Лампа в пустыне

— Когда-нибудь он всех нас удивит, — благодушно рассуждал Дэйкр. — Такие тихие честолюбцы всегда взлетают высоко. Но я не поменялся бы с ним местами, даже если он заберётся на самую вершину. Люди, которые делают из работы культ, ни от чего не умеют получать удовольствие. А когда наконец приходит время развлечений, они уже слишком стары, чтобы радоваться.

И он продолжал беззаботно сидеть в кресле, любуясь серьёзным лицом молодой жены, смакуя жизнь с наслаждением истинного эпикурейца, пребывая в полном согласии со всем миром в эту ночь грёз.

Становилось поздно. Луна уже поднялась над дальними вершинами и залила спящую долину потоком света, когда Ральф наконец отбросил окурок сигары и лениво протянул руку, привлекая Стеллу к себе.

— Отчего ты такая молчаливая, звезда моего сердца? Где блуждают твои мысли?

Как обычно, она покорно приняла его прикосновение — без сопротивления, но и без всякой радости.

— Мои мысли не стоят того, чтобы их высказывать, Ральф, — ответила она.

— Всё равно расскажи! — попросил он, прислонив голову к её плечу.

Она сидела в его объятиях совершенно неподвижно.

— Я просто смотрела на лунный свет, — сказала она. — И почему-то подумала... об огненном мече.

— Который обращается во все стороны? — лениво пошутил он. — Надеюсь, он не собирается изгнать нас из райского сада? Это было бы жестоко по отношению к двум таким безобидным смертным, как мы, правда, дорогая?

— Не знаю, — серьёзно ответила она. — Сомневаюсь, что одна только безобидность способна открыть кому-нибудь врата рая.

Он рассмеялся.

— Не могу рассуждать о нравственности в такой поздний час, звезда моего сердца. Пора нам в своё логово. Думаю, ты просидела бы здесь до рассвета, если бы я позволил, ты, самая неземная из женщин! Интересно, ты вообще когда-нибудь вспоминаешь, что у тебя есть тело?

Произнеся эти беспечные слова, он поцеловал её в шею. Стеллу охватила внезапная дрожь. Она чуть заметно пошевелилась, пытаясь освободиться.

Но в следующее мгновение резко, почти судорожно вцепилась в его руку.

— Ральф! Что это?

Она смотрела на тень, которую отбрасывали цветущие азалии в лунном свете, примерно в десяти ярдах от них. Дэйкр с неторопливой уверенностью приподнялся и посмотрел туда же. Его нелегко было встревожить.

Но Стелла продолжала держать его за руку, и в её пальцах чувствовалось волнение.

— Что это? — прошептала она. — Что там может быть? Я видела, как оно шевельнулось. Дважды. Ах, смотри! Неужели... неужели это пантера?

— Боже милостивый, дитя моё, конечно нет! — беспечно отозвался он, высвободил руку и встал. — Скорее всего, какой-нибудь грязный старый нищий, который вообразил, что за беспокойство ему полагается бакшиш. Оставайся здесь, а я пойду разберусь!

Но Стеллу подстегнуло нервное предчувствие. Она тоже вскочила и удержала его.

— О, не ходи, Ральф! Не ходи! Позови кого-нибудь из слуг! Позови Петра!

Он рассмеялся над её тревогой.

— Дорогая, не говори глупостей! Мне не нужен Пётр, чтобы вышвырнуть мерзкого туземца. Да он, пожалуй, и не снизошёл бы до такого занятия.

Однако она не отпускала его.

— Ральф, не ходи! Пожалуйста! У меня такое чувство... Мне страшно... Я...

Она оборвала себя, тяжело дыша и крепко сжимая его рукав.

— Не ходи! — повторила она.

Он обнял её за плечи.

— Дорогая моя, что, по-твоему, может сделать мне оборванный бродяга? Может быть, он заклинатель змей, и тогда тем более следует поскорее от него избавиться. Вот! Что я говорил? Он выходит из своего угла. Ну, не бойся! Этим людям нельзя показывать страх.

Он крепко прижал её к себе и стал ждать. Возле цветущих азалий несомненно что-то двигалось. Пока они смотрели, из тени медленно отделилась странная фигура и поползла к ним. Незнакомец был одет в местное платье и передвигался шаркающей походкой, согнувшись так, словно был калекой.

Стелла вся напряглась. В его жабьем приближении было нечто невыразимо отвратительное.

