и сообщай, что у тебя всё хорошо, как, я думаю, и должно быть, хотя знать этого наверняка не могу.

Твоя неизменно любящая, хотя сейчас и странным образом околдованная сестра,

Стелла».

Томми опустил письмо и некоторое время лежал неподвижно, нахмурившись и глядя в темноту.

Он слышал шаги Монка, входившего через ворота двора, но впервые почти не обратил на них внимания. Его тревожные мысли были так поглощены сестрой, что возвращение друга едва достигло его сознания.

Лишь когда Монк поднялся по ступеням веранды и направился вдоль неё, Томми повернул голову и заметил его.

Монк остановился рядом.

— Ну что, Томми, — сказал он, — не пора ли спать?

Томми сел.

— Пожалуй. Чертовски жарко, правда? Я тут читал письмо Стеллы.

Монк прислонился плечом к оконной раме.

— Надеюсь, у неё всё благополучно, — произнёс он сдержанно.

Голос его звучал рассеянно. Томми вовсе не показалось, что капитан особенно заинтересован в ответе.

— Думаю, да, — ответил он с некоторым усилием. — Хотя прямо она об этом не пишет. Лучше бы они остались в Бхулване. Тогда я смог бы получить отпуск и съездить к ней.

— Где именно они теперь находятся? — спросил Монк.

Томми объяснил, насколько сумел.

— Похоже, ближайший к ним цивилизованный город — Сринагар. Они разбили лагерь среди диких гор. Но скоро им придётся сниматься с места. Отпуск Дэйкра заканчивается, а ведь ещё нужно оставить время на обратную дорогу. Стелла же пишет так, словно собирается остаться там навеки.

— Значит, ей нравится путешествие?

Голос Монка по-прежнему звучал так, словно мысли его были заняты чем-то другим.

Томми ответил неохотно:

— Полагаю, по-своему нравится. Но в одном я совершенно уверен.

Он внезапно заговорил с особой горячностью:

— Она получала бы куда больше удовольствия, будь рядом с ней я, а не Дэйкр.

Монк коротко, сухо рассмеялся.

— Ревнуешь?

— Нет, я не такой дурак, — безрассудно ответил Томми. — Но я знаю, просто не могу не знать, что этот человек ей ни капельки не дорог. Да и какая женщина, у которой есть хоть немного мозгов, могла бы его полюбить?

— Женские вкусы и поступки никогда не поддаются объяснению, — заметил Монк. — Во всяком случае, он нравился ей достаточно, чтобы она вышла за него замуж.

Томми возмущённо фыркнул.

— Тогда она была готова выйти за кого угодно. Наверное, и за тебя вышла бы, если бы ты предложил.

Монк резко пошевелился, словно на мгновение потерял равновесие, но тотчас снова принял прежнюю позу.

— Ты так думаешь? — спросил он с явной иронией. — В таком случае, возможно, она счастливо избежала опасности. Если бы она ещё немного оставалась свободной, мне, пожалуй, пришло бы в голову сделать ей предложение.

— Как бы я хотел, чтобы ты это сделал! — прямо сказал Томми.

Монк снова издал свой короткий саркастический смешок.

— Благодарю тебя, Томми, — произнёс он.

Между ними наступило молчание.

Горячий порыв ветра пронёсся над иссушенным двором и с унылым шелестом зашевелил обожжённые солнцем веточки плетистой розы на веранде. Казалось, по решётке ощупью скользят костлявые руки скелетов.

Томми подавил дрожь и поднялся на ноги.

В ту же минуту Монк заговорил снова — обдуманно, бесстрастно, с оттенком мрачной решимости:

— Кстати, Томми, у меня для тебя новость. В сегодняшнем письме брат сообщил мне об одном неотложном деле, которым могу заняться только я.

Время для этого выбрано довольно неудачное. Полицейский Барнс принёс сегодня тревожные известия из Ханмуллы, и начальство намеревалось использовать меня там.

Решено отправить специальную миссию для расследования, и мне предложили её возглавить.

— Вот это да! — Глаза Томми внезапно загорелись восторгом. — Какая возможность!

— Возможность, которой я не воспользуюсь, — сухо ответил Монк. — Вместо этого я попросил отпуск. Он мне в любом случае полагается, но первым свою очередь использовал Дэйкр.

Начальник не хотел отпускать меня, однако в конце концов уступил. Вам, ребята, придётся некоторое время поработать усерднее обычного, вот и всё.