— Пусть кто-нибудь из слуг прогонит его! — настойчиво прошептала она. — Прошу тебя! Возможно, ты прав и это заклинатель змей. Он и сам движется словно пресмыкающееся. А я... я ненавижу змей.

Но Дэйкр не двигался. Он вовсе не испытывал того ужаса и отвращения, которые внушало жене приближающееся согбенное, уродливое существо. Ему просто было любопытно, как далеко может зайти наглость кашмирского нищего.

Не дойдя до них каких-нибудь шести шагов, шаркающая фигура остановилась в ярком лунном свете и поклонилась, протянув вперёд руки, похожие на когтистые лапы. Уродство сгибало его почти пополам, а лохмотья так плотно укутывали тело, что в нём трудно было различить человеческие очертания. Из-под грязной накидки на голове свисала спутанная чёрная борода, а над нею странно поблёскивали два лихорадочных, вороватых глаза.

Закончив поклон, незваный гость выпрямился настолько, насколько позволял его недуг, и заговорил слабым голосом дряхлого старика:

— Не соизволит ли его всемилостивое превосходительство позволить тому, кто подобен праху под его ногами, произнести в его присутствии слова, предназначенные только для его ушей?

Это было обычное нытьё индийского нищего — прерывистое, умоляющее, почти омерзительное в своей рабской покорности. Стелла содрогнулась. Всё происходящее казалось совершенно чуждым этому залитому лунным светом раю.

Но любопытство Дэйкра явно пробудилось. На её настойчивый шёпот с просьбой прогнать человека он не обратил внимания. Какой-то дух противоречия — или сама рука судьбы? — заставил его снисходительно выслушать пресмыкавшегося гостя.

— Говори, сын сороконожки! — благодушно ответил он. — Я весь внимание. Мемсахиб тоже.

Нищий замахал тощей рукой, протестуя.

— Только его всемилостивое превосходительство! — настаивал он, словно выдавливая слова пересохшими губами. — Не снизойдёт ли его превосходительство до того, чтобы подарить своему недостойному слуге одно драгоценное мгновение и позволить прошептать слова лишь в августейшее ухо?

— Как таинственно! — заметил Дэйкр. — Пожалуй, придётся узнать, чего он хочет, а, Стелла? Возможно, сведения у него ценные.

— О, прогони его! — взмолилась Стелла. — Я ещё не привыкла к этим местным жителям. Они меня пугают.

— Дитя моё, какой вздор! — рассмеялся Дэйкр. — Какой вред кому-нибудь может причинить этот дряхлый дурак? Будь я Монком, пригласил бы его присоединиться к нашей компании. Но поскольку я не Монк, выслушаю, что ему нужно, а потом вышвырну. Иди спать, дорогая! Я быстро с ним разделаюсь и приду следом. Не тревожься! Совершенно незачем.

Он легко поцеловал её, польщённый очевидной тревогой за себя, но твёрдо решивший не обращать на неё внимания.

Стелла молча отвернулась. Она знала, что, однажды приняв решение, Ральф способен проявить непреклонное упрямство. Но тяжёлое предчувствие не отпускало её. Каким-то непостижимым образом красота ночи оказалась осквернена, словно по миру разгуливали злые духи. Впервые ей захотелось удержать мужа возле себя.

Однако возражать было бесполезно. К тому же она сама немного стыдилась своего беспокойства, а его отношение к нему задело её настолько, что она решила подавить страх. У палатки она рассталась с Ральфом, больше ничем не показывая нежелания отпускать его.

Он же поцеловал её со своей обычной чувственной пылкостью.

— Спокойной ночи, любимая! — беспечно сказал он. — Не жди меня без сна! Когда отделаюсь от этого старого грешника из «Тысячи и одной ночи», возможно, выкурю ещё сигару. Только не теряй терпения! Я скоро.

Она почти холодно отстранилась. Разве она когда-нибудь с нетерпением ожидала его прихода? Гордо подняв голову, Стелла вошла в палатку.

Но едва она осталась одна, как её выдержка исчезла. Она стояла, крепко сцепив руки, борясь с прежними невыносимыми сомнениями, которые не сумела усыпить даже окружавшая её магия. Что делала она в этом саду наслаждений рядом с человеком, которого не любила? Разве не проникла сюда украдкой? Сколько времени пройдёт, прежде чем её обнаружат и с позором изгонят во внешнюю тьму, оставив в душе стыд и горечь?

В глубине сознания боролась за жизнь ещё одна мысль, но Стелла упорно не позволяла ей подняться на поверхность. Ни разу она не дала этой мысли полностью овладеть собой. Та принадлежала другой жизни, вынести которую оказалось слишком трудно. Напрасные сожаления и бесплодные желания — ничего этого ей не нужно. Она сама выбрала свою долю и будет ей верна.

Да, и свой долг она исполнит, чего бы это ни стоило. Ральф никогда не узнает, даже смутно не заподозрит. И тот, другой, тоже никогда не узнает. Для него всё было лишь мимолётным увлечением. Он шёл дорогой честолюбия, и ничему другому в его жизни не оставалось места. Если она и открыла ему своё сердце, то лишь на мгновение; он уже забыл об этом. Она была уверена, что забыл. Да она и сама хотела, чтобы он забыл.

Он действительно проник в её крепость, но пали только внешние укрепления. До внутренней цитадели он не добрался. Теперь туда не проникнет ни один мужчина — и уж конечно, совершенно точно не тот, кому она отдала себя. А никому другому такой возможности она не предоставит.

Нет, она в безопасности, в полной безопасности. Своё сердце она оберегает от всех. И пока оно надёжно спрятано, она не сможет страдать слишком сильно — так говорила она себе.

И всё же, когда чудесная музыка потока стала убаюкивать её, перед внутренним взором возникло знакомое лицо — смуглое, сильное, исполненное молчаливой решимости, — и никак не желало исчезать. Что он делает сегодня ночью? Не бродит ли по базарам в каком-нибудь переодевании, выведывая тайны загадочной туземной Индии, которая заманила его в свои сети?

Она попыталась представить себе эту скрытую сторону его жизни, но не смогла. Острые, пристальные глаза на спокойном, бесстрастном лице неотступно смотрели на неё, не оставляя места воображению. В одном она была уверена: других он мог ввести в заблуждение, но никакая хитрость не помогла бы ему обмануть её. Она узнала бы его мгновенно, под каким бы обликом он ни скрывался. Она была уверена, что узнала бы. Эти серьёзные, бесстрашные глаза непременно выдали бы его каждому, кто по-настоящему его знал.

Так текли её мысли в эту волшебную ночь, пока наконец не пришёл сон и видение не растаяло. Последним, что она ощутила, было воспоминание, внезапно проснувшееся и насмешливо напомнившее о себе: звук негромкого голоса, который она против воли снова услышала.

«Я ждал, — говорил голос, — когда придёт моя очередь».

С острой болью Стелла оттолкнула воспоминание — и уснула.

Глава VII. Змей в саду

— Ну, старый грешник! Послушаем, что у тебя за драгоценные сведения!

Ральф Дэйкр небрежно вышел на лунный свет и остановился перед оборванной фигурой своего посетителя.

Контраст между ними был почти фантастическим: высокомерие одного лишь подчёркивало униженность другого. Дэйкр был крупным, склонным к полноте мужчиной с румяным лицом английского помещика. Он двигался с развязной уверенностью представителя расы завоевателей.

Человек, пресмыкавшийся перед ним, — дрожащий, искалеченный, жалкий обломок человеческой жизни — казался существом из иного мира, из какого-то подземного царства причудливых созданий, полуслепыми ползавших среди теней.

В ответ на презрительные слова Дэйкра он снова низко поклонился, едва не коснувшись лбом земли.

— Его благороднейшее превосходительство соизволит явить милость, — пробормотал он. — Если он удостоит своего ничтожного слугу и последует за ним по козьей тропе, где никто не сможет подслушать, слуга передаст своё сообщение и удалится.

— А, так это сообщение? — С видом снисходительного презрения Дэйкр повернулся к указанной тропе. — Ну, веди! Только далеко я не пойду — даже за несметные богатства. И тратить на тебя много времени не намерен. У меня есть дела поважнее.

Старик тоже повернулся, подобострастно согнувшись.

— Совсем недалеко, благороднейший господин! — проскрипел он тонким, надтреснутым голосом. — Совсем недалеко!

Мучительно ковыляя, он начал подниматься впереди неспешно шагавшего англичанина. Узкая тропа круто вилась между густыми кустами, повторяя изгибы потока далеко внизу. Местами склон обрывался почти отвесно, и грохот воды, разбивавшейся о камни, становился громче. Тяжёлое благоухание цветущих азалий стояло повсюду, словно ладан, смешиваясь с ароматным дымом только что зажжённой Дэйкром сигары.