Томми смотрел на него в полном изумлении.

— Но послушай, Монк! — запротестовал он. — Эта миссия! Ведь именно такое дело доставило бы тебе больше всего удовольствия! Неужели ты действительно упустишь подобную возможность?

— Моё собственное дело не терпит отлагательства, — коротко ответил Монк.

Тут Томми вспомнил потрясённое выражение лица друга, которое случайно увидел вечером, и тревога мгновенно вытеснила удивление.

— Ты получил дурные вести из Англии! Слушай, мне ужасно жаль. Твой брат болен или что-нибудь ещё?

— Нет. Дело не в этом. Я не могу обсуждать его с тобой, Томми. Но мне необходимо уехать. Начальник дал мне восемь недель, и на рассвете я отправляюсь.

С этими словами Монк сделал движение, словно собирался войти в дом.

— Ты едешь в Англию? — воскликнул Томми. — Чёрт возьми, старина, как же быстро всё решилось!

Затем сочувствие вновь взяло верх.

— Слушай, мне действительно ужасно жаль. Ты ведь будешь беречь себя?

— Разумеется. Со всей возможной осторожностью.

Монк остановился и неожиданно положил руку юноше на плечо.

— И ты береги себя, Томми, — сказал он. — Не вздумай натворить каких-нибудь глупостей, пока меня не будет! А если захочешь пить, ограничивайся лаймовым соком!

— Буду примерным мальчиком, — пообещал Томми, тронутый и этим жестом, и наставлением. — Но без тебя здесь будет чертовски скверно. Ненавижу одиночество. А Стелла, когда они вернутся, застрянет в Бхулване до конца жаркого сезона.

— Ну, я ведь не навсегда уезжаю.

Монк похлопал его по плечу и отвернулся.

— Я отправляюсь вовсе не в увеселительную поездку. И чем скорее всё закончится, тем больше я буду доволен.

С этими словами он вошёл в комнату — ту самую, где Стелла сидела накануне свадьбы, вглядываясь в ночную темноту.

И тут в памяти Томми само собой всплыло странное воспоминание о лице друга в тот вечер: глаза Монка горели страстным светом, когда он смотрел вверх, словно перед ним возникло какое-то видение.

Озадаченный и смутно встревоженный, Томми сунул письмо сестры в карман и отправился к себе.

Глава VI. Сад

Рай Востока! С тех пор как Стелла написала эти слова, прошла неделя, но очарование не рассеивалось — напротив, чудо становилось всё удивительнее. Никогда прежде она не представляла себе страны столь совершенной, столь неуловимо пленительной, исполненной такого волшебства. Дни сменяли друг друга бесконечной чередой. За одной колдовской ночью наступала другая, и чары всё теснее опутывали её. Порой Стелле казалось, что сама её личность растворяется в окружавшей красоте, что эта красота превращает её в часть своего великолепия и скоро она перестанет существовать отдельно от него.

Русалочья песня потока, стремительно мчавшегося под их стоянкой, наполняла её сознание днём и ночью. Казалось, она лишала Стеллу способности мыслить и притупляла все чувства, кроме одного — томного наслаждения. Оно не покидало её никогда: сонное, почти приторное в своей неизменной сладости, словно плод лотоса, который она, несомненно, вкушала изо дня в день. Все нервы словно дремали, все силы были убаюканы.

Иногда Стелла спрашивала себя, не шум ли бегущей воды так действует на неё, ведь куда бы они ни направлялись, он всюду следовал за ними. Ручьи, питавшиеся снегами, струились повсюду; с тех пор как они покинули Сринагар, она не могла вспомнить ни одного мгновения, когда их непрестанная музыка не доносилась бы до слуха. Она преследовала её бесконечным припевом, но никогда не надоедала. В этом зачарованном мире сновидений не существовало самой мысли об усталости.

В начале супружеской жизни — теперь таком далёком, что Стелла едва могла его припомнить, — она пережила мучительные страдания и жестокое раскаяние. Всё её существо восставало, и ей потребовались все силы, чтобы подавить бунт. Но это осталось далеко, бесконечно далеко позади. Теперь она почти ничего не чувствовала, кроме безмолвного, даже спокойного согласия с этим сонным существованием. Ральфа Дэйкра такое положение вполне удовлетворяло.