Засунув руки в карманы, он следовал за проводником широким, лёгким шагом. Подъём нисколько его не утомлял, а мучительная медлительность спутника вызывала на его губах улыбку презрительной жалости. На что рассчитывал старый мошенник, добиваясь этой встречи?

Они поднимались всё выше по узкой тропинке, пока наконец не достигли небольшой естественной площадки на выступе горного склона. Здесь оборванец остановился и обернулся.

Лунный свет падал на него прямо, выставляя напоказ каждую отталкивающую подробность его облика. Когда он поднял глаза, они сверкнули в красных воспалённых глазницах. Но он молчал, даже когда англичанин остановился рядом. Гул потока глубоко внизу походил на приглушённый рёв поезда в туннеле. Русло здесь было очень узким, течение — стремительным.

Минуту или две Дэйкр ждал, не вынимая сигары изо рта и глядя на сверкающие снежные вершины вдали. Но очарование гор быстро рассеялось: долго молчать было не в его характере.

Со своим обычным снисходительным смешком он повернулся и оглядел неподвижного спутника с головы до ног.

— Ну? Ты привёл меня сюда любоваться видом? Вид, конечно, прекрасный, но я обошёлся бы и без твоих услуг.

Небрежно брошенный вопрос остался без ответа. К сильному презрению Дэйкра примешалось слабое любопытство. Он вынул руку из кармана и показал несколько анн на ладони.

— Ну? Сколько же стоят твои драгоценные сведения?

Незнакомец резко шевельнулся, словно подавил внезапный порыв жестокого насилия. Он отступил на шаг — и там, в лунном свете, на глазах у надменного Дэйкра преобразился.

Глубоко вдохнув, он выпрямился во весь свой высокий рост. Скрюченные, исковерканные конечности стали гибкими и сильными. Раболепная покорность соскользнула с него, точно сброшенная одежда. Перед Ральфом Дэйкром стоял прямо и уверенно мужчина в расцвете сил.

— Это зависит от точки зрения, — сказал он. — Мне эти сведения стоили чертовски неудобного путешествия. Но вам, вероятно, придётся заплатить гораздо больше.

— Великий Юпитер! — выдохнул Дэйкр.

Он стоял и смотрел, не в силах отвести глаз. Краткая резкая речь, почти свирепое презрение во всём облике, абсолютная непоколебимая уверенность человека, которого он ещё мгновение назад так высокомерно попирал, потрясли его настолько, что он едва сохранил способность мыслить. Возможно, впервые в жизни он совершенно растерялся.

И пока он смотрел на стоявшего перед ним человека, память внезапно, словно ударом, вернула его к одному жаркому дню больше года назад. Тогда они с Эверардом Монком боролись в гимнастическом зале клуба на потеху небольшой толпе младших офицеров, азартно державших пари. Это было состязание силы мышц с тяжестью тела; после упорной борьбы мышцы победили. Дэйкр и теперь помнил неприятное чувство поражения, хотя нашёл в себе достаточно мужества, чтобы принять его по-мужски и подняться со смехом. То был один из редких случаев, когда его одолели.

Но теперь, этой ночью, он столкнулся с чем-то неизмеримо более серьёзным. Что собирался сказать этот человек с суровыми обвиняющими глазами и совершенно беспощадным видом? В сердце Дэйкра шевельнулось странное ощущение, словно неуверенная рука постучала, прося впустить её. Здесь было что-то неладно. Совсем неладно.

— Ты… сумасшедший! — наконец произнёс он и титаническим усилием овладел собой. — Что, ради всего святого, ты здесь делаешь?

От изумления он перекусил сигару и теперь отбросил её жестом возвращавшейся уверенности. Заглушив недоброе предчувствие, он без смущения встретил жёсткий взгляд противника.

— Что за игру ты затеял? Я так понимаю, хочешь мне что-то сообщить. Но какого дьявола нельзя было написать?

— Написанное слово не всегда достигает цели, — ответил другой.

Он резко поднял руку, откинул с лица спутанные волосы и отодвинул тяжёлые складки шали, обвивавшей голову. В лунном свете выступили худые загорелые черты — несомненно английские.

— Монк! — произнёс Дэйкр, словно проверяя догадку.

— Да, Монк, — мрачно подтвердил тот. — Мне стоило немалых трудов разыскать тебя здесь. Я не стал бы этого делать без крайне серьёзной причины.

— Так в чём же, чёрт побери, дело? — раздражённо потребовал Дэйкр, сознавая своё невыгодное положение. — Хочешь знать моё мнение? Такое вторжение в столь неподходящий момент — чертовская бесцеремонность. Но если у тебя есть приличное оправдание, выкладывай!

Прежде он никогда не разговаривал с Монком таким тоном. Но его грубо выбили из привычного самодовольного равновесия, и присутствие Монка возмущало его. К тому же он начал испытывать неприятное чувство собственного бессилия. В Монке было что-то судейское — неумолимое, осуждающее, пробуждавшее в Дэйкре все инстинкты самозащиты.

Однако Монк встретил его шумное требование с полнейшим спокойствием. Казалось, он уже стиснул противника железной хваткой решимости, из которой не могли вырвать его никакие, даже отчаянные усилия.

Из складок оборванного одеяния он вынул конверт.

— Кажется, ты слышал, как я говорил о моём брате Бернарде, капеллане Чартхерстской тюрьмы.

Дэйкр кивнул.

— О том самом, который каждый месяц тебе пишет. Ну и что?

Твёрдыми пальцами Монк извлёк письмо и развернул его.

— Лучше прочитай сам, — сказал он, протягивая листок.

Но Дэйкр почему-то отступил, словно не желал к нему прикасаться.

— Не можешь просто сказать, из-за чего весь этот шум? — раздражённо спросил он.

Рука Монка оставалась неподвижно протянутой. В голосе прозвучала резкая, режущая нота:

— О да, могу. Но лучше тебе и самому прочитать. Это касается тебя самым непосредственным образом. Письмо написано в Чартхерстской тюрьме почти шесть недель назад. Там отбывает наказание за подлог женщина, называющая себя твоей женой.

— Проклятье!

Ральф Дэйкр пошатнулся, словно получил удар между глаз. Но почти тотчас овладел собой и нервно рассмеялся.

— Послушай, неужели ты настолько глуп, чтобы поверить в такую небылицу? И ради этого ты проделал весь путь, нарядившись в маскарадный костюм? Ты просто спятил!

Монк по-прежнему протягивал письмо.

— Лучше прочитай сам, — повторил он. — Там чертовски убедительные подробности.

— Говорю тебе, это наглая ложь! — яростно выкрикнул Дэйкр. — Нет на земле женщины, которая имела бы на меня какие-нибудь права, кроме Стеллы! Зачем мне это читать? Я говорю, всё выдумано от начала до конца — отвратительная, подлая клевета!

— Значит, ты отрицаешь, что когда-либо прежде проходил через какую бы то ни было церемонию бракосочетания? — медленно спросил Монк.

— Разумеется, отрицаю! — Дэйкр снова зло рассмеялся. — Нужно быть полным идиотом, чтобы такое вообразить! Это нелепо, немыслимо! Конечно, прежде я никогда не был женат. Что тебе взбрело в голову?

Монк не шелохнулся.

— Она была актрисой мюзик-холла. Её зовут — или звали — Маделина Бельвиль. Ты утверждаешь, что никогда не имел с ней никаких дел?

Дэйкр опять рассмеялся — яростно и насмешливо.

— Ты же не думаешь, что я мог жениться на женщине такого сорта?

— Это не ответ на мой вопрос, — твёрдо сказал Монк.

— Да будь ты проклят! — Дэйкр вспыхнул открытой яростью. — Кто ты, чёрт возьми, такой, чтобы лезть в мои личные дела? Думаешь, я стану терпеть твою проклятую наглость? Ну?

— Думаю, придётся.

Монк говорил тихо, но в его словах звучала смертельная решимость.

— Тебе предстоит выбрать меньшее из двух зол. Если ты умен, выберешь меньшее. Ты намерен читать письмо?

Минуту или две Дэйкр смотрел на него глазами, потемневшими от злобы. Но наконец протянул не вполне твёрдую руку и взял листок. Монк стоял рядом совершенно неподвижно, глядя через долину с неослабевающей настороженностью, в которой было что-то роковое.

Проходили минуты. Казалось, Дэйкр не мог оторвать глаз от страницы. Бумага трепетала в его руке, хотя ночь была безветренной, словно вокруг бушевал сильный ветер.

Вдруг он встрепенулся, точно с яростью разорвал сковывавшие его чары. Выругавшись, он в бешенстве изорвал письмо на клочки, бросил их на землю и растоптал.

— Десять миллионов проклятий на её голову! — бушевал он. — Она всю жизнь была моим проклятием!