Он всегда был совершенно уверен в своей способности сделать жену счастливой и блаженно не подозревал о яростном порыве к сопротивлению, который ей едва удалось задушить. У него не было желания заглядывать в глубины её души. Он довольствовался жизнью такой, какой она была, с удовольствием разделял с нею мечтательные наслаждения этой плодородной глуши и не стремился смотреть дальше.

Будущее мало его тревожило, хотя, когда он о нём задумывался, оно тоже представлялось ему приятным. Иногда он любил воображать дни, когда Стелла будет блистать королевой — его королевой — среди завистливой толпы. Её положение как его жены станет неоспоримым, и даже самой леди Гарриет придётся спустить свой флаг. А уж как будет скрежетать зубами маленькая Нетта Эрмстед! При одной мысли об этом он посмеивался. В последнее время Нетта слишком зазналась. Забавно будет посмотреть, как она усвоит урок.

Что касается товарищей по службе, даже молчаливый Монк уже доказал, что не устоял перед чарами Стеллы. Ральфу стало любопытно, что сама Стелла думает об этом человеке: он прекрасно знал, что немногие женщины любят Монка. И однажды вечером, когда они сидели в благоухающей темноте, а грохот горного потока заполнял паузы в их неторопливой беседе, Дэйкр перевёл разговор на Монка, чтобы удовлетворить своё ленивое любопытство.

— Пожалуй, мне следовало бы написать этому парню, — сказал он. — Но раз уж ты написала Томми, это почти одно и то же. К тому же не думаю, что Монка хоть сколько-нибудь заинтересовало бы моё письмо. Он только заскучал бы.

Стелла ответила не сразу, но в те дни она вообще говорила медленно.

— Я думала, вы друзья, — произнесла она.

— Что? Ах да, конечно! — Ральф Дэйкр рассмеялся своим лёгким, самодовольным смехом. — Только он человек с секретами, понимаешь? Никогда не знаешь, как к нему подступиться. Твой брат Томми гораздо ближе с ним, чем я, хотя мы больше четырёх лет жили под одной крышей. Парень он, бесспорно, очень умный — на мой вкус, даже чересчур. Умники всегда наводят на меня скуку. Интересно, какое впечатление он произвёл на тебя?

И снова Стелла помедлила с ответом, но в этой паузе не было особого значения. Казалось, ей трудно сосредоточиться на предмете разговора.

— Я согласна с тобой, — сказала она наконец. — Он умён. И добр. Он очень много сделал для Томми.

— Томми готов лечь перед ним на землю и позволить себя растоптать, — заметил Дэйкр. — Может, Монку это и нравится. Но сам он холоднокровный тип. Не верю, что он способен по-настоящему привязаться хоть к кому-нибудь. Слишком честолюбив.

— Он честолюбив? — Голос Стеллы звучал устало, совершенно безучастно.

Дэйкр глубоко затянулся сигарой и медленно выпустил дым. Его любопытство разгоралось.

— Ещё как! Из тех, кому непременно надо добиться высот. Такие сильные молчуны всегда честолюбивы. И нет сомнений, что однажды он прославится. У него поразительные способности к языкам. К тому же он занимается делами тайной службы: переодевается и бродит по туземным базарам, выдавая себя за одного из местных. Такие люди для правительства просто бесценны. И крепок он как подошва. Климат ему нипочём. Посади его на раскалённую решётку — и там будет доволен. Наверняка когда-нибудь станет большой шишкой.

Он стряхнул пепел с сигары.

— А мы с тобой к тому времени будем спокойно стареть на вилле в Челтнеме, — закончил он.

Стеллу передёрнула лёгкая дрожь. Она промолчала, и между ними вновь воцарилась тишина.

За долиной, над изломанной грядой снежных вершин, поднималась луна. Кое-где горы уже серебрились в её свете, вокруг ложились таинственные тени, а весь мир погружался в волшебные сумерки, сквозь которые всё виделось смутно, словно за сияющей вуалью.

В воздухе висел запах сигары Дэйкра — душистый, пряный, восточный. Он сонно наблюдал за чистым профилем жены, устремившей взгляд в свой мир грёз. Было очевидно, что Монк и его будущая карьера мало её занимали. Ничего удивительного: Монк был не из тех мужчин, которые привлекают женщин. Он сам почти не интересовался ими — этот молчаливый наблюдатель, чей взгляд постоянно проникал под поверхность восточной жизни; человек, который учился, читал и знал гораздо больше остальных, но так ревниво оберегал свои знания и методы, что лишь те, кто ежедневно находился рядом, догадывались о скрытом.