Монк перевёл взгляд с далёких гор на Дэйкра. В его холодном любопытстве было нечто странное.

— Я так и думал, — произнёс он с интонацией человека, удерживающего смешок при неуместной шутке.

Дэйкр снова топнул ногой, точно разъярённый бык.

— Попадись она мне сейчас — задушил бы! — поклялся он. — Твой брат настоящий художник. Он нарисовал её как живую — эту дьяволицу!

Голос его сорвался. Он дышал как человек, которого пытают, и покачивался на ногах.

А Монк оставался всё таким же неподвижным, суровым, холодным и непреклонным.

— Как давно ты на ней женился? — наконец спросил он.

— Я говорю, что никогда на ней не женился!

Дэйкр отчаянно пытался вернуть утраченную почву, но зашёл уже слишком далеко.

— Эту ложь я от тебя уже слышал, — ровным, судейским тоном заметил Монк. — Стоит ли повторять?

Дэйкр свирепо посмотрел на него, но то был взгляд загнанного в ловушку, беспомощного зверя. Он был побеждён и знал это.

Монк спокойно продолжил:

— Почти нет сомнений, что у неё есть доказательства брака. Вероятно, она попытается предъявить их, как только выйдет на свободу.

— Больше она ничего от меня не получит, — угрюмо произнёс Дэйкр.

В поведении другого было нечто, усмирявшее его ярость, делавшее её бесплодной и даже в какой-то степени смешной.

— Я думаю не о тебе, — сказал Монк с почти жестокой холодностью. — Ты не единственный, кого это касается. Но факт остаётся фактом: эта женщина — твоя жена. Раз уж я всё знаю, можешь с таким же успехом сказать правду.

Дэйкр сердито дёрнул головой, точно бык, но подчинился.

— Ну ладно, раз уж тебе так необходимо, полагаю, когда-то она ею была. Она поймала меня, когда я был двадцатиоднолетним мальчишкой. Уже тогда она была дрянью, и я быстро это понял. Я мог бы развестись с ней десяток раз, но брак был тайным, и я не хотел, чтобы мои родные узнали. Последнее известие о ней было таким: её имя значилось среди утонувших при крушении лайнера, шедшего в Америку. Это случилось лет шесть назад, а то и больше. Я был счастлив, что избавился от неё. Считал её смерть одной из величайших удач в жизни. А теперь — будь она проклята! — яростно закончил он. — Она снова воскресла!

С этими словами он взглянул на Монка, почти словно ища сочувствия. Но лицо Монка оставалось непроницаемой маской. Он не произнёс ни слова.

Через мгновение Дэйкр продолжил:

— С тех пор как мы расстались, прожив вместе всего шесть недель, я считал себя свободным. Любой мужчина считал бы так же. Это было просто мимолётное увлечение. Бог знает, почему я оказался таким дураком и женился на ней, разве что в те дни у меня были возвышенные представления о чести, вот я и попался. Она никогда не считала наш брак обязательством — так какого же чёрта должен был считать его таковым я?

Он говорил с негодованием человека, имеющего все основания жаловаться.

— С тех пор твои представления о чести несколько изменились, — с горьким цинизмом заметил Монк.

Дэйкр слегка поморщился.

— Я не претендую на исключительность. Но утверждаю, что брак не даёт женщине права разрушить жизнь мужчины. Сейчас у неё на меня не больше прав, чем у человека на Луне. Если она попытается заявить о них, быстро убедится в своей ошибке.

Он понемногу приходил в себя, и в голосе уже слышался отголосок привычного самодовольства.

— Впрочем, нет причин думать, что она станет это делать, — прибавил он. — Она прекрасно знает, что ничего не выиграет. Твой брат, похоже, имеет лишь смутное представление об этом деле. Напиши ему, что Дэйкр, которого он имеет в виду, умер. А твой сослуживец принадлежит к другой ветви семьи. Это должно всех удовлетворить, и никакого особенного вреда не будет, верно?

Последнее слово он произнёс с осторожной, обезоруживающей улыбкой. Он не вполне был уверен в своём собеседнике, но ему казалось, что даже Монк должен понимать полную бессмысленность скандала на нынешней стадии. Дело зашло так далеко, что оставался лишь один выход: молчание с его стороны и одна-две благоразумные лжи со стороны Монка. Он не видел, как тот мог бы отказать ему в столь незначительной услуге. Ведь, как он сам только что заметил, дело касалось не одного Дэйкра.